Серия «Золото над Гвадалахарой. Повесть»

— Эта, — кивнул один из сенаторов на девочку в углу, скорчившуюся в позе эмбриона. — Сколько?

— Она не продаётся, — усмехнулся организатор, мужчина в белом костюме с перстнем на каждом пальце. — Она здесь для удовольствия. Для любого удовольствия.

Сенатор кивнул и подошёл ближе. Девочка не пошевелилась. Она уже давно поняла, что шевелиться бесполезно.

У бассейна двое военных советников наблюдали, как две девушки, полностью обнажённые, пытаются изображать синхронное плавание под одобрительные крики толпы. Одна из них захлебнулась, вынырнула, кашляя, и кто-то бросил ей полотенце.

На столиках, рядом с бокалами и тарелками с морепродуктами, лежали дорожки кокаина, и никто их не прятал. Потому что прятать было не от кого.

Президент сидел в кресле у камина в одной из комнат и продолжал разговор с мужчиной в камуфляже без знаков различия — владельцем частной военной компании «Щит», той самой, что «помогала» в Гвадалахаре.

— Тысяча девятьсот сорок шестой, Нюрнберг, — говорил президент, и голос его был ровным, будто он обсуждал погоду. — Их повесили. А знаешь, за что? За то, что проиграли.

— Ты философ, — усмехнулся наёмник.

— Я реалист. Победителей не судят. А мы победили.

Он сделал глоток.

— Тысяча девятьсот сорок пятый, Дрезден. Двести тысяч за одну ночь. И ничего, живут дальше. Никто не вспоминает. А наши восемьдесят процентов — это даже не Дрезден, это так, мелкие неприятности.

— Восемьдесят процентов от полумиллиона, — уточнил наёмник. — Четыреста тысяч. За один день.

— Красиво, — президент улыбнулся, не открывая глаз. — И никто не спросит.

— Знаешь, что мне нравится в этом бизнесе? — наёмник подался вперёд. — Есть задача, есть исполнение. Всё.

— А есть совесть? — лениво спросил кто-то со стороны. Президент раскрыл глаза и повернулся на голос.

Хольт стоял у окна и смотрел на океан.

— Я не слышал, как вы вошли, маршал.

Хольт скривился.

— Есть многие, кто заслуживают этого звания, господин президент, но уж точно не я.

— Бросьте, Хольт. Тут все свои.

Глава «Щита» встал со своего кресла.

— С вашего позволения, я вас оставлю. Сейчас должен прибыть катер с новыми... гостями.

После того как наёмник ушёл, президент, немного кряхтя, встал из кресла, затем подошёл к Хольту. Огоньки яхт мерцали в темноте, как светлячки.

— Не любите вы всё это, маршал, — сказал он без вопроса. — Я заметил. Все пьют, веселятся, девочки вон... стараются. А вы стоите у окна, как памятник самому себе.

— Я люблю тишину, — ответил Хольт, не оборачиваясь.

— Тишину? — президент усмехнулся и хлопнул его по плечу, фамильярно, как старого собутыльника. — Бросьте, Хольт. Победу надо отмечать! Четыреста тысяч — это ж не шутка. Вы герой нации. Да что там нации — всего западного мира.

Он говорил легко, с той особой развязностью, которая бывает у людей, привыкших, что им всё сходит с рук.

— Слушайте, я вот смотрю на вас и не понимаю, — продолжил президент, прихлёбывая из бокала. — Вы сделали то, что не удавалось никому сто лет. Картелей больше нет. Граница спокойна. Всё под контролем. А вы стоите тут, как будто похороны у друга.

— Может быть, так оно и есть, — тихо сказал Хольт.

Президент замер на секунду, потом расхохотался:

— Остроумно! Четыреста тысяч покойников — и все друзья? Ха! Ну вы даёте, маршал. Я б с вами выпил, но вы, я вижу, не пьёте.

— Не пью.

— Гордый? Или брезгуете?

— Думаю.

— О чём? — президент подался ближе, и в его глазах мелькнуло любопытство — не глубокое, а так, поверхностное, как у человека, который смотрит реалити-шоу. — О чём можно думать, когда всё уже сделано? Всё работает, всё схвачено. Остров, девочки, деньги, власть. Что ещё надо?

Хольт наконец повернулся к нему.

— Вы правда не понимаете?

— Чего?

— Что мы сделали.

Президент удивлённо поднял брови:

— В смысле? Мы спасли мир от наркотрафика. Мы уничтожили картели. Мы...

— Мы убили четыреста тысяч человек, — перебил Хольт. — Четыреста тысяч. Из них триста восемьдесят — гражданские. Женщины. Дети. Старики.

Президент поморщился, как от кислого:

— Ну начинается... Вы прямо как эти, из правозащитных организаций. Цифры, цифры... Вы же сами военный, маршал. Должны понимать: омлет не приготовишь, не разбив яиц.

— Это не омлет, — Хольт покачал головой. — Это бойня.

— Бойня, — передразнил президент. — Знаете, что такое настоящая бойня? Вьетнам — три миллиона. Ирак — ещё миллион. Афганистан — полмиллиона. И ничего, живём дальше. Никто не вспоминает. А четыреста тысяч — это так, мелочь.

— Мелочь, — повторил Хольт, и в его голосе впервые появилась усталость. — Вы называете это мелочью.

— А вы?

Хольт молчал долго, очень долго. Президент ждал, но без нетерпения — ему было интересно.

— Знаете, господин президент, — сказал наконец Хольт, — я много лет работал на вас. На таких, как вы. Я думал, что мы делаем правильные вещи. Что война с картелями — это война со злом. Что гражданские — это неизбежные потери.

— И?

— И только сейчас, стоя здесь, глядя на всё это, — Хольт обвёл рукой зал, где гремела музыка, где девушки танцевали на столах, где сенаторы нюхали кокаин с живых тел, — я понял одну простую вещь.

— Какую?

— Мы ничем не лучше их.

Президент нахмурился:

— Кого — их?

— Картелей. Дона Себастьяна. Всех тех, кого мы убили. Они торговали наркотиками — мы тоже торгуем наркотиками. Только теперь героин плывёт на север под нашим флагом.

Президент поперхнулся.

— Что? С чего вы взяли?

— Не надо, — Хольт покачал головой. — Я видел отчёты. Я знаю, кто теперь контролирует поставки. Картелей больше нет — да. Но маршруты остались. И люди, которые по ним ходят, теперь платят нам. Не мексиканцам. Нам.

Президент открыл рот, закрыл, потом снова открыл:

— Это... это стратегическая необходимость. Если не мы, то китайцы. Вы же понимаете.

— Понимаю, — кивнул Хольт. — Я всё понимаю. Мы убили четыреста тысяч человек, чтобы контролировать поток героина. Чтобы он плыл туда, куда нам надо. Чтобы деньги шли нам. Мы стали картелем. Только с ядерным оружием и правом вето в Совбезе.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как мраморные плиты.

— Знаете что, — президент вдруг усмехнулся, но усмешка вышла нервной, — я, пожалуй, пойду. А вы тут стойте, думайте. Только смотрите, не задумайтесь до смерти. А то мало ли...

Он развернулся, но Хольт протянул руку и мягко, но настойчиво взял его за локоть.

— Останьтесь, господин президент. Разговор ещё не окончен.

Президент обернулся, и в глазах его мелькнуло раздражение.

— Вы что-то хотели, маршал?

— Хотел сообщить новость. Эта пьянка — последняя. Завтра вы подадите в отставку. Федеральный резерв сложит с себя обязательства по поддержке доллара. Все ключевые предприятия будут национализированы. А выступите вы с этим обращением лично, в прямом эфире, в восемь утра по вашингтонскому времени.

Президент смотрел на него, открыв рот. Потом расхохотался.

— Вы что, маршал, коммунистом заделались? Национализация, отставка... Это что, шутка такая?

— Это не шутка.

— А почему, интересно, я должен это сделать?

Хольт посмотрел на часы.

В здании раздалось несколько криков ужаса, затем какой-то грохот, шум и топот ног.

Дверь распахнулась. В комнату влетел наёмник — глава «Щита», тот самый, что полчаса назад рассуждал про Гаагу. Лицо у него было белое, глаза безумные.

— Там... там люди... — он схватился за горло, попытался сделать шаг и рухнул на колени прямо перед президентом.

— Что случилось? — президент вскочил. — Что с вами?

Наёмник открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла хлынуло — густое, тёмное, с ошмётками. Он забился в конвульсиях, глаза лопнули, и через несколько секунд он затих, уткнувшись лицом в ковёр.

Тишина. Только музыка из зала доносилась — всё та же рождественская мелодия. В окно было видно, как сам остров пришёл в движение — люди бежали куда-то к своим яхтам, падали.

Президент смотрел на труп, не в силах пошевелиться.

— Что... что это?

— Выборочная активация, — спокойно ответил Хольт. — Я пометил всех на этом острове. Каждого советника, каждого сенатора. Весь персонал, который доставляет сюда несовершеннолетних. И себя, разумеется. Для чистоты эксперимента. Сейчас были нейтрализованы только несколько человек со всего острова. Если их, конечно, можно назвать людьми.

— Вы... вы не можете...

— Могу. И уже сделал. Этот человек, — Хольт кивнул на труп, — был помечен ещё вчера. Я просто проверил, как работает система в полевых условиях.

Мимо открытой двери на негнущихся ногах прошла одна из девушек, привезённых на остров. Её глаза были широко раскрыты, она шла куда-то, смотря прямо перед собой. Всё её тело было покрыто чужой кровью. Хольт пощёлкал пальцами перед открывшим было от удивления ртом президентом.

Президент отступил к стене, вжимаясь в неё спиной.

— Зачем? Зачем вы это делаете?

— Затем, что так жить нельзя, — Хольт шагнул к нему. — Вы понимаете? Нельзя. Нельзя убивать четыреста тысяч человек ради героиновых маршрутов. Нельзя покупать детей для развлечения. Нельзя сидеть в кресле и рассуждать о Дрездене, как о забавной статистике.

— Но... но так всегда было!

— Было. И закончилось. Сегодня.

Хольт остановился в метре от президента и посмотрел ему прямо в глаза.

— Национализация предприятий — это только начало. Дальше будет всё. Границы, армия, образование, медицина. Всё, чем вы торговали, станет общим. Всё, что вы приватизировали, вернётся людям.

— Людям? — президент попытался усмехнуться, но вышла гримаса. — Каким людям? Тем, кого вы убили в Гвадалахаре?

— Тем, кто остался, — Хольт даже не моргнул. — Им нужен мир, в котором можно жить, а не выживать. Им нужна власть, которая не убивает их для статистики. Им нужна надежда.

— А если я откажусь?

Хольт посмотрел на часы.

— Тогда через минуту умрёт ещё кто-то. Потом ещё. И ещё. Пока на этом острове не останется никого, кроме нас двоих. А потом — мы. И завтра утром мир узнает, что президент Соединённых Штатов покончил с собой в припадке безумия, перебив всю свою свиту. Представляете, какой заголовок?

Президент молчал. Он смотрел на труп наёмника, на кровь, растекающуюся по ковру, и молчал.

— И сколько у меня есть времени? Мне надо закончить дела, дать указа...

— Нисколько, — оборвал его Хольт. — Бодрее, господин президент! С вас начнётся новая страница истории человечества. И вам наверняка выдадут премию мира. Честную, обоснованную. Ведь вы избавите человечество от таких тварей, как вы сам.

Хольт замолчал. Президент попятился, наступил в лужу того, что осталось от наёмника, не удержался на ногах и рухнул прямо в неё. Толстый и неуклюжий, он барахтался в останках своего недавнего визави. Хольт возвышался над ним как судья, который вынес приговор, но просто еще не объявил его подсудимому. Наконец правитель всего свободного мира с трудом встал и, тяжело дыша, вышел, весь в крови и внутренних жидкостях трупа.

Хольт дождался, когда президент уйдёт, и ещё минуту стоял неподвижно, глядя в окно, где появилась тонкая нитка рассвета.

Потом медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Сунул руку во внутренний карман и достал оттуда маленького белого мышонка.

Мышонок сидел на его ладони, деловито шевелил усами и смотрел на Хольта чёрными бусинками глаз. На голове у него было серое пятно.

Хольт погладил его пальцем, осторожно, почти невесомо.

— Как ты думаешь, — спросил он тихо, ни к кому не обращаясь, — может, мы теперь справимся?

Сократ не ответил. Он только ткнулся носом в палец Хольта и замер, глядя куда-то в сторону океана.

За окном всё так же сияли огни яхт. В зале всё так же играла музыка.

Хольт смотрел на мышонка, и впервые за долгие годы в его глазах не было ни холода, ни расчёта.

Была только усталость и очень осторожная надежда.

Мануэль сидел за рулём расслабленно, одной рукой, хотя машина была мощная, с двигателем, который просил уважения. Чёрные волосы, гладко зачёсанные назад, собраны в низкий хвост — так, что открывали высокий лоб и правильные, почти женские черты лица, которые портила только тонкая полоска шрама над левой бровью. Узкие чёрные брюки, свободная красная рубашка из тонкого льна, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывала шею с тонкой золотой цепочкой. Часы на запястье стоили больше, чем иной с его улицы зарабатывал за год, но носил он их небрежно, как будто они значили для него не больше, чем дешёвый пластик.

Мануэль крутанул ручку громкости, чтобы перекрыть гул кондиционера.

— Слышали? — он обернулся назад, на пацанов. — Уже три недели все знают, что Эль Падрино кто-то исполнил. А они всё «не комментируют».

Сзади сидели двое. Рядом с водителем — Томас, шестнадцать лет, поджарый, с татуировкой на предплечье, которую мать заметила месяц назад и с тех пор не могла смотреть на это место без тошноты. За ним — Чако, тощий, нервный, с бегающими глазами, который вечно крутил в пальцах зажигалку, даже когда не курил. Рядом с Чако — Пугало, здоровенный, молчаливый, глаза которого были злыми, даже когда он смеялся.

— А чего они скажут? — Чако чиркнул зажигалкой и тут же погасил. — Скажут: «Мы ни при чём, это картель». Всегда так говорят.

— Картель. — Усмехнулся Мануэль. — Ты думаешь, у кого-то хватило ума полезть на старого льва? В его собственном доме?

— А кто тогда? — подал голос Томас.

Мануэль посмотрел на него с лёгкой, почти отеческой улыбкой.

— Хороший вопрос, Томас. Кто? Федералес? Они уже десять лет пытаются. Гринго? У них своих проблем хватает. — Он помолчал, давая паузе поработать. — Нет, тут что-то другое. Эль Падрино слишком долго сидел на своём стуле. Кому-то это не понравилось.

Пугало сзади хрюкнул — то ли соглашаясь, то ли просто так. Чако покрутил головой, разминая мышцы шеи.

— Мануэль, а правду говорят, что дона нашли с вытекшими глазами? И как будто его пережевал кто-то?

Мануэль посмотрел на Чако так, что тот сразу отвернулся и начал изучать проносящуюся мимо улицу.

— А теперь смотрите, — Мануэль кивнул на динамики, успокоившись. — Ведущий прав: картели молчат. Но молчание — это не просто молчание. Это значит, что внутри сейчас делёжка. Кто возьмёт площади, кто сядет на место, кто будет договариваться с Синалоа.

Томас слушал, раскрыв рот. Наконец-то. Мануэль говорит с ним почти как с равным.

— А гринго? — спросил он. — Мама говорит, они хотят ввести войска.

— Хотят, сеньора Эсперанса права, — кивнул Мануэль. — И введут, вопрос времени. Сначала они хотят, чтобы мы друг друга перебили, а потом придут миротворцами. Красиво, да? — он улыбнулся своей тёплой улыбкой. — Но мы не дадим.

Пикап проехал мимо кладбища Белен — старые надгробия выглядывали из-за кованой ограды, и у ворот уже толпились люди с цветами. Кто-то нёс сахарные черепа, кто-то — фотографии в рамках. День ангелочков — время, когда мёртвые дети возвращаются к живым. Живые явно готовились.

— Смотри, — Чако ткнул Пугало локтем. — Опять эти. Как будто своих покойников мало.

Пугало пожал плечами.

— У каждого свои покойники, — философски заметил Мануэль. — У кого-то бабушка, у кого-то — дон. Разница только в том, сколько стволов на похоронах.

Томас засмеялся. Он ловил каждое слово Мануэля, впитывал, как губка, и даже не замечал, что сиденье в машине кожаное, что кондиционер работает на полную, пока за окном люди обмахиваются чем попало, а на перекрёстках стоят броневики национальной гвардии с автоматами наперевес.

— Эль Падрино, — повторил Чако, растягивая слова. — Звучит красиво. А по документам он кто был?

— Фермер, — усмехнулся Мануэль. — У которого авокадо растёт быстрее, чем у всех.

Пугало снова хрюкнул. Томас засмеялся.

— А почему его так звали? — спросил он.

— Потому что он приходил, говорил — и проблема исчезала. Иногда вместе с тем, кто её создал.

В машине повисла тишина. Только радио продолжало вещать:

— ...по данным наших источников, администрация США уже подготовила проект резолюции. Если ситуация не стабилизируется, не исключено, что мы увидим «зелёные каски» на наших улицах уже к Новому году...

— Зелёные каски, — передразнил Чако. — Пусть приходят. Мы их встретим.

— Ты? — Мануэль обернулся, и взгляд его был тяжёлым. — Ты встретишь? С чем? С зажигалкой? Один раз мы их уже «встретили».

Чако спрятал зажигалку в карман.

— Шутка.

— Один раз мы их уже «встретили», — Мануэль снова уставился на дорогу, но голос его стал тише, задумчивее. — И знаешь, что смешно? Они даже названия менять не стали. Лос-Анджелес. Сан-Франциско. Сан-Антонио. Ездишь по Калифорнии — всё как у нас, только таблички на английском. Так что шутки свои оставь для баб, чико. — Мануэль снова улыбнулся, но улыбка была другой. — Здесь у нас работа.

Пикап свернул в тень, под мост. Впереди была школа — старое здание с облупившейся краской, обнесённое кованым забором с острыми пиками сверху. Окна первого этажа закрывали решётки, а тяжёлая металлическая дверь делала школу похожей не на место учёбы, а на тюрьму, где дети находились хотя бы в безопасности.

Томас выпрямился.

— Приехали.

— Давай, — Мануэль кивнул. — Только мигом.

Томас кивнул и выпрыгнул из машины, хлопнув дверью. Чако проводил его взглядом.

— Маменькин сынок, — сказал он беззлобно.

— Не трогай его, — Мануэль смотрел, как Томас идёт к воротам. — Он хороший парень. С ним можно работать.

— Работать, — повторил Пугало, и это было первое слово, которое он произнёс за всю поездку.

— Именно, — Мануэль кивнул и включил радио громче. Ведущий продолжал вещать про нестабильность и завтрашний День мёртвых.

Томас толкнул тяжёлую металлическую дверь школы и шагнул внутрь. В коридоре пахло ладаном, шоколадом и «хлебом мёртвых» — сладкими булками, которые сегодня ели все, от мала до велика. Стены были украшены оранжевыми бархатцами, бумажными флажками и детскими рисунками, на которых скелеты держались за руки и улыбались. В углу, у входа в класс, стоял алтарь — двухэтажный, с фотографиями умерших учителей и сахарными черепами, на которых были выведены имена живых детей.

Томас прошёл мимо, даже не взглянув. Он знал, где искать мать — во внешнем дворе, под тем чахлым деревом, которое упорно не желало расти, но давало хоть какую-то тень. Двор был отгорожен стеной школы, но выглядывал на ту же часть улицы, что и вход.

Эсперанса сидела на скамейке, проверяя тетради. На ней было лёгкое светлое платье, потому что в такую жару носить что-то другое было невозможно, и она обмахивалась стопкой работ, хотя это помогало слабо. Пикап Мануэля она заметила еще до того, как сын Томас подошёл к ней.

— Мам, — он протянул ей обед в пластиковом контейнере. — Держи. Бабушка сказала, что там тако с говядиной, фасоль и сальса верде. И чтобы ты поела, пока оно свежее.

Эсперанса взяла, не глядя на него. Она смотрела через забор на противоположную сторону улицы, где блестел на солнце черный пикап. Сквозь решётки она видела блестящие диски, кожаный салон и красную рубашку Мануэля, который лениво опирался на капот и смотрел в их сторону.

— Это его машина? — спросила она тихо.

— Не начинай, мам.

— Я спросила: это его машина?

Томас вздохнул, закатил глаза — всё, как он делал всегда, когда мать начинала читать нотации.

— Ну, его. И что?

— А те двое, сзади?

— Там Чако и Пугало. Это мои друзья, мам. Ты ж их знаешь.

— Знаю, — Эсперанса поднялась со скамейки и посмотрела сыну прямо в глаза. — Но я не знаю, зачем ты туда полез.

— Мам, не начинай...

— Объясни ещё раз.

Томас открыл рот и закрыл. Он не привык к такому тону. Обычно мать просто вздыхала, отворачивалась и делала вид, что ничего не замечает. А тут — смотрела в упор.

— Они платят, — сказал он наконец. — Нормально платят. Бабушке на лекарства хватает, и ещё остаётся. И мы ничего такого не делаем. Ты бы на свою зарплату...

— Тебе платят большие деньги за то, что ты «ничего не делаешь»?

— Они уважают меня. Поняла? Уважают! Я помогаю и там нужен!

— Уважают, — Эсперанса покачала головой. — Ты знаешь, как они называют таких, как ты? Цветные цыплята. Яркие, красивые, живут, правда, недолго.

— Откуда ты берёшь эту чушь, мам?

— У пяти из моих учеников братья уже в могилах. И все они были «цветными цыплятами». А я тебе напомню, Томас Гарсия, что я учительница начальных классов.

Томас отступил на шаг. Мать никогда не говорила с ним так — жёстко, зло, без надежды на компромисс. Еще и отца помянула. Эсперанса шагнула к нему.

— Ты хочешь быть крутым. Ты хочешь, чтобы тебя боялись. Ты хочешь денег, машин, девочек.

— Тогда чего ты от меня хочешь?

— Я просто хочу, чтобы ты жил.

Они стояли друг напротив друга. За спиной Томаса, за воротами школы, ждал пикап с кожаным салоном, кондиционером и автоматами на заднем сиденье. За спиной Эсперансы был уличный алтарь с сахарными черепами, детские рисунки и чахлое дерево.

— Я не вернусь домой сегодня, — выпалил Томас. — У нас дела.

— Какие дела?

— Работа.

— Это не работа, Томас.

— Ты ничего не понимаешь, — он развернулся и пошёл к воротам, не оборачиваясь.

Эсперанса смотрела ему вслед. Когда он уже почти дошёл до выхода, она крикнула:

— Томас!

Он остановился, но не обернулся.

— Ты хоть поел?

Он молчал секунду, потом засмеялся — коротко, зло, и вошел в общий коридор.

Эсперанса осталась стоять под чахлым деревом, с обедом в руках. Она видела, как сын вышел из школьных ворот, бухнулся надутый на переднее сиденье пикапа, прямо рядом с Мануэлем. Двигатель взревел, фыркнув пылью с мостовой, и пикап уехал.

Эсперанса села на скамейку и посмотрела на тетради. Один из третьеклашек написал: «Если бы мёртвые возвращались по-настоящему, я бы попросил у брата прощения за то, что не отдал ему игрушку».

Пикап свернул с Авенида Вальярта в лабиринт узких улочек старого города, где дома вплотную прижимались друг к другу, а тень от карнизов почти не спасала от жары. Ехать пришлось медленно, потому что на улицах была масса людей.

Мануэль припарковался у трёхэтажного здания с вывеской «La Fonda de los Muertos» — ресторан, известный на весь район своим рыбным ассортиментом блюд.

— Посидите тут, — Мануэль заглушил двигатель, но ключи оставил в замке зажигания. — Минут пять.

— А если что? — спросил Чако, ёрзая на заднем сиденье.

— А если что — орите, — Мануэль улыбнулся своей тёплой улыбкой и захлопнул дверцу.

— Рыбный ресторан, — протянул Чако, когда Мануэль скрылся за дверью. — А он у нас, оказывается, гурман.

— Заткнись, — беззлобно ответил Томас, но сам прилип к стеклу, провожая взглядом красную рубашку.

Мануэль прошёл через зал неторопливо, как хозяин, кивнул официантке, которая сразу заулыбалась, и скрылся где-то в глубине, в сторону кухни. Томас разглядел сквозь витрину только край его хвоста, мелькнувший между столиками, и всё.

— Чего он там забыл? — спросил Пугало.

— А тебе какая разница? — Чако толкнул его локтем. — Сказано — сидеть, значит сидим.

Томас вылез из машины. Ноги затекли сидеть в кондиционированном салоне, когда на улице такая жара, что воздух дрожит. Чако и Пугало переглянулись и тоже вылезли — курить, хотя курить в такую духоту было только портить лёгкие.

Перед рестораном стояли витрины со льдом. На льду, красиво разложенные, лежали рыбы — серебристые, с выпуклыми глазами, креветки, сложенные горками, и какие-то морские гады в панцирях, которых Томас никогда в жизни не пробовал и пробовать не собирался.

— Красиво, — сказал он, разглядывая витрину. — Как в музее.

— В музее дохлятину не выставляют, — хмыкнул Чако, но тоже подошёл поближе. — А это же... это же сколько стоит? Вон та креветка, крупная?

— Ты не потянешь, — отрезал Пугало, доставая сигарету.

— А я и не буду. Мне и тако с говядиной за глаза.

Они стояли втроём перед витриной, разглядывая рыбу, как пацаны разглядывают дорогие тачки, — с любопытством, но без надежды когда-нибудь это иметь. Томас даже забыл на минуту, где он и с кем. Просто трое пацанов в жаркий день, разглядывающих мёртвую рыбу на льду.

Чако опять потянулся и хрустнул шеей.

— Жрать охота.

— В ресторан бы зашли, — мечтательно протянул Пугало.

— Ага, с такими рожами тебя туда и пустят, — Чако ткнул его локтем. — Ты на себя в зеркало смотрел?

Пугало пожал плечами.

— Рожа как рожа, чико. Посерьёзнее твоей.

Томас засмеялся. Ему нравилось, когда они вот так — по-простому, без понтов. Как пацаны во дворе, а не как солдаты картеля.

— Слушай, Чако, — спросил он, — а у тебя девушка есть?

— Была, — Чако помрачнел.

— Бросила?

— Ей подавай тачки, рестораны, и совместные фотки, чтоб в Инстаграм выкладывать.

— А что такого в фотках? — не задумываясь, спросил Томас.

— Ты дурак что ли? Нам нельзя рожи светить. Федералес на раз-два по той же инсте тебя выпалят, — вставил Пугало.

— Понял. Я не думал об этом, — Томас пожал плечами.

— Мать — училка, — Пугало хрюкнул. — А сам хоть немного бы подумал.

— Отвали, — Томас огрызнулся, но без злости. И решил как можно быстрее сменить тему. — Моя мать нормальная. Просто... переживает.

— Они все переживают, — Чако достал зажигалку, покрутил в пальцах, спрятал обратно. — Моя тоже переживала.

Томас посмотрел на улицу. Мимо, немного поодаль основной хаотичной толпы, прошла женщина, одетая не по жаре во всё черное, с какой-то длинной палкой и охапкой бархатцев. На углу старухи торговали календарями с Катринами — скелетами в шляпах, которые улыбались так, будто знали что-то, чего не знают живые.

— А ты чего, не пойдёшь сегодня на кладбище? — спросил он у Чако.

— А чего я там не видел? Покойников?

— Заткнись, — вдруг сказал Пугало. — Слышите?

Хлопок раздался откуда-то очень издалека, со стороны центра. Томас поднял голову — может, показалось?

Второй хлопок был ближе. И третий. И четвёртый.

Грохот раздался отовсюду сразу.

Томас дёрнулся, пригнулся, вжал голову в плечи — но удара не последовало. Только хлопки, один за другим, как сотни петард, и небо над Гвадалахарой вдруг зацвело золотом.

— Смотрите! — заорал Чако, тыча пальцем вверх.

С неба падали блёстки. Тысячи, миллионы золотых чешуек кружились в дрожащем воздухе, оседая на крыши, на витрины, где рыбьи головы удивленно смотрели на этот внезапный фейерверк. Кто-то закричал, но не от страха — от восторга.

— Конфетти! — завопил парень с балкона напротив. — Это конфетти! Для праздника!

— Для мёртвых! — подхватил кто-то в толпе, и люди засмеялись, зааплодировали, засвистели.

Томас поймал на ладонь несколько чешуек. Они были лёгкими, почти невесомыми, он тут же их стряхнул. Затем посмотрел на Чако — у того вся голова была в золотой пыли, и Чако улыбался, как ребёнок.

— Круто, — выдохнул Пугало, и это было первое слово, которое он сказал с чувством.

— Это для наших ангелочков! — кричала какая-то женщина, размахивая руками.

Люди выходили из домов, из машин, из подворотен, фотографировали, обнимались. Кто-то уже включил музыку на телефоне — мариачи, как раз в тему. Золото очень быстро осело и превратило улицу в настоящий золотой бульвар. Все переговаривались. Томас вдруг почувствовал на секунду себя очень счастливым.

— Жалко Мануэль не увидел, — вдруг вспомнил Томас. — Всё осело уже.

— Зато смотри, как красиво вокруг! — отмахнулся Чако.

Мануэль вылетел наружу, сжимая в руке небольшой пакет, и замер, глядя по сторонам. Чако весело помахал старшему рукой.

— Хэфе, смотри, как здорово! Салют прямо устроили из конфетти!

Мануэль нервно оглянулся.

— Поехали!

Только в машине Мануэль немного успокоился, включил радио снова на новости. Но его подопечные всё еще радовались неожиданному празднику.

Пикап с трудом продирался сквозь толпу, которая после золотого дождя окончательно предалась восторгу. Люди высыпали на проезжую часть, танцевали, обнимались, фотографировали друг друга на фоне золотых крыш и витрин. Кто-то уже тащил бутылку текилы, передавая её по кругу. День мёртвых превращался в день живых, и живые явно были довольны.

— Красота-то какая, — Чако высунулся в окно, глазея на радостных девчонок.

Мануэль молча сунул ему пакет, даже не глядя назад.

— Под сиденье. Быстро.

Чако нырнул вниз, зашуршал. Через секунду вынырнул обратно, довольно кивнул сам себе.

— Готово, хэфе.

Мануэль ничего не ответил. Он включил радио, покрутил ручку, поймал новостную волну.

— ...власти до сих пор не комментируют происхождение конфетти, — голос ведущего был напряжённым, несмотря на попытки звучать бодро. — Ни федеральное правительство, ни администрация штата не берут на себя ответственность за сегодняшнюю акцию. Картели «Новое поколение Халиско» и «Синалоа» хранят молчание. В социальных сетях продолжают публиковать видео, люди называют это чудом и подарком к Дню мёртвых...

— Подарок, — Мануэль выключил радио. — Твою мать.

— А чего ты злишься? — удивился Чако. — Красиво же.

— Потому что мы сейчас вместо пяти минут будем добираться полчаса, идиот.

Чако приуныл. Томас молчал, боясь влезать.

Они выбрались наконец из центра и покатили к окраинам, где было посвободнее. Золотая пыль лежала на асфальте, на крышах, на решётках окон — но уже не падала с неба, только поблёскивала в волосах прохожих да на плечах тех, кто не успел отряхнуться.

Граница зон встретила их непривычным радостным гвалтом.

Пикапы конкурентов стояли на той стороне, как обычно, но вокруг них творилось что-то странное. Пацаны — свои и чужие — перемешались в одну кучу, хлопали друг друга по плечам, размахивали руками, показывали друг другу телефоны. Кто-то уже включил музыку прямо из машины — корридо, но не про войну, а про любовь, глупое, молодёжное.

— Это чего они? — Чако вытаращил глаза.

— Фоткаются, — Пугало показал пальцем. Он был изумлён не меньше приятеля.

Двое пацанов, на одном нашивка их картеля, на другом — вражеская, стояли обнявшись и улыбались в камеру чьего-то телефона. Рядом ещё трое передавали друг другу бутылку с чем-то явно не безалкогольным.

Мануэль вышел из машины, нахмурившись. С той стороны к нему уже направлялись старшие — те, с кем он обычно здоровался сухо и по делу. Сейчас они шли и... улыбались.

— Ты видел? — крикнул один ещё издалека. — Это же надо! Весь город в золоте!

— Видел, — Мануэль кивнул, но улыбаться не спешил.

— Да ладно тебе, — второй хлопнул его по плечу. — Сегодня можно. Праздник.

Мануэль покосился на толпу пацанов, которые уже забыли, зачем сюда приехали. Кто-то показывал на телефоне видео с конфетти, кто-то размахивал руками, изображая, как это было, кто-то просто стоял и улыбался, глядя на золотые крыши.

— И давно они так? — спросил Мануэль.

— Как приехали, — пожал плечами старший. — Сначала зыркали, а потом один ляпнул что-то про конфетти, другой ответил — и понеслось. Ты посмотри на них. Дети же.

Мануэль посмотрел. Пацаны и правда были детьми. Те, кто минуту назад готов был глотку друг другу перерезать за спорную улицу, теперь обменивались номерами телефонов.

— Хороший день, — сказал второй старший. — Давно такого не было.

И улыбнулся. По-настоящему, без расчёта, без притворства.

Мануэль поманил Чако, тот достал пакет из машины. Мануэль забрал пакет с собой и подошёл к старшим. Они о чем-то переговаривались некоторое время, потом Мануэль обернулся в сторону парней.

— Оставайтесь около машины. Мне всё это не нравится.

Томас, который успел заразиться общим очарованием радости, заметно расстроился. Впрочем, как и Пугало. И Чако.

Мануэль успел вместе со старшими отойти от машины шагов на пять, когда Пугало вдруг начал захлёбываться.

Сначала никто не понял. Звук был такой, будто человек поперхнулся — Чако даже засмеялся, ткнул Томаса локтем. Но через секунду Пугало рухнул на асфальт, и тело его выгнулось так, будто кто-то невидимый ломал кости одну за другой, выворачивал суставы, сминал позвоночник в гармошку. Хруст был слышен даже сквозь музыку из машин.

— Что за... — начал один из старших, стоящий рядом с Мануэлем, и не договорил.

Глаза его полезли из орбит, лопнули с тихим влажным звуком, и тёмная жижа потекла по щекам, смешиваясь с золотой пылью, которая всё ещё блестела в его волосах. Изо рта хлынуло густое, тёмное, с ошмётками, и он осел на землю, хватаясь за горло, которое уже разъедало изнутри. Второй старший дёрнулся к нему, но на полпути споткнулся, упал на колени и забился в конвульсиях, раздирая ногтями лицо — куски кожи оставались под ногтями, но он уже не чувствовал боли, потому что не было кожи, было только месиво.

Мануэль замер.

Он стоял посреди этого ада и смотрел, не веря своим глазам. Тело его не двигалось — ни шага назад, ни попытки бежать. Только взгляд метался от одного умирающего к другому, фиксируя, запоминая, отказываясь понимать.

Вокруг творилось нечто невообразимое. Две сотни человек — пацаны с обеих сторон, старшие, водители, просто зеваки, которых привлекла большая сходка, — падали одновременно, будто скошенные пулемётной очередью. Кто-то корчился на земле, выгибаясь дугой, пока позвоночник не ломался с хрустом, слышным за десяток метров. Кто-то пытался ползти, волоча ноги, которые уже не были ногами — просто кровавое месиво, оставляющее след на асфальте вперемешку с золотом. Кто-то застыл в странных позах, разлагаясь заживо — кожа слезала лоскутами, обнажая мышцы, которые тоже начинали течь.

Крики смешались в один сплошной вой, от которого закладывало уши. Этот вой шёл отовсюду — с земли, с колен, из луж крови и рвоты, в которых барахтались ещё живые.

Кто-то успел выстрелить — пуля ушла в небо, упавший пацан нажал на курок уже лёжа, наугад, последним движением, но ствол был направлен в землю, и пуля никого не нашла. Другой, корчась, пальнул в сторону своих же, но попал в труп, который уже не чувствовал боли. Третий разрядил обойму в воздух, потому что пальцы свело судорогой и он уже не понимал, где верх, где низ.

Мануэль стоял.

Рядом с пикапом упал Чако. Мануэль видел, как он тянет руки к Томасу, что-то кричит, но изо рта вырывается только пена с кровью, такая густая, что забивает горло, и он начинает задыхаться собственной смертью. Глаза его лопнули через секунду, и он затих, уткнувшись лицом в золотую пыль, которая секунду назад казалась такой красивой.

Томас.

Мануэль смотрел на него. Он не мог пошевелиться. Тело отказывалось подчиняться, будто примерзло к асфальту. Томас стоял на коленях, глядя на свои руки, потом поднял голову и встретился с ним взглядом.

— Мануэль, — позвал он тихо. — Мануэль, я...

И тут его лицо пошло волнами.

Кожа на щеках вдруг обвисла, будто под ней не было костей. Глаза выпучились, лопнули, и из пустых глазниц потекла чёрная жижа вперемешку с золотыми блёстками, застрявшими в ресницах. Рот открылся в беззвучном крике, и из него хлынуло — густое, тёмное, с кусками того, что минуту назад было языком. Томас попытался встать, но ноги подломились, и он рухнул лицом вниз, прямо в лужу, где уже плавали зубы и ошмётки кожи.

Мануэль смотрел на него и ждал.

Ждал, когда это начнётся с ним. Когда его собственное лицо пойдёт волнами, когда глаза лопнут, когда изо рта хлынет то же самое, что и у Томаса. Он стоял неподвижно, как статуя, и ждал смерти, которая должна была прийти с секунды на секунду.

Секунда. Две. Три. Минута.

Ничего.

Мануэль посмотрел на свои руки. Чистые. Потёр лицо — чистое. Сделал вдох — лёгкие дышали. Сердце колотилось где-то в горле, но колотилось ровно, без сбоев.

Он стоял один среди двухсот трупов, залитых кровью, рвотой и золотой пылью, и не мог понять, почему он жив. Почему именно он.

Красная рубашка его была чистой — ни пятнышка. Чёрные брюки — ни капли. Только золото на плечах блестело, как конфетти после праздника.

И тут он услышал.

Сначала далеко, со стороны центра, потом ближе, с других улиц, из других районов — Гвадалахара кричала. Не от радости. Не от боли. А от того ужаса, который сейчас захлёстывал город волна за волной. Тысячи голосов сливались в один сплошной вой, и в этом вое не было ничего человеческого.

А город продолжал кричать. И Мануэль закричал вместе с городом.

Охранников было двое — не те, что обычно таскали баланду, а другие, покрупнее, с другими нашивками на рукавах, которых Джек никогда не видел. Они вошли чётко, без лишних движений, встали у двери, перекрывая выход.

— Джек Монсон? — спросил один, глядя в планшет. — Перевод в корпус «Е».

— Давай, расскажи мне про перевод. Так я и поверил. Зачем врать человеку, когда у него в жизни осталось так немного этой самой жизни? — Джек растянул губы в улыбке, обнажая щербину между зубов. — Вы бы хоть постучались, я тут не одет.

Охранник даже не поднял взгляд от бумаг.

— На выход.

— О, так это торжественно? — Джек поднялся, потянулся, хрустнув шеей. — А где оркестр? Где духовник? И главное — где моё последнее блюдо? По закону положено.

— Блюда не будет.

— То есть как не будет? — Джек шагнул к ним, и охранники чуть заметно напряглись, но с места не сдвинулись. — Я имею право потребовать.

— Надевай.

Второй охранник молча бросил на койку запакованный в полиэтилен белый комбез. Комбез был чистым, новым, и на груди красовалась нашивка с надписью: «Сократ-3». Рукава у комбеза были короткими — по локоть, будто для лета, хотя в тюрьме всегда было холодно.

Джек посмотрел на комбез. Потом на охранников. Потом снова на комбез.

— Это что за хрень?

— Одевайся.

— На казнь в белом ходят, я знаю. — Джек взял комбез, повертел в руках. — Но обычно без циферок. Сократ — это кто? Кличка мне дали? И рукава для чего? Чтобы руки мёрзли?

Охранники молчали. Первый продолжал смотреть в планшет, второй — прямо Джеку в глаза. Это было странно — обычные охранники не смотрели Джеку в глаза. Зная о том, кто он такой.

И в этом молчании было что-то, от чего у Джека вдруг ёкнуло сердце. По коридору всегда было слышно — когда кого-то вели на казнь, охранники обычно разговаривали. Кто-то шутил, кто-то злился, кто-то отводил глаза. А эти стояли как статуи, и в их лицах не было ничего — ни злорадства, ни сочувствия, ни даже скуки.

Будто они выполняли инструкцию, в которой не было пункта про последнее желание.

Джек медленно, всё ещё не сводя с них глаз, начал натягивать комбез. Белая ткань непривычно холодила кожу после грубого тюремного белья. Короткие рукава оставляли предплечья голыми — странное чувство, будто он вышел на улицу полураздетым.

— Готов, — сказал он, одёргивая комбез. — Обувь где?

— Не положено, — ответил охранник с планшетом, даже не взглянув на его ноги.

Джек посмотрел вниз. Босые ступни на холодном бетоне — это было даже хуже, чем короткие рукава. В тюрьме обувь давали всегда, даже в камеру смертников. А тут — не положено.

— Пошли, — сказал второй охранник и взял Джека под локоть — не грубо, но так, что дёрнуться было невозможно.

Они вышли в коридор. Бетон под босыми ногами был ледяным, и каждый шаг отдавался холодом где-то в позвоночнике. Джек считал шаги и повороты, пытаясь угадать, куда его ведут, но в голове крутилось только одно: если это казнь, почему ему не дали поесть? И почему обувь не положена?

Коридор кончился, и Джека втолкнули в большое помещение, где раньше, наверное, был спортзал — высокий потолок, зарешеченные окна под самым верхом, на стенах остатки шведских стенок. Но дверь, через которую он вошёл, была другой. Не тюремная, тяжёлая, с ворохом засовов, а герметичная, с мягкими уплотнителями по краям, и штукатурка вокруг неё была свежей, будто её поставили вчера.

Джек переступил порог и замер. Пол здесь был не бетонный.

Металлические листы, уложенные встык, покрывали весь зал — холодные, гладкие, чуть блестящие в тусклом свете. Джек ступил на них босой ногой и почувствовал, как холод пробирает до костей быстрее, чем бетон. Металл забирал тепло жадно, без остатка.

В помещении стояли скамейки и человек двадцать в таких же белых комбезах с короткими рукавами, как у него. Все босые.

Джек огляделся и улыбнулся. По-настоящему, широко, как человек, который только что понял, что смертный приговор откладывается на неопределённый срок, и что он здесь не один такой раздетый и разутый.

Кто-то сидел на скамейках, кто-то стоял группами, переговариваясь. Почти все были в таком же замешательстве. На груди у каждого — нашивка. У кого-то просто номер: «37», «41», «52». У других — имена: «Сократ-1», «Сократ-2». Джек машинально потрогал свою: «Сократ-3».

— О, Господи, — раздался шёпот откуда-то слева. — Это же Джек Монсон.

Джек повернулся на голос. Парень лет двадцати пяти, щуплый, с нашивкой «Сократ-4», смотрел на него круглыми глазами и медленно пятился назад.

— Тот самый Джек Монсон? — переспросил кто-то из толпы.

Тишина поползла по помещению, как вода. Люди оборачивались, вглядывались, отодвигались. Джек видел это каждый раз, когда попадал в новый блок — узнавание, страх, желание исчезнуть, смешанные в одном взгляде, который люди отводили слишком поздно.

— Спокойно, парни, — Джек растянул губы в улыбке, обнажая щербину между зубов. — Мы все тут в одной лодке. Кто знает, что за хрень происходит?

Молчание.

— Ну и славно. Значит это и есть корпус Е. — Джек прошёлся по залу, разглядывая нашивки, заглядывая в лица. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с вызовом, кто-то — с животным страхом. Он отмечал каждого, раскладывал по полочкам: этот сломается сразу, этого придётся давить, этот сам начнёт давить, если дать слабину.

Щуплый парень с нашивкой «Сократ-4» так и стоял у стены, вжавшись в неё спиной.

— Эй, — Джек подошёл к нему, почти вплотную. — Ты чего такой нервный?

— Ничего, — парень сглотнул. — Всё нормально.

— Нормально? — Джек хлопнул его по плечу, и парень дёрнулся так, будто его ударили током. — Расслабься. Мы теперь команда. Видишь? — он ткнул пальцем в свою нашивку. — Сократ-3. Ты — Сократ-4. Мы с тобой братья почти.

— Оставь парня.

Голос прозвучал справа, низкий и спокойный. Джек обернулся. Здоровяк с нашивкой «Сократ-1» сидел на скамейке, сложив руки на груди, и смотрел на Джека без страха. Лет сорока, лысый, с битыми костяшками и шрамом через бровь. Тот, кого Джек мысленно отметил как «сам начнёт давить, если дать слабину».

— Чего? — Джек улыбнулся, но улыбка стала другой.

— Сказал, оставь пацана. Он не твой.

— А чей же он? — Джек сделал шаг к здоровяку, ухмыляясь. — Твой?

— Мой, не мой, — здоровяк даже не шелохнулся. — Но не твой. Иди своих ищи.

Тишина в зале стала совсем другой. Теперь в ней было не только узнавание и страх, но и ожидание.

Джек смотрел на здоровяка. Здоровяк смотрел на Джека. Между ними было метров пять, но напряжение заполнило всё пространство до самого потолка.

— Ты знаешь, кто я такой? — спросил Джек тихо.

— Знаю, — кивнул здоровяк. — И мне плевать. Здесь мы все одинаковые. Видишь? — он ткнул в свою нашивку. — Сократ-1. Ты — три. Я старше.

Джек засмеялся. Громко, неестественно, на весь зал.

— Старше? Ты про цифры, что ли? Думаешь, если у тебя единица, ты тут главный?

— Сядь, Монсон. — Здоровяк поднялся со скамейки и оказался на полголовы выше Джека. Джек улыбнулся, готовясь прыгнуть лбом вперёд прямо в зубы сопернику, но тут из-под потолка раздался голос, усиленный динамиками:

— Всем построиться в центре зала. Три ряда. Быстро.

Никто не двинулся. Кто-то даже хмыкнул — в тюрьме не привыкли выполнять команды, отданные пустотой.

— Да пошли вы, — крикнул тот самый щуплый парень с нашивкой «Сократ-4», и в голосе его истерика мешалась с отчаянием. — Скажите сначала, что за...

Он не договорил.

Пол дёрнулся. Точнее, не пол — а ток, ударивший снизу, от металлических листов, которыми был застелен весь зал. Джек рухнул на колени, не в силах ни вздохнуть, ни закричать — мышцы свело судорогой, зубы клацнули, в глазах потемнело. Рядом валились другие, все двадцать человек, завыли, забились на железе, кто-то попытался встать и рухнул снова, потому что металл не отпускал.

Секунда. Две. Три.

Отпустило.

— Уроды! — крикнул кто-то из толпы, на него зашикали, но в следующий миг тело Джека, как и всех остальных, уже извивалось от нового удара тока, гораздо более продолжительного. Объясняли тут доходчиво, лучше, чем в начальной школе.

Джек лежал на холодном листе, чувствуя, как дрожат колени, как сводит пальцы на ногах — босых ногах, и только сейчас понял, почему обуви не дали. И почему рукава короткие. Ток бьёт по открытой коже, а металлический пол проводит лучше любой земли.

— Построиться, — сказал голос сверху. Всё так же ровно, без эмоций.

Здоровяк, матерясь сквозь зубы, поднялся первый и, пошатываясь, пошёл в центр зала. За ним — остальные. Джек, всё ещё чувствуя, как подрагивают мышцы, встал и побрёл следом, на ходу считая ряды и прикидывая, куда лучше встать.

Джек встал во второй ряд, ровно посередине — так, чтобы видеть всех и чтобы его видели, но не слишком заметно. Старая привычка, выработанная ещё в те времена, когда он пытался скрыться от копов в толпе: в центре толпы ты не первый, кого заметят, если начнётся заваруха, но и не последний, кто успеет среагировать.

Здоровяк с нашивкой «Сократ-1» встал в первом ряду, слева. Джек видел его сбоку, в профиль. Особенно выдавался у здоровяка затылок — лысый, с глубокими складками на шее, и почему-то эти складки бесили Джека сильнее, чем любые слова.

Ряды получились неровными, кто-то ещё кашлял после удара, кто-то тёр грудь. Металлический пол холодил босые ступни, и Джек переминался с ноги на ногу, чтобы хоть немного согреться. Теперь опасность нового удара гоняла адреналин по телу, и стоять было не просто неудобно, а даже страшно.

— Встать ровно. — сказал голос сверху. — Руки вдоль тела. Смотреть вперёд.

— Да пошёл ты, — прошептал кто-то сзади, но шёпот был такой тихий, что его могли услышать разве что соседи.

Джек выровнялся, сложил руки по швам и уставился в стену напротив. Примерно на уровне второго этажа было большое зеркало — тонированное, в полстены. Он видел такие в полицейских участках. За ними явно наблюдали.

После короткой суетливой заминки заключенные всё же выровнялись. Теперь они стояли в три ряда, растянувшись по всему залу.

Джек почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с металлическим полом. Рядом кто-то часто и мелко дышал — кажется, тот самый щуплый с нашивкой «Сократ-4». Джек не оборачивался.

Сначала он подумал, что ему показалось.

Где-то сзади, в третьем или четвёртом ряду, раздался глухой стук — будто мешок с картошкой свалился со скамейки. Джек не повернул головы, но краем глаза заметил, как кто-то из соседей дёрнулся.

Потом стук повторился. Ещё один. И ещё.

Кто-то закричал. Крик был странный — не человеческий, а какой-то булькающий, захлёбывающийся, будто кричащему заливали горло водой на пытке.

Джек не выдержал и обернулся.

Люди падали один за другим. Они разваливались, корчились, бились в конвульсиях на металлическом полу. У одного глаза лопнули прямо в глазницах, и тёмная жижа потекла по щекам, смешиваясь с кровью из носа. Другой выгнулся дугой, хрустнул позвоночником и обмяк, изо рта хлынуло рвотой с желчью. Третий катался по полу, раздирая ногтями лицо, будто пытался содрать с себя кожу, под которой горел огонь.

Вонь ударила в нос мгновенно — сладковатый запах крови, кислый — рвоты, и ещё один, тошнотворный, от которого желудок Джека подпрыгнул к горлу: умирающие теряли контроль над кишечником, и металлический пол покрывался тёмными лужами, в которых корчились ещё живые. Белые комбинезоны теперь напоминали холсты какого-то спятившего художника.

— Чёрт, — выдохнул кто-то рядом.

Джек не понял, кто это сказал. Может быть, он сам.

Он стоял и смотрел, как ад разворачивается вокруг него. Тело требовало бежать, хотя бы закрыть глаза — но где-то глубоко внутри, в той части мозга, которая отвечала за выживание, молотком била: не двигайся, ты еще жив.

Рядом с ним, в первом ряду, здоровяк с нашивкой «Сократ-1» стоял как вкопанный. Джек видел его профиль — лицо застыло, только желваки ходили под кожей. Он тоже смотрел на происходящее и тоже не двигался.

— Не шевелись, — прошептал здоровяк одними губами. — Не шевелись, мать твою.

Джек и не собирался. Хотя громила, кажется, разговаривал сам с собой.

Крики стихали. Те, кто ещё минуту назад бились в агонии, теперь лежали неподвижно — груды окровавленного мяса, обмотанного белыми комбезами. Некоторые продолжали мелко подёргиваться, но это было уже не человеческое движение, а просто последние сигналы умирающих нервов.

Запах стал невыносимым. Джек почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и сглотнул, с усилием заставляя себя не дышать глубоко, но его всё равно вырвало.

Кто-то сзади всхлипнул.

Джек обернулся. Щуплый парень с нашивкой «Сократ-4» стоял, вцепившись руками в собственные бёдра, и трясся мелкой дрожью. В паху, по белым штанинам комбеза, расползалось тёмное желтоватое пятно. Глаза у парня были белые, безумные, он смотрел прямо перед собой и не видел ничего.

Тишина опустилась на зал такая же плотная, как недавнее ожидание. Только где-то капало — может быть, кровь, может быть, что-то другое.

Слева, в первом ряду, здоровяк вдруг как-то хмыкнул и со всего маху упал, разбив себе бровь о металлический пол. Он лежал лицом вниз, уткнувшись носом в лужу чужой крови. Он не бился в конвульсиях, как те, не кричал, не раздирал лицо.

Джек смотрел на неподвижное тело и не понимал. Здоровяк не корчился, не разлагался заживо — он просто лежал.

Джек не знал, сколько прошло времени. Может быть, минута, может быть, десять. Вокруг стояли те, у кого на нашивках были имена — «Сократ-2», «Сократ-3», «Сократ-4»... и только громила, помеченный как «Сократ-1», лежал не шевелясь.

Джек посчитал: пятеро. Из двадцати с лишним человек в живых осталось пятеро. Если только здоровяк не притворяется. Хотя тот даже не дышал.

Металлический пол был залит кровью, рвотой и чёрт знает чем ещё. В этой жиже стояли босые ноги выживших, и никто не решался пошевелиться.

Лязгнула герметичная дверь.

В зал вошли люди в защитных костюмах — белых, с прозрачными забралами, за которыми не было видно лиц. Они двигались спокойно, деловито, будто убирать трупы и собирать выживших было для них обычной рутиной.

Один из них подошёл к телу здоровяка, наклонился, пощупал пульс на шее.

— «Сократ-1» — сердечный приступ. — сказал он кому-то в рацию. — Слабенький оказался.

Человек в защитном костюме выпрямился и обвёл взглядом уцелевших. Сквозь его мягкий шлем было видно, что у него очень симметричные черты лица.

— Всем спасибо. — сказал он. — На сегодня закончили.

Когда охранники тащили обессилевшего Джека обратно по коридору в его камеру, он обмочился — так же, как щуплый парень в зале, только сейчас всем на это было плевать.

Еще через час лязгнул засов. Джек сидел на бетонной плите, глядя в стену, и даже не моргнул, когда дверь открылась.

— Джек Монсон, — прочитал вошедший с планшета. Обычный охранник, не из тех молчаливых, что водили его утром. Этот был постарше, с усталыми глазами и нашивкой, которую Джек раньше не видел. — Самочувствие как?

Джек молчал.

— Мне надо отметить, — сказал тот без всякого выражения. — Жив, не жив, жалобы есть. Отвечать не хочешь — ставлю галочку и ухожу.

Джек поднял голову. Глаза у него были красные, опухшие, но взгляд — тот же, что и всегда.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он тихо.

Охранник посмотрел в планшет.

— Джек Монсон, кличка «Горлорез», пятьдесят восьмой блок, статья... — он пробежал глазами строчки. — Пять убийств молодых девушек с особой жестокостью и сексуального характера. Комиссией штата признан вменяемым.

— И ты спрашиваешь, как я себя чувствую?

Охранник поднял глаза от бумаг.

— Ощущения какие после процедуры? Тошнота, болит ли голова, суставы? Жалобы какие-нибудь?

Джек смотрел на него и не узнавал этот взгляд. Ни страха, ни брезгливости, ни даже любопытства. Обычный человек делал обычную работу — отмечал живых и мёртвых, как скот на бойне. Джек начал хохотать, но смех выходил сиплым, сломанным.

— Вы там, наверху, вы вообще люди?

— Кто бы говорил, — тот пожал плечами. — Отвечать будешь?

— Пошёл ты.

Тот молча поставил галочку в планшете и вышел. Засов лязгнул снова.

Когда Джека нашли на следующее утро — он улыбался, глядя в потолок. В его яремной вене торчал обломок простого грифельного карандаша. Белый комбинезон — на этот раз с простым номером, без слова «Сократ» — Горлорезу Монсону уже не пригодился.