Ответ на пост «Чёрный мечник» - Первая глава

Они бежали, пока хватало сил.

Лес вокруг будто сдвинулся — деревья стояли слишком близко, ветки хлестали по лицу, корни лезли под ноги, норовя сбить с тропы. Сергий спотыкался на каждом шагу, но Мечник тащил его вперед, не давая упасть.

— Стой... — выдохнул наконец монах, хватая ртом воздух. — Не могу... больше...

Мечник остановился. Прислушался.

Погони не было. Только тишина — густая, ватная, давящая на уши. Даже птицы не кричали. Даже ветер не шумел в кронах.

— Передохни, — разрешил он. — Но недолго.

Сергий опустился на поваленное дерево, вытер пот с лица. Руки дрожали — после той схватки с тварями дрожь никак не проходила. Он посмотрел на Мечника: охотник стоял, вслушиваясь в тишину, и лицо его было серым от усталости и потери крови.

— Рана, — сказал Сергий. — Давай перевяжу.

— Потом.

— Сейчас. Истекешь кровью — кто меня до города доведет?

Мечник хотел возразить, но передумал. Сел на землю, стянул с плеча окровавленный плащ. Рана была глубокой — волчьи зубы порвали не только кожу, но и мясо под ней.

Сергий достал из котомки чистое полотно, оторвал длинную полосу. Руки его, только что дрожавшие от страха, сейчас двигались уверенно и бережно — сказывалась монастырская выучка, где лечить братию учили с малых лет.

— Крепко же тебя, — бормотал он, промывая рану водой из фляги. — Как ты вообще стоял, с таким-то...

— Привык, — Мечник даже не поморщился, когда Сергий затягивал повязку. — Не такое бывало.

— Где?

— Везде. — Мечник поднялся, проверил, как сидит перевязка. — Идем. Надо успеть до темноты.

Сергий хотел спросить — куда? До города было еще далеко, а солнце уже клонилось к закату. Но спрашивать не стал. Просто пошел следом.

Они прошли еще с версту, когда лес начал редеть.

Сергий сначала обрадовался — открытое пространство, небо над головой, можно идти быстрее. Но радость длилась недолго.

За деревьями открылась поляна. Большая, ровная, с остатками изгороди по краям. А на поляне — деревня.

Сергий остановился как вкопанный.

Избы стояли целыми — бревенчатые стены, крытые дранкой, резные наличники, даже горшки на плетнях висели. Но в этих избах никто не жил. И никогда уже не будет жить.

Потому что посреди улицы, прямо на дороге, стояли люди.

Они застыли в разных позах — кто бежал, кто падал, кто тянул руки к небу. И все они были серыми. Серыми, как камень. Или как старая, высохшая древесина.

— Господи Иисусе... — прошептал Сергий и перекрестился.

Мечник шагнул вперед, подошел к ближайшей фигуре. Это была женщина. Молодая, в сарафане, с растрепанной косой. Она застыла на бегу — одна нога впереди, руки выброшены вперед, будто защищалась от кого-то. Лицо ее застыло в крике, и в этом крике замерло все — глаза, рот, даже морщинки на лбу.

Мечник коснулся руки.

Камень. Холодный, шершавый, настоящий камень.

— Это не люди, — сказал он, хотя знал, что люди. Были.

— А кто? — голос Сергия дрожал.

— Жертвы. Те, кого взяла земля. Или лес.

Он пошел дальше, между застывшими фигурами. Вот старик с клюкой — замер, опираясь на посох. Вот дети — трое, вцепились друг в друга, лица в камне, но видно — плакали. Вот собака — застыла у ног хозяина, оскалив каменную пасть.

— Сколько же их и все как жена праведника Лота — Сергий шел, считая про себя, и сбился после двадцати.

— Вся деревня, — ответил Мечник. — От мала до велика. Никто не ушел.

Он остановился в центре села, у колодца. Вода в колодце была черной, неподвижной, и пахло оттуда гнилью — сладко, приторно, тошнотворно.

— Что это было? — спросил Сергий. — Божья кара?

— Не Божья, — Мечник покачал головой. — Та, что не терпит, когда люди живут там, где ей положено жить.

Он огляделся. Взгляд его упал на край поляны, где лес начинался снова. Там, между двумя огромными елями, что-то темнело.

— Смотри, — указал он.

Сергий присмотрелся. Там, в тени деревьев, стояла фигура. Человек? Нет, выше, шире, с неестественно длинными руками. И вроде бы не двигалась, но когда Сергий смотрел на нее, ему казалось, что она приближается.

— Что это?

— Хозяин, — Мечник положил руку на меч. — Тот, кто это сделал и тот кто нас сюда завёл.

Фигура шагнула из тени.

Он вышел на свет, и Сергий понял: человека здесь нет.

Существо было ростом в две сажени, худое, скрученное, как старое дерево. Кожа его походила на кору — серая, в трещинах, с наростами и лишайниками. Вместо волос из головы торчали сухие ветки, вместо пальцев — узловатые корни. Глаза горели зеленым болотным светом, и в них не было ни злобы, ни доброты — только древний, равнодушный голод.

— Леший, — выдохнул Сергий.

— Он самый, — Мечник вытянул меч. — Только не простой. Слуга того, кто внизу.

Леший остановился в десяти шагах. Склонил голову набок, рассматривая их. Потом заговорил — голос его скрипел, как старые ветки на ветру:

— Чую... чую метку... Ты оттуда... От Низового...

— Я сам по себе, — ответил Мечник.

— Нет своих... Все Его... Все под Ним... — Леший повел рукой, указывая на застывшие фигуры. — Эти тоже Его... Не хотели кланяться... Не хотели жертв давать... Теперь стоят... Хорошо стоят...

— Убирайся в лес, — Мечник шагнул вперед. — Пока цел.

Леший засмеялся. Смех его был страшен — сухой, трескучий, от него мороз по коже драл.

— Цел? Я цел... А ты... ты скоро сломаешься... Все ломаются... Под Ним...

Он поднял руку, и земля ожила.

Из-под ног, из мерзлой почвы, поползли корни. Тонкие, как змеи, и толстые, в руку толщиной. Они тянулись к людям со всех сторон — из-под застывших фигур, из-под изб, из леса. Казалось, вся земля вокруг пришла в движение.

— Отче, — Мечник говорил быстро, не оборачиваясь. — Помнишь, как ты тварей гнал?

— Молитвой?

— Ей самой. Читай. Громко. А я займусь этим.

И Мечник бросился вперед.

Черный клинок описал дугу, рубя корни на пути. Они лопались, брызгая белым соком, похожим на сукровицу, но на их место тут же лезли новые. Мечник прорывался к Лешему, а корни хлестали его по ногам, по рукам, по лицу, пытаясь оплести, связать, утянуть в землю.

— Слабый... — заскрипел Леший. — Слабый, как все...

Корни тем временем добрались до Сергия.

Монах стоял посреди мертвой деревни, сжимая в руке топор, и читал — громко, в голос, захлебываясь словами:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его...

Корни натыкались на невидимую стену, отшатывались опадая, шипели, но лезли снова. Один прорвался ближе, обвил ногу — Сергий ударил топором, перерубил, и обрубок брызнул соком. Но на его место тут же полезли новые, тоньше, быстрее, злее.

— Яко исчезает дым, да исчезнут...

Мечник тем временем рубился с Лешим. Тот был быстр — неестественно быстр для такого огромного тела. Уклонялся, петлял, бил со всех сторон сразу. Но главное — он не давал подойти к Сергию, отрезал Мечника от монаха стеной живых корней.

— Брось его... — шипел Леший. — Брось и уходи... Он все равно умрет... Все умрут... А ты останешься... Ты наш...

— Я ничей! — заорал Мечник и рубанул со всей силы.

Клинок вошел в бок Лешего, разрубил кору, погрузился вглубь. Но вместо крови оттуда хлынула какая-то труха, смешанная с черной жижей, и рана тут же затянулась.

— Не взять меня железом... — засмеялся Леший. — Не взять меня огнем... Я — лес... Лес вечен...

В этот момент сзади раздался крик Сергия.

Мечник обернулся и увидел: корни оплели монага по пояс, тащили его в землю. Сергий отбивался топором, рубил, но их было слишком много — они лезли из каждой щели, из каждой тени.

— Отче! Читай! — заорал Мечник.— Читай, твою мать!

— ...и знаменующихся крестным знамением... — Сергий давился словами, но читал, читал, и корни плавились, отваливались, не выдерживая силы молитвы. Корни вокруг монаха корчились, чернели, сохли на глазах.

Мечник отсек одну из лап Лешешу, тот как будто моргнул всем телом и очутился в десяти шагах, глядя на него своими зелеными глазами. И улыбался.

— Хорошо... хорошо дерешься... — проскрипел он. — Но Низовой все равно тебя достанет... Он ждет... Давно ждет...

— Передай ему, — Мечник шагнул вперед, — что я приду сам. Когда захочу. А не когда позовет.

Он поднял меч. И Клеймо на затылке вспыхнуло снова — болью, силой, древней злостью.

Черный клинок засветился. Тускло, едва заметно, но засветился.

Леший попятился. Впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Это... это не твое... Это Его сила... Ты крадешь Его силу...

— Моё, — ответил Мечник. — Теперь моё.

И рубанул.

Удар пришелся в пустоту — Леший исчез, растворился в воздухе, как туман. Только ветки затрещали в глубине леса, да эхо его скрипучего смеха еще долго металось между деревьями.

Корни тоже исчезли. Втянулись в землю, будто их и не было.

Мертвая деревня снова замерла в своем каменном сне.

Сергий опустился на землю. Руки его дрожали так сильно, что он не мог удержать даже крест.

— Господи... Господи... — шептал он. — Что это было? Что это было?

— Леший, — Мечник убрал меч, скривившись прижал руку к окровавленной повязке и присел рядом. — Слуга Змея. Хранитель этих мест. Он... он не простой. Очень старый. Очень сильный.

— А вы? — Сергий поднял на него глаза. В них был страх. Не перед Лешим — перед Мечником. — Вы... ваш меч... он светился. И то, что с корнями... Вы...

— Я не знаю, что я, — перебил Мечник. — Правда. Не знаю. Знаю только, что меня отметили в детстве. И что эта метка иногда дает силу. А иногда — отнимает. И что я ненавижу ее больше всего на свете.

Он помолчал.

— Если боишься — уходи. Я пойму.

Сергий долго смотрел на него. Потом перевел взгляд на застывших людей, на пустые избы, на темный лес за поляной.

— Боюсь, — сказал он тихо. — Очень боюсь. Но уйти... уйти сейчас — значит предать. И вас, и их, — он кивнул на каменные фигуры. — Я обещал записывать правду. Вот она — правда. Леший. Мертвая деревня. И вы... с вашей силой. Я должен это записать.

Он достал тетрадку. Руки все еще дрожали, но он заставил себя писать.

В лето 7055, ноября в 9 день. Нашли мы деревню мертвую близ леса. Все люди в ней окаменели, на бегу, на ходу, кто как жил. И был там Леший, хозяин лесной, страшный видом, и говорил он о Низовом, что под землей живет. И бился с ним Мечник, и меч его светился силой неведомой, и корнями Леший повелевал, но молитва и меч одолели. И понял я, что спутник мой не простой человек, а отмеченный той силой. Но не бесовской ли? Не знаю. Господи, вразуми и помилуй.

Он спрятал тетрадку, поднялся.

— Я с вами, — сказал он. — До конца.

Мечник кивнул.

— Тогда идем. Надо спешить в город. И до того, как Леший приведет подмогу.

Они пошли через мертвую деревню, между каменными людьми, которые навсегда застыли в своем последнем крике. Солнце садилось за лесом, тени становились длиннее, и в каждой тени чудилось движение.

На околице, у последней избы, Сергий остановился.

— Мечник, — позвал он.

Тот обернулся.

— Вы сказали, что придете к Низовому сами. Это правда?

Мечник посмотрел на лес. На темнеющее небо. На застывшую деревню.

— Правда, — ответил он. — Потому что он прав. Мне от него не уйти. Метка ведет. Всегда вела. Но я хочу сам выбрать время. Сам выбрать место. А не ждать, пока он пошлет своих слуг.

— И когда?

— Скоро. Очень скоро.

Они вышли на дорогу, ведущую к городу. Впереди, за поворотом, уже угадывались огни Чернограда — редкие, тусклые, но такие живые после мертвой деревни.

— Знаешь, отче, — сказал Мечник, не оборачиваясь. — Я ведь никогда не спрашивал, зачем ты это делаешь. Правду записывать. Кому она нужна?

Сергий подумал.

— Может, никому. Сейчас — никому. Но пройдет сто лет, двести. Люди забудут, что здесь было. Начнут строить заново, пахать землю, растить детей. А правда останется. В моей тетрадке. И если тварь вернется — а такие твари всегда возвращаются — кто-то прочтет и поймет, с чем имеет дело.

— Ты веришь, что через двести лет кто-то будет читать твои записи?

— Верю, — просто ответил Сергий. — Потому что иначе зачем все это?

Мечник ничего не сказал, и лишь хмыкнул.

Ответ на пост «Чёрный мечник» - Первая глава

Продолжение поста «Чёрный мечник» - Вторая глава.

Продолжение поста «Чёрный мечник» - Третья глава

Мечник падал долго.

Ступени кончились сразу, едва он шагнул под каменную арку, и дальше была только темнота и скользкий спуск по глине, перемешанной с чем-то мягким, податливым, противно чавкающим под ногами. Несколько раз он пытался зацепиться за стены, но руки скользили по влажному камню, покрытому слизью. Тогда он просто сгруппировался, как учили когда-то, и позволил темноте нести себя вниз.

Падение кончилось внезапно — ноги ударились о твердое, колени подогнулись, и он покатился кубарем, пока не врезался спиной в каменную стену.

Несколько мгновений он лежал, приходя в себя. Дышалось здесь тяжело — воздух был спертый, влажный, с привкусом гнили и еще чего-то металлического, отчего свербило в носу. Вокруг — ни звука, только где-то далеко-далеко капала вода. И еще один звук, ритмичный, глубокий — тук... тук... тук...

Сердце.

Мечник поднялся на ноги, нащупал меч — клинок был на месте, слава богам, которым он не молился. Достал из-за пазухи трут и кресало, высек искру, зажег небольшой факел, припасенный еще наверху.

Свет вырвал из тьмы кусок каменного мешка.

Он стоял в пещере. Не природной — рукотворной. Стены были обтесаны грубо, но явно человеческими руками, и на них, на сколько хватало света, тянулись рисунки. Выбитые в камне, выцарапанные, выжженные — древние, страшные, непонятные.

Мечник подошел ближе, поднес факел.

Первое, что он увидел — змея. Огромного, длинного, обвивающего весь рисунок кольцами. Голов у змея было три, и каждая смотрела в свою сторону: одна — на солнце, вторая — на луну, третья — прямо на смотрящего, и в глазах ее была черная пустота.

— Три головы, — прошептал Мечник. — Горыныч, значит. Не врут сказки.

Дальше шли другие рисунки. Люди в звериных шкурах пляшут вокруг змея. Люди приносят жертвы — маленькие фигурки, похожие на детей, лежат у подножия каменного идола. Люди падают ниц, а змей раскрывает пасти, и из них течет кровь.

— Твори Господи... — начал было Мечник по привычке и осекся.

Здесь Господом не пахло. Здесь пахло совсем другим.

Он пошел дальше, освещая стены. Пещера расширялась, превращаясь в огромный зал. Свод терялся где-то вверху, во тьме, а в центре зала возвышалось Капище.

Мечник видел языческие капища раньше — в Киевской земле, в лесах под Новгородом, даже в диких степях, где кочевники ставили своих каменных баб. Но такого не видел никогда.

Это было существо, сросшееся с камнем.

Из пола поднимались корни — толщиной в человеческое тело, а то и в два тела. Они переплетались, уходили в стены, в потолок, свисали оттуда, как змеи, готовые упасть на голову. Но это были не просто корни — они пульсировали. Медленно, ритмично, в такт тому самому тук-тук-тук, которое Мечник слышал с самого спуска.

Сердце билось здесь.

А в центре переплетения, там, где корни сходились в один узел, что-то темнело. Что-то огромное, бесформенное, покрытое чем-то похожим на кору, но живое — оно дышало, вздымаясь и опадая, и от каждого вздоха по залу проходил гул.

Мечник шагнул ближе.

И замер.

Из темноты, из-за сплетения корней, на него смотрели. Глаз. Один, огромный, с вертикальным зрачком, как у змеи. Он не мигал, не двигался — просто смотрел. И в этом взгляде не было ни злобы, ни голода, ни даже интереса. Только древнее, холодное знание: ты пришел. я ждал. я всегда жду.

— Здравствуй, — сказал Мечник вслух. Голос прозвучал глухо, как в могиле. — Я за тобой.

Глаз моргнул. Медленно, тяжело, веко, похожее на кусок коры, опустилось и поднялось.

И земля под ногами дрогнула.

******

Сергий услышал крик и замер.

Крик оборвался быстро, но эхо еще долго металось между деревьями, и монаху казалось, что кричат со всех сторон сразу. Он вскочил с кочки, подбежал к краю болота, вглядываясь в туман.

— Мечник! — заорал он что есть силы. — Мечник!

Тишина.

Только сердце под землей забилось чаще — Сергий чувствовал это пятками, спиной, каждой клеточкой тела. Земля пульсировала, будто по ней гнали кровь по огромным жилам.

— Господи, спаси и сохрани раба Твоего... — зашептал Сергий, крестясь. — И меня, грешного, помилуй...

Он вернулся на кочку, сел, обхватил колени руками. Страх душил, подкатывал к горлу тошнотой, но где-то глубоко внутри, под страхом, жило другое чувство — долг. Он обещал записывать. Он обещал рассказать.

Рука потянулась к тетрадке.

«Мечник ушел под землю. Был крик. Теперь тихо, но земля дрожит. Я боюсь. Но я остаюсь. Ибо...»

Он не дописал. Потому что из тумана, со стороны болота, донесся звук.

Шаги.

Кто-то шел по воде, не проваливаясь, не хлюпая, — шел, будто посуху. Медленно, тяжело, с остановками. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза.

Сергий поднял голову.

Из тумана выходила фигура.

Сначала он подумал — Мечник вернулся. Та же походка, тот же рост, тот же плащ. Но когда фигура приблизилась настолько, что можно было разглядеть лицо, Сергий понял: нет.

Это был Мечник. Но не тот, который ушел.

Тот Мечник был живым — усталым, мрачным, но живым. Этот... этот же был мертв.

Глаза его закатились, оставив только белки. Изо рта текла черная жижа. Кожа на лице посерела и сморщилась, как у утопленника, пролежавшего в воде неделю. Но он шел. Шел прямо на Сергия.

— Господи Иисусе... — прошептал монах и попятился.

Мертвый Мечник остановился в трех шагах. Голова его дернулась, хрустнув шейными позвонками, и рот открылся. Оттуда вырвался звук — не голос, а скрежет, будто камнем по стеклу:

— Уйди... Пока... Не поздно...

Сергий смотрел на это существо, и в голове билась только одна мысль: это не он, это навье, это подделка, это бесовское наваждение. Но как узнать наверняка? Как отличить?

Рука сама собой взлетела для крестного знамения.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа... — начал Сергий, но договорить не успел.

Мертвый Мечник зашипел, отшатнулся, и кожа на его лице пошла волдырями, будто от ожога. Он закричал — по-настоящему, человеческим голосом, полным боли, и это было страшнее всего.

— Не надо! — заорал он, пятясь. — Не крести, не надо, я уйду, я уйду...

И исчез в тумане так же быстро, как появился.

Сергий стоял, тяжело дыша. Рука, сотворившая крест, дрожала мелкой дрожью.

— Наваждение, — прошептал он. — Бесовское наваждение. Господи, дай сил...

Он обернулся к болоту. Туман там сгустился настолько, что не видно было даже камней. Но звук — тук-тук-тук — стал громче. Или это просто казалось от страха?

Сергий достал тетрадку, хотел записать и это, но пальцы не слушались. Тогда он просто упал на колени и начал читать псалмы. Все подряд, какие помнил. Громко, в голос, чтобы заглушить этот проклятый стук.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится... Речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него... Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна...

Слова лились, и вместе с ними уходил страх. Ненадолго, но уходил. Давая силы ждать дальше.

*****

Глаз смотрел долго. Мечник стоял не двигаясь, боясь сделать лишнее движение. Он знал: в таких местах любое движение может стать последним.

Потом глаз моргнул еще раз и исчез. Просто растворился в темноте, будто его и не было.

Мечник выдохнул.

— Ну, здравствуй, старая, — сказал он, обращаясь неизвестно к кому. — Показалась и спряталась. Боишься?

Тишина ответила ему гулом. Где-то в глубине пещеры что-то заскрежетало, зашуршало, будто огромное тело меняло положение.

Мечник двинулся вперед, обходя корни. Они тянулись к нему — он видел краем глаза, как мелкие отростки шевелятся, пытаясь коснуться плаща, сапог, но касаться не смели. Будто ждали команды.

— Повеления они ждут, — пробормотал он. — Ну давай, командуй. Посмотрим, что будет.

В центре зала, там, где корни сплетались в алтарь, на полу что-то лежало.

Мечник подошел ближе и увидел: тела. Не одно — десятки. Мужчины, женщины, даже дети. Они лежали в странном порядке — кругом, головами к центру, ногами наружу. Все мертвые, все иссохшие, будто из них выпили всю жизнь. Но не сгнившие — кожа туго обтягивала кости, лица застыли в гримасах ужаса.

Он перешагивал через тела, стараясь не наступать, но это было трудно — они лежали вплотную. Под ногой хрустнула кость, и Мечник замер, ожидая реакции.

Ничего.

Только сердце билось громче, быстрее, нетерпеливее.

Он дошел до центра круга. Там, на небольшом возвышении, лежало самое страшное.

Ребенок. Девочка лет десяти. Она не была иссохшей, как остальные — она будто спала. Щеки розовые, губы чуть приоткрыты, ресницы длинные. Только на лбу — знак. Три корня, сплетенных вместе.

Мечник опустился на колено, протянул руку, коснулся щеки.

Теплая.

Живая.

Девочка открыла глаза.

— Ты пришел, — сказала она. Голос был тихий, спокойный, совсем не детский. — Я тебя ждала. Мы все тебя ждали.

Мечник отшатнулся, выхватывая меч.

— Ты кто?

— Я — голос, — девочка села, поправила платьице — белое, чистое, будто только что надетое. — Голос Того, Кто внизу. Он спит, но я говорю за Него. Он давно хотел с тобой поговорить. С тех самых пор, как поставил на тебя метку.

Рука Мечника невольно дернулась к затылку. Клеймо жгло нестерпимо.

— Я не ношу его метку, — процедил он сквозь зубы.

— Носишь. И всегда носил. Пол сотни лет назад, когда земля разверзлась, всё началось. Помнишь? — девочка склонила голову набок, и в ее глазах мелькнуло что-то древнее, нечеловеческое. — Ты думал, это сон? Нет, это была явь. Ты не упал вниз, но ты видел Его. Он коснулся тебя. И отпустил, как отускал многих и до и после тебя. Чтобы вы росли. Чтобы стали сильными. Чтобы однажды вернулись.

— Зачем? — голос Мечника сел.

— Чтобы занять свое место. — Девочка встала, подошла к нему вплотную. От нее пахло цветами — нежным, полевым запахом, невозможным здесь, в этой могиле. — Он стар. Он устал. Ему нужны новый носители Новый голос. Новый...

— Нет.

Меч описал дугу раньше, чем Мечник понял, что делает. Черный клинок вошел в тело девочки, пронзил насквозь, вышел из спины. Ни крови. Ни звука.

Девочка посмотрела на торчащий из груди меч, потом на Мечника. Улыбнулась.

— Глупый, — сказала она ласково. — Разве можно убить голос? Голос живет, пока живет Тот, кто говорит.

Она шагнула назад, сама снимая себя с меча. Рана затянулась мгновенно.

— Ты придешь к Нему сам, — продолжала она. — Добровольно. Потому что выбора нет. Потому что метка зовет. Потому что здесь твой дом. Здесь ты родился. Здесь ты умрешь. И здесь воскреснешь — настоящим.

Земля под ногами дрогнула снова. Сильнее. Корни зашевелились, поползли к Мечнику со всех сторон.

— Возвращайся, ты еще не готов. Твое сердце должно принять пустоту, иначе ты сломаешь сосуд, — сказала девочка. — Иди и подумай. Твой друг наверху ждет. И скоро к нему придут гости. Если успеешь — спасешь. Если нет — что ж, еще одна жертва. Ему все равно нужны жертвы.

Она щелкнула пальцами.

И Мечник провалился в темноту.

****

Сергий читал псалмы, когда болото взорвалось словно в него кинули пуд порохового зелья.

Вода взметнулась вверх фонтаном, брызги долетели до самого берега, окатив монаха ледяной жижей. Из центра фонтана, из самого жерла, вылетело тело — перекувырнулось в воздухе и рухнуло в прибрежные кусты.

Сергий бросился туда.

Мечник лежал на спине, глядя в небо. Глаза открыты, дышит тяжело, но дышит. Живой.

— Мечник! — Сергий упал рядом, заглянул в лицо. — Мечник, вы живы!

Охотник повернул голову и его вырвало черным. Взгляд его был мутным, непонимающим. Потом сфокусировался.

— Отче... — прохрипел он сплевывая. — Ты... ты как?

— Я-то ничего, — Сергий помог ему сесть. — А вот вы... Господи, что там было? Я крик слышал, думал, конец вам...

— Почти конец, — Мечник ощупал себя, проверяя, все ли цело. — Почти... Слушай, отче. Надо уходить. Быстро. В город.

— А что в городе?

— Не знаю. Но то, что я там потревожил... оно не останется внизу. Оно пошлет своих слуг. Люди в городе в опасности.

Мечник с трудом встал, опираясь на Сергия. Тело слушалось плохо, после падения и разговора с девочкой ноги дрожали, а в голове шумело. Но мысль о том, что твари могут выйти к городу, гнала его вперед сильнее любого кнута.

Они сделали несколько шагов к тропе, ведущей из леса, и тут Сергий замер.

— Мечник... — голос его сел до шепота. — Мечник, глядите...

Из леса, со всех сторон, из-за деревьев, из кустов, из предвечерней мглы на них смотрели глаза. Много глаз. Желтых, горящих, немигающих.

Волки выходили из темноты бесшумно, будто тени. Крупные, худые, с впалыми боками — голодные. Но не это было страшным. Страшным было то, что шерсть на них висела клочьями, обнажая серую, местами черную кожу. Что из пастей текла густая слюна, смешанная с чем-то темным. Что глаза у них были не волчьи — в них не было ни звериной злобы, ни охотничьего азарта. В них была пустота.

Мертвые глаза.

— Нежить, — выдохнул Мечник, выхватывая меч. — Они чуют. Чуют, что я был там. Идут по следу.

Волки не рычали. Они молчали — и это молчание было страшнее любого воя. Только слышно было, как когти скребут по земле, да как дышат десятки глоток — хрипло, булькающе, будто у каждого в горле стояла вода.

— Отче, — Мечник говорил быстро, не оборачиваясь. — Вставай за мою спину. И молись. Если успеем прорваться к городу — там стены, там люди. Здесь...

Он не договорил. Первый волк прыгнул.

Мечник встретил его черным клинком — рассек в воздухе, отбросил в сторону. Тварь рухнула, дернулась и затихла. Но на ее место тут же выступили две.

— Господи Иисусе, — зашептал Сергий, пятясь к Мечнику. — Господи Иисусе, спаси и сохрани...

Волки наступали медленно, смыкая кольцо. Их было не меньше двух десятков. Может, три.

— Не дойдем, — сказал Мечник спокойно, будто о погоде. — Слишком много.

Он шагнул вперед, рубанул еще одного, ушел от броска третьего, но край плаща все-таки попал в чью-то пасть — ткань затрещала, и Мечника дернуло назад. Он удержался на ногах, развернулся, вогнал клинок в волчью шею.

— Я задержу их, — крикнул он Сергию. — Беги к городу. Беги!

— Не побегу, — ответил Сергий.

И шагнул вперед, вставая рядом с Мечником.

В руке у монаха был топор, что он нес в котомке все эти дни. Дрожащей рукой он поднял его над головой.

— Я затем и шел, — сказал он, глядя на приближающихся тварей. — Чтобы записать. Но если не судьба — так хоть умру с тобой, а не подставив шею.

Мечник хотел что-то сказать, но не успел.

Волки бросились разом.

Их было слишком много — Мечник рубил одного, второго, третьего, но они лезли со всех сторон. Сергий отмахивался топором, читая молитву — громко, в голос, захлебываясь словами:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его...

Краем глаза Мечник видел, как от этих слов волки на миг замирают, будто натыкаются на невидимую стену. Но только на миг.

— Яко исчезает дым, да исчезнут...

Один волк прорвался ближе, щелкнул зубами у самой ноги Мечника — черный клинок опустился, разрубил хребет.

— Яко тает воск от лица огня...

Сергий споткнулся, упал на колено, но не перестал читать. Двое волков рванули к нему, и Мечник прыгнул между ними, принимая удары на себя.

— Отче! Не останавливайся!

— ...тако да погибнут беси от лица любящих Бога...

И в этот момент случилось то, чего Мечник не ожидал.

Клеймо на затылке взорвалось болью. Такой сильной, что перед глазами поплыли красные круги. Но вместе с болью пришло другое — сила. Она текла откуда-то изнутри, из самой глубины, заполняя руки, ноги, клинок.

Мечник закричал — не от боли, но от ярости — и рубанул так, как никогда раньше.

Черный клинок прошел сквозь трех волков разом. Рассек их, как нож масло. И от этого удара по лесу пошла волна — невидимая, но ощутимая. Деревья застонали, опавшая листва взметнулась с земли, и все оставшиеся твари разом отшатнулись, заскулили, поджали хвосты.

Секунду они стояли, глядя на Мечника немигающими пустыми глазами. А потом развернулись и бросились прочь — в темноту, в лес, подальше от этого места.

Тишина.

Только тяжелое дыхание двоих людей.

Сергий поднялся с колен, глядя на Мечника. Тот стоял, опираясь на меч, и по лицу его тек пот — и кровь из разодранного плеча.

— Что это было? — прошептал Сергий.

Мечник покачал головой. Он и сам не знал. Только чувствовал, как Клеймо на затылке пульсирует в такт сердцу — медленно, тяжело, будто напоминая: я здесь. я с тобой, ты мой.

— Потом, — сказал он хрипло. — Потом расскажу. Если сам пойму. А сейчас — бегом. Пока они не вернулись.

За спиной остался лес, полный мертвых волков и живых тайн. Впереди — город, где колокол бил не переставая.

Продолжение поста «Чёрный мечник» - Вторая глава.

Ответ на пост «Чёрный мечник» - Первая глава

Лес встретил их тишиной.

Не той тишиной, какая бывает в осеннем лесу, когда птицы уже улетели, а звери затаились перед зимой. Здесь было тихо так, будто сам воздух замер, боясь дышать. Даже шаги по прелой листве звучали глухо, будто земля нехотя принимала чужие следы.

Сергий оглянулся. Город скрылся за первым же поворотом тропы, и теперь со всех сторон были только деревья — старые ели с обвисшими лапами, голые березы, похожие на скелеты, осины, дрожащие последними листьями. Небо сквозь ветви казалось серой тканью, которую кто-то неаккуратно порвал на лоскуты.

— Давно вы охотой промышляете? — спросил Сергий, чтобы нарушить молчание.

— Давно.

— И много... тварей разных встречали?

— Много.

Сергий вздохнул. С этим человеком было трудно разговаривать. Слова из него приходилось вытягивать клещами, а ответы получались короткими, как удары плети. Но летописец в Сергии пересилил страх и обиду.

— А самую страшную какую помните? — не отставал он. — Ну, чтобы до сих пор в памяти стояла?

Мечник остановился. Так резко, что Сергий едва не налетел на него.

— Самую страшную, — повторил охотник, не оборачиваясь. — Я ее еще не встретил. Но чую — близко.

И пошел дальше.

Сергий перекрестился и зашагал следом.

Через час ходьбы лес начал меняться.

Сначала Сергий подумал, что ему мерещится. Деревья стали выше — намного выше, чем те, что росли у города. Их стволы в три обхвата тянулись к небу, а кроны смыкались так плотно, что даже серый свет едва пробивался сквозь них. Воздух сделался холоднее и влажнее, пахло прелью и еще чем-то — сладковатым, приторным, как от перестоявшихся грибов.

— Здесь не рубят, — сказал мечник, будто прочитав его мысли. — Вековой лес. Никто не приходит.

— А почему?

— Боятся.

Тропа, по которой они шли, давно исчезла. Мечник двигался уверенно, будто видел дорогу в этой тьме, а Сергий просто старался не отставать. Несколько раз ему казалось, что между стволами мелькает что-то — тень, или зверь, или просто игра света. Но когда он поворачивал голову, там никого не было.

— Отче, — неожиданно спросил мечник. — Ты в чудеса веришь?

Сергий опешил. За весь день охотник впервые обратился к нему сам.

— В чудеса? — переспросил он. — Как не верить? Господь наш Иисус Христос воду в вино превратил, слепых исцелил, мертвых воскресил...

— Я не про те чудеса. Я про другие. Про те, что от Бога не идут.

Сергий замолчал. Он понял, о чем речь.

— Всякое чудо — от Бога, — сказал он осторожно. — А если не от Бога — то не чудо, а бесовское наваждение. С ним бороться надо.

— А если наваждение сильнее тебя? Если оно как дождь или снег? Тоже бороться?

Мечник обернулся. В полумраке его лица было не разглядеть, только глаза блеснули странно — будто отразили свет, которого не было.

— Тогда, — ответил Сергий, — тогда надо понять. Понять и записать. Чтобы другие знали.

— Другим это не нужно, — мечник отвернулся. — Другим нужно, чтобы корова доилась и баба рожала. А то, что под землей шевелится... им лучше не знать.

— А вы? — Сергий вдруг осмелел. — Вы знаете. И живете с этим.

— Я не живу. Я существую.

И снова пошел вперед, оставляя Сергия наедине с его мыслями и страхами.

К вечеру они вышли к поляне.

Сергий сначала обрадовался — после лесного полумрака открытое пространство показалось спасением. Но радость длилась недолго.

Поляна была мертвой.

Трава здесь не росла — только серая плесень покрывала землю пятнами, будто лишайник на больной коже. В центре поляны торчал огромный валун, серый, с рыжими прожилками, и от него во все стороны тянулись глубокие борозды — будто кто-то тащил по земле тяжелые цепи. Или корни. Огромные корни, которые вросли в камень и пытались его утащить под землю.

— Твори Господи волю Свою, — прошептал Сергий и перекрестился.

Мечник подошел к валуну, провел рукой по бороздам.

— Свежие, — сказал он. — Недели две, не больше.

— Что это?

— Следы. Того, что здесь было.

— А что было?

Мечник не ответил. Он обошел валун кругом, остановился с другой стороны и долго смотрел на что-то, чего Сергий не видел.

— Иди сюда, — позвал он. — Только не кричи.

Сергий подошел.

За валуном, в небольшом углублении, лежало то, что когда-то было человеком. Теперь это был мешок с костями, обтянутый серой кожей. Одежда истлела так, что нельзя было разобрать ни цвета, ни покроя. Но лицо...

Лицо сохранилось. И смотрело прямо на них.

— Господи Иисусе... — выдохнул Сергий и отшатнулся.

Глаза мертвеца были открыты. И в них застыл такой ужас, какого Сергий не видел никогда — даже на образах Страшного суда. Рот распахнут в беззвучном крике, щеки ввалились, но главное — кожа на лбу была стерта до кости, и на белой кости кто-то выжег знак.

Мечник присел на корточки, разглядывая знак.

— Что это? — Сергий заглянул ему за спину. — Какой-то символ?

Мечник молча сдвинул ворот плаща, обнажая затылок. — Сравни.

Сергий взглянул на черное пятно на шее охотника, потом на выжженную кость на лбу мертвеца. — Они одинаковые...

— Похожи. Но не одинаковы, — Мечник провел пальцем по лбу мертвеца. — Мне жгли здесь, — он ткнул себя в шею, — чтобы связать с силой. Чтобы я был её проводником. А ему... — он поворошил обугленную плоть на лбу, — ему выжгли печать. Чтобы отметить жертву.

— Зачем?

— Чтобы я увидел. — Мечник встал, вытер руки о плащ. — Они знают, что я приду. Они оставили его здесь специально. Это послание: «Твой черед следующий».

Сергий похолодел. — Кто они?

— Те, кто сделал меня таким. И теперь они решили, что я слишком долго жил.

— Отец Никодим, — прошептал Сергий. — Это он. Старец, про которого я тебе читал. Господи, упокой душу раба Твоего...

— Не упокоится, — мечник присел на корточки, разглядывая знак. — Пока тот, кто это сделал, жив — не упокоится. Видишь? — он указал на грудь мертвеца. — Сердце вырезано. Аккуратно так, будто ножом. Жертва.

— Кому?

— Тому, кто под землей.

Мечник встал, вытер руки о плащ.

— Хоронить некогда. Да и не надо — земля здесь не примет. Пойдем дальше.

— Куда? — Сергий все еще не мог отвести взгляд от мертвых глаз.

— Туда, откуда он пришел. Или откуда его принесли. Следы должны быть.

— А ночь? Ночь скоро. В лесу ночью...

— В лесу ночью то же, что и днем. Только виднее, кто тут хозяин.

И мечник решительно направился в противоположный от валуна край поляны, туда, где деревья расступались, открывая узкий проход.

Сергий перекрестился еще раз, прочитал краткую молитву за упокой и, стараясь не смотреть на страшную находку, пошел следом.

Ночь настигла их в распадке между двумя холмами, где протекал ручей — узкий, мелкий, но с удивительно чистой водой. Мечник выбрал это место не случайно: с трех сторон склоны, с четвертой — ручей, значит, подойти незаметно трудно. Костер разжег маленький, почти без дыма, и велел Сергию сидеть тихо и не высовываться.

— А вы? — спросил Сергий, когда охотник собрался уходить в темноту.

— Осмотрюсь. Если услышишь шум — не выходи. Что бы ни случилось.

— Но...

— Сказал — не выходи.

И исчез между деревьями так бесшумно, будто его и не было.

Сергий остался один.

Костер потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на склоны оврага. Вода в ручье журчала однообразно, убаюкивающе. Где-то далеко ухнула сова. Обычные ночные звуки. Нормальные. Такие, как везде.

Но Сергий не мог отделаться от чувства, что за ним наблюдают.

Он оглядывался, вглядывался в темноту, но видел только стволы деревьев да редкие звезды, проглядывающие сквозь тучи. Никого. Ничего.

Тогда он достал из котомки маленькую тетрадку — свою, личную, не монастырскую летопись — и походную чернильницу со стилусом. Писать при свете костра было трудно, но он привык.

В лето 7055, месяца ноября в 8 день. Ушли мы с охотником в лес, что за Черноградом. Нашли тело отца Никодима, убитого неведомо как, со знаком на лбу. Охотник говорит — жертва. Кому? Тому, кто под землей. Он знает больше, чем говорит. Но молчит. Я записываю, что вижу. Ибо если не я, то кто?

Он спрятал тетрадку, когда ветки хрустнули совсем рядом. Рука метнулась к топору, но из темноты вышел мечник.

— Спи, — сказал он. — Я покараулю. Завтра тяжелый день.

— А вы? — спросил Сергий. — Вам тоже отдыхать надо.

— Я отдохну, когда дело сделаю. Спи, отче.

Сергий хотел возразить, но усталость взяла свое. Он завернулся в рясу, подложил под голову котомку и закрыл глаза.

Проснулся он от холода.

Костер почти погас, только угли тлели в золе. Мечника рядом не было. Сергий сел, огляделся — и замер.

На противоположном склоне оврага, среди деревьев, стояла девка.

Молодая, в белом платье, босая. Волосы светлые распущены по плечам. Стояла и смотрела прямо на него.

Сергий протер глаза. Девка не исчезла. Она улыбнулась и поманила пальцем.

— Эй... — позвал Сергий хрипло. — Эй, ты кто? Заблудилась?

Девка не ответила. Только поманила снова и шагнула ближе к ручью.

— Стой! — Сергий вскочил, забыв про страх. — Стой, там вода холодная, простудишься!

Он сделал шаг к ручью — и в этот момент чья-то рука мертвой хваткой сжала его плечо, останавливая.

— Не ходи, — голос мечника. — Это не девка.

Сергий рванулся, но хватка была железной.

— Пусти! Там же человек!

— Там не человек. Смотри.

Мечник поднял с земли головешку, раздул угли и швырнул горящую ветку через ручей.

Ветка упала рядом с девкой. И в свете пламени Сергий увидел.

У девки не было лица.

Точнее, лицо было, но не живое. Оно походило на маску, натянутую на пустоту. Глаза — две черные дыры. Рот — провал. И под платьем, которое колыхалось на несуществующем ветру, ничего не было. Только тьма.

Девка зашипела — не по-человечески, звериным шипением — и отшатнулась в темноту. Ветка погасла.

— Что это? — прошептал Сергий, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Навья, — мечник отпустил его плечо. — Дух умершей, которую не отпели. Или которую убили неправильно. Их здесь много. Они манят путников в болота, в овраги, в звериные норы. Ты бы пошел.

— Я... я думал, она живая...

— Затем и манят. — Мечник подошел к костру, подбросил веток, раздул пламя.

Сергий сел, обхватил плечи руками. Его трясло, хотя от костра уже шло тепло.

— Господи... Господи, прости меня, грешного... Я же поверил... Я же хотел спасти...

— Ты человек, — мечник говорил будто сам с собой. — Люди верят глазам. Потому и гибнут. В этом лесу глазам верить нельзя. Ни глазам, ни ушам. Только чутью. И вере. — Он помолчал. — Твоя вера тебя и спасла.

— Как? — не понял Сергий.

— Ты перекрестился, когда встал? Утром, после сна?

— Да... всегда крещусь, когда просыпаюсь...

— Вот. Поэтому она не смогла подойти близко. Твой крест ее жег. Ей пришлось манить издалека. А если бы ты подошел к воде...

Мечник не договорил, но Сергий и так понял.

Они сидели у костра до рассвета. Сергий молился шепотом, перебирая четки. Мечник молчал, глядя в огонь, и только под утро, когда небо начало светлеть, сказал:

— Запомни эту ночь, отче. Такие будут не последними. И чем дальше мы уйдем, тем страшнее станут.

— Я запомню, — ответил Сергий. — И запишу.

— Записывай. Может, и пригодится кому.

Утром они двинулись дальше.

Сергий чувствовал себя разбитым — ночь беспокойного сна давала о себе знать, но жаловаться было стыдно. Мечник шагал так же ровно, как вчера, будто и не бодрствовал всю ночь. Только под глазами залегли тени, да скулы заострились сильнее.

Лес вокруг становился все гуще, все темнее. Исчезли березы и осины — остались только ели да сосны, огромные, в два-три обхвата. Под ногами хлюпал мох — зеленый, бурый, даже какой-то красноватый, как запекшаяся кровь.

— Тут никогда не бывает солнца, — сказал Сергий, глядя вверх, где вместо неба была сплошная хвоя.

— Бывает. Но редко.

Они шли молча. Сергий думал о ночной навье, об отце Никодиме с его выжженным знаком, о том, что ждет их впереди. Мечник думал о своем, и лучше было не спрашивать о чем.

К полудню они вышли к болоту.

Оно лежало перед ними — огромное, насколько хватало глаз, покрытое ряской и редкими кочками. Над ним висел туман, густой, желтоватый, с запахом гнили. Торчали иссохшие деревья, похожие на скелеты, и что-то тяжело и редко плескалось в глубине.

— Дальше пути нет, — сказал Сергий. — Надо обходить.

— Нет, — мечник смотрел на болото не отрываясь. — Здесь.

— Что — здесь?

— Вход. Туда, под землю.

Он указал рукой. Сергий присмотрелся и увидел: в центре болота, там, где туман был гуще всего, из воды торчали верхушки огромных камней. Они стояли кругом, будто остатки древнего строения.

— Это же капище, — прошептал Сергий. — Языческое капище.

— Было. Теперь это гнездо.

— Чье?

Мечник повернулся к нему. В глазах охотника Сергий впервые увидел то, чего не замечал раньше — страх. Глубокий, древний, спрятанный на самом дне.

— Помнишь, ты спрашивал, что под землей? — тихо сказал мечник. — Сейчас увидишь.

Он снял с плеча меч, проверил, легко ли выходит из ножен. Потом посмотрел на Сергия.

— Дальше я пойду один. Ты жди здесь. Если до заката не вернусь — уходи. Бегом, не оглядываясь. Расскажешь в монастыре все, что видел. Пусть знают.

— Я с вами, — Сергий шагнул вперед, перекрывая путь к воде. — Писание гласит: не оставляй ближнего в беде. Если ты скончаешься там, во тьме, без покаяния… душа твоя погибнет. Я должен быть рядом, чтобы отчитать.

— Мне не нужно покаяние, отче. Мне нужно, чтобы кто-то рассказал людям, что здесь происходит.

— Это не тебе решать, а мне! — голос Сергия дрогнул, но он не отступил. — Я монах. Моя доля, стоять до конца. Если ты умрешь один, на мне будет грех попустительства.

Мечник посмотрел на него долго, потом тяжело вздохнул:

— Тогда слушай мою волю как приказ. Твой грех — остаться живым. Твой подвиг — не сгинуть здесь зря. Молись за мою душу здесь, на берегу. Там, внизу, твои молитвы не услышат.

Сергий хотел возразить, но мечник уже шагнул в болото.

Вода зашипела, коснувшись его сапог. Мечник скрипнул зубами, схватившись за затылок. Клеймо пульсировало жаром, выжигая путь. Вода перед ним расступилась. Не как в сказке, не до дна, но ровно настолько, чтобы можно было идти, не проваливаясь по пояс. Ряска сворачивалась, открывая черную торфяную жижу, и в ней виднелись ступени — грубо вытесанные из камня, уходящие вниз, прямо в толщу болота.

— Господи, спаси и сохрани... — прошептал Сергий и перекрестился.

Мечник сделал шаг, второй, третий. Вода позади него смыкалась, скрывая путь.

— Постойте! — крикнул Сергий. — Как вас хоть звать-то? Не все ж охотником кликать!

— Мечник... — голос его прозвучал глухо, будто из-под земли.

Мечник остановился, не оборачиваясь. — Имя это крюк, отче. Кто знает имя, тот может вытащить. А там, внизу, много тех, кто хочет дернуть меня чтобы убить.

— Но я должен знать! Для летописи!

— Для летописи, Мечник, у таких как я нет мирских имён. А для души... — он помолчал. — Если не вернусь, пусть умрёт вместе со мной.

Он едва договорил и шагнул вниз, в черноту, и исчез.

Сергий остался один на краю болота.

Туман сгущался. Из глубины, из-под земли, донесся глухой удар — тук. Потом еще один — тук. Потом еще.

Будто огромное сердце билось там, внизу.

Сергий сел на кочку, достал тетрадку и начал писать. Рука дрожала, но буквы ложились ровно, как учили в монастырской школе.

В лето 7055 ноября в 9 день. Пришли мы с охотником что Мечником прозывается к болоту, где древнее капище. И ушел он вниз, под землю, а мне велел ждать и записывать. И слышу я, как земля дышит. И стучит сердце под землей. И страшно мне, Господи, как никогда в жизни не было страшно. Но я останусь. Я дождусь. Я запишу все до конца. Ибо на то воля Твоя, или испытание, или...

Он не дописал.

Потому что из болота, из того самого места, куда ушел Мечник, донесся крик.

Короткий, страшный, обрывающийся.

А потом тишина.

И сердце под землей забилось чаще. Громче. Будто проснулось.

Никитский монастырь стоял на взгорье, за речкой Трубеж, и отсюда, с противоположного берега, был виден целиком — белые стены, золотые маковки церквей, темные срубы келий. В утреннем тумане он казался кораблем, плывущим по молочному морю.

Мечник перешел мост — доски скользкие, перила шатаются — и остановился перед воротами. Здесь было тихо. Даже слишком тихо для монастыря, где к этому часу уже должны звонить к заутрене.

Он постучал. Никто не ответил.

Постучал еще раз, сильнее. И еще.

Наконец в калитке приоткрылось окошко, и оттуда выглянул молодой послушник с испуганными глазами.

— Чего надо? — спросил он сиплым шепотом.

— К игумену. По делу.

— Игумен занят. Приходи завтра.

Калитка начала закрываться. Мечник сунул в щель сапог.

— Я сказал — по делу. От города. От воеводы.

Послушник замялся, глядя на сапог, на мечника, на черную рукоять меча, торчащую из-за плеча.

— От воеводы? — переспросил он с сомнением. — А чего ж один? И без грамоты?

— Грамота у меня здесь, — мечник постучал себя по лбу. — Пусти, парень. Не пожалеешь.

Послушник подумал еще немного и открыл.

Монастырский двор встретил мечника сыростью и запахом ладана, смешанным с чем-то еще. Чем-то гнилостным, тянущим с задворок, откуда доносилось встревоженное мычание коров.

— Скот дохнет? — спросил мечник, кивая в ту сторону.

Послушник перекрестился:

— Третью седмицу. Уж и попа отпевали, и святой водой кропили — все одно. Монах Агапий говорит, порча. А отец Никанор говорит, мор. А игумен…

— А игумен что говорит?

Послушник осекся, поняв, что разболтался с чужим человеком. Зашагал быстрее к настоятельскому корпусу.

Игумен оказался сухим стариком с жидкой седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели человека насквозь. При появлении мечника он даже бровью не повел, только кивнул на лавку.

— Садись, странник. Давно тебя ждем.

Мечник не сел.

— Ждали? Откуда ж знали, что приду?

Игумен усмехнулся в бороду:

— У нас тут, мил человек, лес кругом. Вести по лесу быстро бегают. Быстрее, чем по дорогам. Садись, говорю. Ноги, поди, за день наездил.

Мечник сел. Игумен помолчал, разглядывая его, потом спросил неожиданно:

— Капюшон скинь.

— Чего?

— Шею покажи. Хочу посмотреть, что у тебя на затылке.

Мечник напрягся. Рука сама дернулась к клинку.

— Не дергайся, — игумен поднял сухую ладонь. — Я старый, мне помирать скоро. Мне знать надо, с кем говорю. Сними.

Они смотрели друг на друга долго, целую минуту. Потом мечник медленно стянул шапку, повернулся спиной открывая шею.

Там, чуть ниже затылка, темнела метка. Размером с детскую ладонь, она походила на старое пятно ожога, но приглядевшись, можно было различить рисунок — переплетенные корни, уходящие вглубь кожи, или, может быть, змеиные тела. В утреннем свете метка казалась черной, но по краям отливала багровым, будто под кожей все еще тлел огонь.

Игумен долго смотрел, потом перекрестился.

— Надень, Кромешник, простынешь.

Мечник натянул шапку, сел прямо.

— Откуда знал?

— Так я ж говорю — старый. Мне дед мой, царствие ему небесное, рассказывал. Как в год Великой Плоти, в семь тышь третьем, земля под городом разверзлась. Как люди в ту щель падали и не возвращались. Как крики из-под земли шли три дня и три ночи. А на четвертый день из леса вышел мальчик. Один-единственный, кто выжил. С меткой на затылке. Монахи его выходили, вырастили, а потом он ушел. И след простыл, до сего дня.

— Я не тот мальчик, — глухо сказал мечник.

— Знаю, да и не первый ты из меченых что я видел. Тот мальчик был бы стариком, под шестьдесят. Ты молод еще, но метка та же. Род, стало быть, один. Кровь или проклятие. — Игумен вздохнул. — Зачем пришел то?

— Летописи ваши посмотреть. Про тот год. Про то, что после было. Про жертвы.

— Воевода прислал?

— Сам пришел. Воевода платит за тварь в лесу. Но чтобы тварь найти, надо знать, что она такое.

Игумен кивнул, будто ожидал этого ответа.

— Сергий у нас летописью ведает. К нему ступай, он в книжной палате, за собором. Только… — старик замялся. — Ты это, странник. Ты с ним поаккуратней. Душа у него чистая. А ты… ты отмеченный. Не испорти ему душу.

Мечник встал.

— Я не порчу. Я убиваю. Это разные вещи.

И вышел, не прощаясь.

Книжная палата оказалась небольшой кельей, заставленной сундуками и полками. Пахло здесь кожей, воском и плесенью — старые книги пахнут плесенью всегда, сколько их ни проветривай.

Отец Сергий сидел за высоким аналоем при свете одинокой свечи и выводил что-то гусиным пером. При скрипе двери он поднял голову.

Мечник увидел молодого еще монаха, лет едва двадцать, с умными серыми глазами и рыжеватой бородкой, которая росла клочьями. Одет Сергий был бедно — подрясник штопаный, на ногах старые сапоги — но руки держал чистыми, и перо лежало в них уверенно, по-хозяйски.

— Человек от воеводы? — спросил Сергий, откладывая перо. — Мне игумен передал. Что знать хочешь?

— Год семь тысяч третий. Что у вас про него написано.

Сергий нахмурился:

— А зачем?

— Затем, что в лесу тварь. И тварь эта — не простая. Она старая. Очень старая.

Монах помолчал, потом встал, подошел к дальнему сундуку, откинул крышку. Долго рылся, перебирая тяжелые фолианты, наконец извлек книгу в кожаном переплете, потемневшем от времени до черноты.

— Это хроника Никитского монастыря. Писали ее разные люди, год за годом, вот, смотри.

Он раскрыл книгу на середине, провел пальцем по строкам.

В лето 7003-е от сотворения мира, месяца сентября в 15 день, бысть знамение страшно в земле нашей. Тряслася земля от вечера до утра, и падоша церкви и домы многи, и людие вскричаша в ужасе. А на утрие разверзеся земля близ града, у реки Трубеж, и явися пропасть велика, из нея же дым и смрад исхождаше. И слышаху из пропасти той гласы многие, стон и плач, яко от множества народа. И бе то три дни и три нощи.

Закончив читать монах взглянул в глаза мечника, — По всей святой Руси было что-то похожее, да и сопредельных землях у схизматиков и басурман тоже.

Знаю, дальше читай, — Раздалось из-под капюшона, — было везде, да не везде одинаково.

Сергий перевернул лист.

И повеле тогда князь местный, Иван Михайлович Заозерский, засыпати пропасть ту землею и камением. И делали то триста человек три седмицы. А как засыпали, поставили на том месте крест. Но крест тот на другую ночь почернел и покосился. А на третью — пропал вовсе. И с той поры начаша в лесах творитися дела нечистые.

— Кто пропадал? — спросил мечник.

— Все. Охотники, крестьяне, купцы. Поодиночке и группами. — Сергий перелистнул еще. — Вот запись 7028-го года: Того же лета, по сошествии Святого Духа, поидоша в лес по ягоды девять девок из сельца Медоварова. И не возвратишася. Искаша их три дня, обретоша токмо платки их, на сучьях разодранные, а на платках тех — кровь.

— Дальше.

— А дальше записи становятся реже. Потому что писать некому было. В 7041-м мор пришел. В 7049-м пожар. Монахи умирали, новые приходили, но старые книги берегли. Вот, последняя запись перед вашим приходом.

Сергий открыл конец книги.

Месяца октября в 20 день нынешнего 7055-го года. Ушел в лес отец Никодим, старец благочестивый, искать трав для братии. И не вернулся. А через три дня нашли его тело у монастырских ворот. Лежало ничком. Но страшно нам, братие. Страшно.

Мечник помолчал, потом кивнул:

— Спасибо, отче. Я пойду.

— Куда?

— В лес. Откуда этот старец не вернулся.

— Один? — Сергий встал, заслоняя дверь. — Не ходи один. Там… там сила. Я чувствую. Когда я ночью молюсь, я слышу, как земля дышит. Не так, как должно. Глубоко, тяжело. Будто там, внизу, лежит кто-то огромный и ждет.

— Я один хожу. Привык.

— Возьмите меня.

Мечник остановился, посмотрел на монаха внимательно. Тот не шутил.

— Ты зачем? Отпевать меня будешь, если сожрут?

— Я летописец, — Сергий выпрямился. — Мое дело — правду записывать. А правда сейчас — там, в лесу. Игумен меня благословил. Он сказал: Иди и смотри. Запиши все, что увидишь. Может, люди потом поймут, с чем живут рядом.

— Люди не поймут, — мечник покачал головой. — Люди слепые и глухие. Они даже мертвяков на улицах не замечают, пока те их за глотку не схватят.

— Значит, будем кричать громче.

Они смотрели друг на друга долго. Мечник видел: этот не отступит. И не потому, что храбрый — храбрости в нем было не больше, чем в любом другом, кто не нюхал настоящей битвы. А потому, что верит. Верит по-настоящему, до самого дна души. Такие люди опасны — они лезут туда, куда умный не сунется. И иногда выживают. Иногда.

Мечник извлек из сумы тяжелую серебряную монету и прокрутив между пальцами швырнул в лицо монаху, и тот дернувшись всем телом, но поймать её не сумел и она со звоном ударила Сергия в лоб.

— Медленный — хмыкнул мечник подобрав монету, — В лесу тебя съедят быстрее, чем ты отче наш прочтёшь. Сдохнешь. И по этому я иду один, когда вернусь расскажу и запишешь.

Сергий насупился как бирюк и тихо выдавил, — Тогда я пойду вслед за тобой и будь что будет.

Мечник хмыкнул вновь, — Сдохнешь, впрочем не на моей совести будет твоя душа, так что сборы короткие, еда на три дня, топор, огниво. И крест побольше. Только не думай, что он поможет. В лесу сейчас другая сила.

— Я знаю, — Сергий перекрестился. — Я затем и иду — посмотреть в глаза этой силе. И записать.

Получив благословение Игумена они вышли из монастыря в полдень. Но к удивлению Сергия, сначала направились в детинец. Мечник проверил коня, переговорил с воеводой, и лишь после этого нагруженные поклажей они устремились к выходу из города.

Туман к этому времени рассеялся, но небо осталось серым, низким, давящим. За рекой чернели крыши Чернограда, за ними — стена леса. Темная, неприветливая, она тянулась насколько хватало глаз — до самого горизонта, до края земли.

— Давно здесь стоите? — спросил мечник, останавливаясь возле врат.

— Монастырь? Три века уже как. А люди здесь всегда жили. Еще до крещения. Говорят, на этом месте капище было. Перуново или Велесово — теперь уж не узнать.

— Узнаем, — мечник поправил меч за спиной. — Скоро узнаем.

Они пошли дальше. Сергий нес котомку с припасами и топор, мечник — только оружие. За спиной остался город с его проблемами, с воеводой, с мертвяками на улицах. Впереди был лес.

Лес молчал.

Но мечник знал: это молчание — обманчивое. В лесу всегда кто-то есть. Всегда смотрит. Ждет.

Он чувствовал это спиной. Чувствовал так же ясно, как жжение Клейма, которое с утра не отпускало ни на миг.

— Далеко идти? — спросил Сергий, когда они миновали последние огороды и вступили под сень деревьев.

— Пока не найдем.

— А если не найдем?

— Оно само нас найдет, рано или поздно.

Сергий хотел спросить еще что-то, но передумал. Только перекрестился и пошел следом, стараясь ступать след в след.

Ноябрь в этом году выдался гнилой.

Дорога от Москвы до Чернограда заняла восемь дней вместо обычных пяти — лошади вязли в раскисшей глине по бабки, а на ночевках приходилось выставлять двойные караулы. Не из-за разбойников, лихие люди в этих краях перевелись еще лет тридцать назад, когда в лесу начало твориться неладное. Из-за другого.

Того, что выло по ночам за оврагами.

К вечеру восьмого дня туман сгустился настолько, что даже чутье перестало помогать. Конь под седоком всхрапывал, косил налитым кровью глазом, но шел. Ибо другого пути не считай и не было — сзади только лес, спереди город. Город по крайней мере обещал сухую конюшню.

— Эй, на воротах! — крикнул возница, правивший телегой рядом.

Возница был местный, нанявший молчаливого мечника на последнем Яме за мелкую монету. Звали его Тишка, и всю дорогу он молчал, только крестился мелко, когда из тумана доносился шорох. Сейчас он кричал так, будто от этого крика зависела его жизнь.

— Эй! Свои! Отворяй!

Ворота Чернограда показались из тумана не сразу — сначала выплыли бревенчатые стены, мокрые, склизкие, поросшие каким-то лишайником. Потом — створки, обитые почерневшим железом. Потом — смотровая щель, в которой тускло блеснул глаз.

— Кто такие? — голос из-за ворот сиплый, простуженный.

— Торговые люди из Переславля! — врал Тишка бойко, но седок на коне услышал, как дрожит его голос. — С товаром! Пусти, Христа ради, ночь на дворе!

— Один?

— Двое нас. Я и… и охранник.

Пауза за воротами затянулась. Потом лязгнул засов, и правая створка со стоном приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить всадника и телегу.

— Заезжайте. Да поживей.

Они въехали.

Черноград встретил их запахом прелой соломы и дыма.

Улица, ведущая от ворот, уходила вниз, к реке, но в тумане не видно было ни реки, ни противоположного края. Только ближайшие избы в два-три венца, с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырем. Ни огонька, ни собачьего бреха.

— Куда теперь? — спросил всадник.

Тишка обернулся. В сумерках его лицо казалось белым пятном.

— Так ты ж сам говорил — к воеводе тебе. А воеводский двор… — он замялся. — Ты, это… может, заночуешь где, а завтра с утра?

— Говори.

— Да говорю — воеводский двор на том конце, у детинца. Через весь город топать. А ночь нынче…

Тишка не договорил, в этот момент из переулка справа донесся звук.

Сначала показалось, что ветер — слишком тихо, слишком неразборчиво. Но ветер не умеет шаркать. И ветер не дышит так — с присвистом, с бульканьем, будто у дышащего полный рот воды.

Конь под седоком взвился на дыбы.

— Тпру! — он натянул поводья, заставляя животное опуститься на все четыре. Рука легла на рукоять меча — сначала на тот, что висел у пояса. Он тут же убрал ее и нащупал другой, под плащом. Сам не заметил, как ошибся. Черный клинок, точеный из неведомого металла, отозвался на прикосновение теплом.

— Господи Иисусе… — прошептал Тишка и дернул было телегу назад, к воротам, но ворота уже захлопнулись.

— Стоять, — голос седока прозвучал тихо, но Тишка замер, будто примороженный. — Не дергайся. И глаза не поднимай.

Сначала он решил, что ему померещилось.

В тумане что-то шевельнулось — неясное, неуклюжее, будто человек, который долго лежал и теперь забыл, как ходить. Оно сделало шаг, потом другой, и вышло на середину улицы.

Когда-то это и правда был человек. Это угадывалось по остаткам кафтана — добротного, дорогого, такие носят не бедняки. Теперь кафтан висел клочьями, прилип к телу, словно мокрая тряпка. Под ним виднелась кожа странного, мертвенного цвета — не серая даже, а какая-то выцветшая, как бывает у утопленников.

Лицо… лица почти не осталось — одна сторона провалилась внутрь, ощерив почерневшие зубы и оголив кость челюсти.

Но глаза сохранились. Оба. И они смотрели прямо на всадника.

— Мертвяк… — выдохнул Тишка. — Мертвя-я-я…

Он не успел закончить. Существо дернулось вперед с быстротой, неожиданной для разложившейся плоти. Тишка заорал и бросился бежать, но ноги вязли в грязи, и тварь настигла бы его в три прыжка, если бы между ними не встал конь.

Конь — хороший конь, купленный за три рубля в Москве, проверенный в переделках — на этот раз не выдержал. Он взвился снова, сбросил седока и шарахнулся на три аршина назад, дико ржа. Седок же — Черный Мечник, как называли его там, где знали. Перекатился, ударившись плечом о грязь, на мгновение потерял дыхание, выругался сквозь зубы и только потом вскочил, выхватывая клинок.

Тварь развернулась к нему.

Вблизи она пахла хуже, чем можно было представить — болотной гнилью, мертвечиной и еще чем-то кислым, тошнотворным. Из открытого рта сочилась темная жижа.

— Кто тебя из могилы вынул? — спросил мечник негромко, разглядывая тварь. — Кто ж тебя надоумил по улицам шастать?

Мертвяк не ответил. Бросился.

Удар. Уход в сторону. Черный клинок вошел в плоть, как горячий нож в податливый воск — легко и почти без сопротивления. Но тварь даже не замедлилась. Она махнула рукой, целя в лицо, и мечнику пришлось уходить в новый перекат, уклоняясь от гнилых пальцев, на которых все еще блестели медные перстни.

— Голову руби, — раздалось откуда-то сверху. — Голову, дурень! Их только в голову брать!

Мечник не обратил внимания на совет — он и сам знал. Просто проверял. Этот мертвяк был быстрым. Очень быстрым для своего состояния. Значит, поднят не случайно, не от заразы какой. Значит, кто-то постарался.

Он подпустил тварь ближе. Когда рука прошла мимо, шагнул вперед и коротко рубанул, со всей силы, целя в основание шеи. Черный клинок хрустнул по позвонкам, как топор в мясницкой лавке.

Голова отлетела и с глухим шлепком покатилась по грязи. Тело дернулось еще раз и осело бесформенной кучей.

Тишина.

Только капли стучат по крышам.

— А говорили — вымерли все, — произнес мечник, разглядывая обезглавленное тело. — Врут, выходит.

— Не врут, — тот же голос сверху.

Мечник поднял голову. Над воротами, в дозорной башенке, стоял стражник с арбалетом. Молодой парень, лет двадцати, с редкой бороденкой и воспаленным левым глазом, который он постоянно щурил и перекошенным от страха лицом. Он смотрел на мертвяка, на мечника, на черный клинок в его руке, и крестился мелко-мелко.

— Не врут, — повторил он. — Вымерли почти. А эти… эти по ночам из леса приходят. Не часто. Но приходят. Ты как его? С одного удара?

Мечник не ответил, лишь ухмыльнулся в бороду. Он вытер клинок о лохмотья мертвеца, спрятал в ножны и подошел к Тишке, который так и сидел в грязи, закрыв голову руками и трясясь.

— Вставай. Проводишь к воеводе.

Тишка поднял лицо. На нем не было ни кровинки.

— Ты… ты это… ты кто такой? — прошептал он. — Люди так не умеют. Люди с ними боярские дружины ставят, с иконами, с попами… А ты один. И меч у тебя…

— Проводишь к воеводе, — повторил мечник. — Монету за охрану верну.

И пошел вверх по улице, туда, где угадывался детинец, даже не оглянувшись, идет ли за ним Тишка.

Тот пошел.

Воеводский двор оказался крепостью в крепости — высокий тын, ворота с калиткой, на крыльце двое дружинников с бердышами. При приближении незнакомца бердыши скрестились.

— Кто таков? Чего ночью?

— Скажи воеводе: охотник из Москвы. По его просьбе.

Дружинники переглянулись. Один исчез за дверью. Вернулся быстро, кивнул:

— Оружие оставь, — буркнул дружинник, но копьё не опустил.

Мечник усмехнулся, но руки от пояса не отнял. В воздухе повисло напряжение, плотное, как перед грозой. — Отними, коли сможешь, — тихо сказал он.

Новая пауза. Дружинники явно не привыкли к таким разговорам, но и связываться с человеком, который спокойно разгуливает по ночному городу и требует встречи с воеводой, видимо, не хотели. Старший махнул рукой:

— Проходи. Но ежели что…

— Ежели что — я первый пострадаю, — закончил за него мечник и шагнул в сени.

Внутри было тепло. Горели лучины, пахло сбитнем и ладаном — странное сочетание. Стены в сенях завешаны коврами, на лавках подушки. Мечник прошел в горницу и остановился на пороге.

Воевода Глеб Волынский сидел за столом, перед раскрытой книгой в тяжелом окладе. Лет сорока, с проседью в темной бороде, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Одет по-домашнему — в суконный зипун, но на поясе нож в богатых ножнах, и рука лежит на столе так, чтобы до этого ножа дотянуться в любой миг.

— Охотник, говоришь? — голос у воеводы низкий, практически поповский. — Из Москвы?

— Из Москвы.

— Как звать?

— А надо? — Мечник вытянул из-за пазухи массивную тамгу, — Этого обычно достаточно.

Волынский усмехнулся одними уголками губ, вглядываясь в вырезанный крест:

— Садись. Поснедать хочешь?

— Не хочу. Дело говори.

— Дело, — воевода отодвинул книгу, положил руки на стол, сцепил пальцы. — Нужна твоя служба. В лесах творится неладное. Люди пропадают. Не простые люди — охотники бывалые, дружинники. По двое, по трое уходят — не возвращаются. Найди, что там. И уничтожь.

— Много платишь?

— Пятьдесят рублей. Половину сейчас, половину когда вернешься с ответом.

— Пятьдесят рублей — Мечник усмехнулся, глядя на книгу. — За вашими мертвяками да за лешим? Ты бы, воевода, сразу сотню называл, а там уж поторгуемся. Но сначала скажи: где у вас книги старые хранят?»

Волынский напрягся. Взгляд его стал жестче, рука дернулась к ножу, но остановилась.

— При чем тут летописи? Тварь в лесу — это дело охотничье. Попам только расскажи — они тебя за язык повесят.

— Мне не рассказывать. Мне смотреть. Монастырь в городе есть?

— Есть. Никитский, за рекой. Но туда без благословения не суйся, игумен у нас крутой.

— Благословение я сам как-нибудь добуду, — мечник встал. — Задаток оставь у ворот. Утром приду.

— Ты куда? — воевода тоже встал, набычился. — Ночь на дворе, мертвяки ходят, а он по гостям собрался!

— Я на ночь в город не пойду. Я вон, — мечник кивнул в окно, за которым темнел какой-то сарай. — Там переночую. А с утра — в монастырь.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Воевода долго смотрел ему вслед, не двигаясь. Потом перевел взгляд на образа в углу, перекрестился машинально и прошептал:

— Господи, прости и сохрани. Чтой-то мне этот охотник не нравится. Чтой-то в нем нелюдское…

В сарае пахло сеном и мышами. Мечник устроился в углу, подстелив плащ, положил рядом черный меч и закрыл глаза.

Сон пришел сразу — тяжелый, без сновидений. Но под утро сон стал другим.

Ему семь зим. Он стоит на поляне, и вокруг него горят костры. Люди в звериных шкурах поют — страшно, гортанно, не по-людски. Земля под ногами дрожит. Кто-то держит его за плечи крепко, не пускает. А впереди, в разрыве земли, видно что-то огромное. Оно шевелится, оно дышит, оно тянет к нему корни-пальцы.

— Не бойся, — шепчет кто-то сзади. — Ты теперь с нами. Ты теперь наш. Навсегда.

Корень касается шеи — и мир взрывается болью.

Мечник открыл глаза.

Рука сама собой потянулась к затылку, туда, где под кожей всегда чувствовался бугор — Темное Клеймо. Сейчас оно горело, как в детстве. Горело так, что хотелось содрать кожу.

— Ты здесь, значит, — прошептал он в темноту сарая. — Чуял я, что здесь. Чуял.

За стенами сарая начиналось утро. Серое, промозглое, туманное.

Самое время идти в монастырь.