Мануэль сидел за рулём расслабленно, одной рукой, хотя машина была мощная, с двигателем, который просил уважения. Чёрные волосы, гладко зачёсанные назад, собраны в низкий хвост — так, что открывали высокий лоб и правильные, почти женские черты лица, которые портила только тонкая полоска шрама над левой бровью. Узкие чёрные брюки, свободная красная рубашка из тонкого льна, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывала шею с тонкой золотой цепочкой. Часы на запястье стоили больше, чем иной с его улицы зарабатывал за год, но носил он их небрежно, как будто они значили для него не больше, чем дешёвый пластик.
Мануэль крутанул ручку громкости, чтобы перекрыть гул кондиционера.
— Слышали? — он обернулся назад, на пацанов. — Уже три недели все знают, что Эль Падрино кто-то исполнил. А они всё «не комментируют».
Сзади сидели двое. Рядом с водителем — Томас, шестнадцать лет, поджарый, с татуировкой на предплечье, которую мать заметила месяц назад и с тех пор не могла смотреть на это место без тошноты. За ним — Чако, тощий, нервный, с бегающими глазами, который вечно крутил в пальцах зажигалку, даже когда не курил. Рядом с Чако — Пугало, здоровенный, молчаливый, глаза которого были злыми, даже когда он смеялся.
— А чего они скажут? — Чако чиркнул зажигалкой и тут же погасил. — Скажут: «Мы ни при чём, это картель». Всегда так говорят.
— Картель. — Усмехнулся Мануэль. — Ты думаешь, у кого-то хватило ума полезть на старого льва? В его собственном доме?
— А кто тогда? — подал голос Томас.
Мануэль посмотрел на него с лёгкой, почти отеческой улыбкой.
— Хороший вопрос, Томас. Кто? Федералес? Они уже десять лет пытаются. Гринго? У них своих проблем хватает. — Он помолчал, давая паузе поработать. — Нет, тут что-то другое. Эль Падрино слишком долго сидел на своём стуле. Кому-то это не понравилось.
Пугало сзади хрюкнул — то ли соглашаясь, то ли просто так. Чако покрутил головой, разминая мышцы шеи.
— Мануэль, а правду говорят, что дона нашли с вытекшими глазами? И как будто его пережевал кто-то?
Мануэль посмотрел на Чако так, что тот сразу отвернулся и начал изучать проносящуюся мимо улицу.
— А теперь смотрите, — Мануэль кивнул на динамики, успокоившись. — Ведущий прав: картели молчат. Но молчание — это не просто молчание. Это значит, что внутри сейчас делёжка. Кто возьмёт площади, кто сядет на место, кто будет договариваться с Синалоа.
Томас слушал, раскрыв рот. Наконец-то. Мануэль говорит с ним почти как с равным.
— А гринго? — спросил он. — Мама говорит, они хотят ввести войска.
— Хотят, сеньора Эсперанса права, — кивнул Мануэль. — И введут, вопрос времени. Сначала они хотят, чтобы мы друг друга перебили, а потом придут миротворцами. Красиво, да? — он улыбнулся своей тёплой улыбкой. — Но мы не дадим.
Пикап проехал мимо кладбища Белен — старые надгробия выглядывали из-за кованой ограды, и у ворот уже толпились люди с цветами. Кто-то нёс сахарные черепа, кто-то — фотографии в рамках. День ангелочков — время, когда мёртвые дети возвращаются к живым. Живые явно готовились.
— Смотри, — Чако ткнул Пугало локтем. — Опять эти. Как будто своих покойников мало.
— У каждого свои покойники, — философски заметил Мануэль. — У кого-то бабушка, у кого-то — дон. Разница только в том, сколько стволов на похоронах.
Томас засмеялся. Он ловил каждое слово Мануэля, впитывал, как губка, и даже не замечал, что сиденье в машине кожаное, что кондиционер работает на полную, пока за окном люди обмахиваются чем попало, а на перекрёстках стоят броневики национальной гвардии с автоматами наперевес.
— Эль Падрино, — повторил Чако, растягивая слова. — Звучит красиво. А по документам он кто был?
— Фермер, — усмехнулся Мануэль. — У которого авокадо растёт быстрее, чем у всех.
Пугало снова хрюкнул. Томас засмеялся.
— А почему его так звали? — спросил он.
— Потому что он приходил, говорил — и проблема исчезала. Иногда вместе с тем, кто её создал.
В машине повисла тишина. Только радио продолжало вещать:
— ...по данным наших источников, администрация США уже подготовила проект резолюции. Если ситуация не стабилизируется, не исключено, что мы увидим «зелёные каски» на наших улицах уже к Новому году...
— Зелёные каски, — передразнил Чако. — Пусть приходят. Мы их встретим.
— Ты? — Мануэль обернулся, и взгляд его был тяжёлым. — Ты встретишь? С чем? С зажигалкой? Один раз мы их уже «встретили».
Чако спрятал зажигалку в карман.
— Один раз мы их уже «встретили», — Мануэль снова уставился на дорогу, но голос его стал тише, задумчивее. — И знаешь, что смешно? Они даже названия менять не стали. Лос-Анджелес. Сан-Франциско. Сан-Антонио. Ездишь по Калифорнии — всё как у нас, только таблички на английском. Так что шутки свои оставь для баб, чико. — Мануэль снова улыбнулся, но улыбка была другой. — Здесь у нас работа.
Пикап свернул в тень, под мост. Впереди была школа — старое здание с облупившейся краской, обнесённое кованым забором с острыми пиками сверху. Окна первого этажа закрывали решётки, а тяжёлая металлическая дверь делала школу похожей не на место учёбы, а на тюрьму, где дети находились хотя бы в безопасности.
— Давай, — Мануэль кивнул. — Только мигом.
Томас кивнул и выпрыгнул из машины, хлопнув дверью. Чако проводил его взглядом.
— Маменькин сынок, — сказал он беззлобно.
— Не трогай его, — Мануэль смотрел, как Томас идёт к воротам. — Он хороший парень. С ним можно работать.
— Работать, — повторил Пугало, и это было первое слово, которое он произнёс за всю поездку.
— Именно, — Мануэль кивнул и включил радио громче. Ведущий продолжал вещать про нестабильность и завтрашний День мёртвых.
Томас толкнул тяжёлую металлическую дверь школы и шагнул внутрь. В коридоре пахло ладаном, шоколадом и «хлебом мёртвых» — сладкими булками, которые сегодня ели все, от мала до велика. Стены были украшены оранжевыми бархатцами, бумажными флажками и детскими рисунками, на которых скелеты держались за руки и улыбались. В углу, у входа в класс, стоял алтарь — двухэтажный, с фотографиями умерших учителей и сахарными черепами, на которых были выведены имена живых детей.
Томас прошёл мимо, даже не взглянув. Он знал, где искать мать — во внешнем дворе, под тем чахлым деревом, которое упорно не желало расти, но давало хоть какую-то тень. Двор был отгорожен стеной школы, но выглядывал на ту же часть улицы, что и вход.
Эсперанса сидела на скамейке, проверяя тетради. На ней было лёгкое светлое платье, потому что в такую жару носить что-то другое было невозможно, и она обмахивалась стопкой работ, хотя это помогало слабо. Пикап Мануэля она заметила еще до того, как сын Томас подошёл к ней.
— Мам, — он протянул ей обед в пластиковом контейнере. — Держи. Бабушка сказала, что там тако с говядиной, фасоль и сальса верде. И чтобы ты поела, пока оно свежее.
Эсперанса взяла, не глядя на него. Она смотрела через забор на противоположную сторону улицы, где блестел на солнце черный пикап. Сквозь решётки она видела блестящие диски, кожаный салон и красную рубашку Мануэля, который лениво опирался на капот и смотрел в их сторону.
— Это его машина? — спросила она тихо.
— Я спросила: это его машина?
Томас вздохнул, закатил глаза — всё, как он делал всегда, когда мать начинала читать нотации.
— Там Чако и Пугало. Это мои друзья, мам. Ты ж их знаешь.
— Знаю, — Эсперанса поднялась со скамейки и посмотрела сыну прямо в глаза. — Но я не знаю, зачем ты туда полез.
Томас открыл рот и закрыл. Он не привык к такому тону. Обычно мать просто вздыхала, отворачивалась и делала вид, что ничего не замечает. А тут — смотрела в упор.
— Они платят, — сказал он наконец. — Нормально платят. Бабушке на лекарства хватает, и ещё остаётся. И мы ничего такого не делаем. Ты бы на свою зарплату...
— Тебе платят большие деньги за то, что ты «ничего не делаешь»?
— Они уважают меня. Поняла? Уважают! Я помогаю и там нужен!
— Уважают, — Эсперанса покачала головой. — Ты знаешь, как они называют таких, как ты? Цветные цыплята. Яркие, красивые, живут, правда, недолго.
— Откуда ты берёшь эту чушь, мам?
— У пяти из моих учеников братья уже в могилах. И все они были «цветными цыплятами». А я тебе напомню, Томас Гарсия, что я учительница начальных классов.
Томас отступил на шаг. Мать никогда не говорила с ним так — жёстко, зло, без надежды на компромисс. Еще и отца помянула. Эсперанса шагнула к нему.
— Ты хочешь быть крутым. Ты хочешь, чтобы тебя боялись. Ты хочешь денег, машин, девочек.
— Тогда чего ты от меня хочешь?
— Я просто хочу, чтобы ты жил.
Они стояли друг напротив друга. За спиной Томаса, за воротами школы, ждал пикап с кожаным салоном, кондиционером и автоматами на заднем сиденье. За спиной Эсперансы был уличный алтарь с сахарными черепами, детские рисунки и чахлое дерево.
— Я не вернусь домой сегодня, — выпалил Томас. — У нас дела.
— Ты ничего не понимаешь, — он развернулся и пошёл к воротам, не оборачиваясь.
Эсперанса смотрела ему вслед. Когда он уже почти дошёл до выхода, она крикнула:
Он остановился, но не обернулся.
Он молчал секунду, потом засмеялся — коротко, зло, и вошел в общий коридор.
Эсперанса осталась стоять под чахлым деревом, с обедом в руках. Она видела, как сын вышел из школьных ворот, бухнулся надутый на переднее сиденье пикапа, прямо рядом с Мануэлем. Двигатель взревел, фыркнув пылью с мостовой, и пикап уехал.
Эсперанса села на скамейку и посмотрела на тетради. Один из третьеклашек написал: «Если бы мёртвые возвращались по-настоящему, я бы попросил у брата прощения за то, что не отдал ему игрушку».
Пикап свернул с Авенида Вальярта в лабиринт узких улочек старого города, где дома вплотную прижимались друг к другу, а тень от карнизов почти не спасала от жары. Ехать пришлось медленно, потому что на улицах была масса людей.
Мануэль припарковался у трёхэтажного здания с вывеской «La Fonda de los Muertos» — ресторан, известный на весь район своим рыбным ассортиментом блюд.
— Посидите тут, — Мануэль заглушил двигатель, но ключи оставил в замке зажигания. — Минут пять.
— А если что? — спросил Чако, ёрзая на заднем сиденье.
— А если что — орите, — Мануэль улыбнулся своей тёплой улыбкой и захлопнул дверцу.
— Рыбный ресторан, — протянул Чако, когда Мануэль скрылся за дверью. — А он у нас, оказывается, гурман.
— Заткнись, — беззлобно ответил Томас, но сам прилип к стеклу, провожая взглядом красную рубашку.
Мануэль прошёл через зал неторопливо, как хозяин, кивнул официантке, которая сразу заулыбалась, и скрылся где-то в глубине, в сторону кухни. Томас разглядел сквозь витрину только край его хвоста, мелькнувший между столиками, и всё.
— Чего он там забыл? — спросил Пугало.
— А тебе какая разница? — Чако толкнул его локтем. — Сказано — сидеть, значит сидим.
Томас вылез из машины. Ноги затекли сидеть в кондиционированном салоне, когда на улице такая жара, что воздух дрожит. Чако и Пугало переглянулись и тоже вылезли — курить, хотя курить в такую духоту было только портить лёгкие.
Перед рестораном стояли витрины со льдом. На льду, красиво разложенные, лежали рыбы — серебристые, с выпуклыми глазами, креветки, сложенные горками, и какие-то морские гады в панцирях, которых Томас никогда в жизни не пробовал и пробовать не собирался.
— Красиво, — сказал он, разглядывая витрину. — Как в музее.
— В музее дохлятину не выставляют, — хмыкнул Чако, но тоже подошёл поближе. — А это же... это же сколько стоит? Вон та креветка, крупная?
— Ты не потянешь, — отрезал Пугало, доставая сигарету.
— А я и не буду. Мне и тако с говядиной за глаза.
Они стояли втроём перед витриной, разглядывая рыбу, как пацаны разглядывают дорогие тачки, — с любопытством, но без надежды когда-нибудь это иметь. Томас даже забыл на минуту, где он и с кем. Просто трое пацанов в жаркий день, разглядывающих мёртвую рыбу на льду.
Чако опять потянулся и хрустнул шеей.
— В ресторан бы зашли, — мечтательно протянул Пугало.
— Ага, с такими рожами тебя туда и пустят, — Чако ткнул его локтем. — Ты на себя в зеркало смотрел?
— Рожа как рожа, чико. Посерьёзнее твоей.
Томас засмеялся. Ему нравилось, когда они вот так — по-простому, без понтов. Как пацаны во дворе, а не как солдаты картеля.
— Слушай, Чако, — спросил он, — а у тебя девушка есть?
— Была, — Чако помрачнел.
— Ей подавай тачки, рестораны, и совместные фотки, чтоб в Инстаграм выкладывать.
— А что такого в фотках? — не задумываясь, спросил Томас.
— Ты дурак что ли? Нам нельзя рожи светить. Федералес на раз-два по той же инсте тебя выпалят, — вставил Пугало.
— Понял. Я не думал об этом, — Томас пожал плечами.
— Мать — училка, — Пугало хрюкнул. — А сам хоть немного бы подумал.
— Отвали, — Томас огрызнулся, но без злости. И решил как можно быстрее сменить тему. — Моя мать нормальная. Просто... переживает.
— Они все переживают, — Чако достал зажигалку, покрутил в пальцах, спрятал обратно. — Моя тоже переживала.
Томас посмотрел на улицу. Мимо, немного поодаль основной хаотичной толпы, прошла женщина, одетая не по жаре во всё черное, с какой-то длинной палкой и охапкой бархатцев. На углу старухи торговали календарями с Катринами — скелетами в шляпах, которые улыбались так, будто знали что-то, чего не знают живые.
— А ты чего, не пойдёшь сегодня на кладбище? — спросил он у Чако.
— А чего я там не видел? Покойников?
— Заткнись, — вдруг сказал Пугало. — Слышите?
Хлопок раздался откуда-то очень издалека, со стороны центра. Томас поднял голову — может, показалось?
Второй хлопок был ближе. И третий. И четвёртый.
Грохот раздался отовсюду сразу.
Томас дёрнулся, пригнулся, вжал голову в плечи — но удара не последовало. Только хлопки, один за другим, как сотни петард, и небо над Гвадалахарой вдруг зацвело золотом.
— Смотрите! — заорал Чако, тыча пальцем вверх.
С неба падали блёстки. Тысячи, миллионы золотых чешуек кружились в дрожащем воздухе, оседая на крыши, на витрины, где рыбьи головы удивленно смотрели на этот внезапный фейерверк. Кто-то закричал, но не от страха — от восторга.
— Конфетти! — завопил парень с балкона напротив. — Это конфетти! Для праздника!
— Для мёртвых! — подхватил кто-то в толпе, и люди засмеялись, зааплодировали, засвистели.
Томас поймал на ладонь несколько чешуек. Они были лёгкими, почти невесомыми, он тут же их стряхнул. Затем посмотрел на Чако — у того вся голова была в золотой пыли, и Чако улыбался, как ребёнок.
— Круто, — выдохнул Пугало, и это было первое слово, которое он сказал с чувством.
— Это для наших ангелочков! — кричала какая-то женщина, размахивая руками.
Люди выходили из домов, из машин, из подворотен, фотографировали, обнимались. Кто-то уже включил музыку на телефоне — мариачи, как раз в тему. Золото очень быстро осело и превратило улицу в настоящий золотой бульвар. Все переговаривались. Томас вдруг почувствовал на секунду себя очень счастливым.
— Жалко Мануэль не увидел, — вдруг вспомнил Томас. — Всё осело уже.
— Зато смотри, как красиво вокруг! — отмахнулся Чако.
Мануэль вылетел наружу, сжимая в руке небольшой пакет, и замер, глядя по сторонам. Чако весело помахал старшему рукой.
— Хэфе, смотри, как здорово! Салют прямо устроили из конфетти!
Мануэль нервно оглянулся.
Только в машине Мануэль немного успокоился, включил радио снова на новости. Но его подопечные всё еще радовались неожиданному празднику.
Пикап с трудом продирался сквозь толпу, которая после золотого дождя окончательно предалась восторгу. Люди высыпали на проезжую часть, танцевали, обнимались, фотографировали друг друга на фоне золотых крыш и витрин. Кто-то уже тащил бутылку текилы, передавая её по кругу. День мёртвых превращался в день живых, и живые явно были довольны.
— Красота-то какая, — Чако высунулся в окно, глазея на радостных девчонок.
Мануэль молча сунул ему пакет, даже не глядя назад.
Чако нырнул вниз, зашуршал. Через секунду вынырнул обратно, довольно кивнул сам себе.
Мануэль ничего не ответил. Он включил радио, покрутил ручку, поймал новостную волну.
— ...власти до сих пор не комментируют происхождение конфетти, — голос ведущего был напряжённым, несмотря на попытки звучать бодро. — Ни федеральное правительство, ни администрация штата не берут на себя ответственность за сегодняшнюю акцию. Картели «Новое поколение Халиско» и «Синалоа» хранят молчание. В социальных сетях продолжают публиковать видео, люди называют это чудом и подарком к Дню мёртвых...
— Подарок, — Мануэль выключил радио. — Твою мать.
— А чего ты злишься? — удивился Чако. — Красиво же.
— Потому что мы сейчас вместо пяти минут будем добираться полчаса, идиот.
Чако приуныл. Томас молчал, боясь влезать.
Они выбрались наконец из центра и покатили к окраинам, где было посвободнее. Золотая пыль лежала на асфальте, на крышах, на решётках окон — но уже не падала с неба, только поблёскивала в волосах прохожих да на плечах тех, кто не успел отряхнуться.
Граница зон встретила их непривычным радостным гвалтом.
Пикапы конкурентов стояли на той стороне, как обычно, но вокруг них творилось что-то странное. Пацаны — свои и чужие — перемешались в одну кучу, хлопали друг друга по плечам, размахивали руками, показывали друг другу телефоны. Кто-то уже включил музыку прямо из машины — корридо, но не про войну, а про любовь, глупое, молодёжное.
— Это чего они? — Чако вытаращил глаза.
— Фоткаются, — Пугало показал пальцем. Он был изумлён не меньше приятеля.
Двое пацанов, на одном нашивка их картеля, на другом — вражеская, стояли обнявшись и улыбались в камеру чьего-то телефона. Рядом ещё трое передавали друг другу бутылку с чем-то явно не безалкогольным.
Мануэль вышел из машины, нахмурившись. С той стороны к нему уже направлялись старшие — те, с кем он обычно здоровался сухо и по делу. Сейчас они шли и... улыбались.
— Ты видел? — крикнул один ещё издалека. — Это же надо! Весь город в золоте!
— Видел, — Мануэль кивнул, но улыбаться не спешил.
— Да ладно тебе, — второй хлопнул его по плечу. — Сегодня можно. Праздник.
Мануэль покосился на толпу пацанов, которые уже забыли, зачем сюда приехали. Кто-то показывал на телефоне видео с конфетти, кто-то размахивал руками, изображая, как это было, кто-то просто стоял и улыбался, глядя на золотые крыши.
— И давно они так? — спросил Мануэль.
— Как приехали, — пожал плечами старший. — Сначала зыркали, а потом один ляпнул что-то про конфетти, другой ответил — и понеслось. Ты посмотри на них. Дети же.
Мануэль посмотрел. Пацаны и правда были детьми. Те, кто минуту назад готов был глотку друг другу перерезать за спорную улицу, теперь обменивались номерами телефонов.
— Хороший день, — сказал второй старший. — Давно такого не было.
И улыбнулся. По-настоящему, без расчёта, без притворства.
Мануэль поманил Чако, тот достал пакет из машины. Мануэль забрал пакет с собой и подошёл к старшим. Они о чем-то переговаривались некоторое время, потом Мануэль обернулся в сторону парней.
— Оставайтесь около машины. Мне всё это не нравится.
Томас, который успел заразиться общим очарованием радости, заметно расстроился. Впрочем, как и Пугало. И Чако.
Мануэль успел вместе со старшими отойти от машины шагов на пять, когда Пугало вдруг начал захлёбываться.
Сначала никто не понял. Звук был такой, будто человек поперхнулся — Чако даже засмеялся, ткнул Томаса локтем. Но через секунду Пугало рухнул на асфальт, и тело его выгнулось так, будто кто-то невидимый ломал кости одну за другой, выворачивал суставы, сминал позвоночник в гармошку. Хруст был слышен даже сквозь музыку из машин.
— Что за... — начал один из старших, стоящий рядом с Мануэлем, и не договорил.
Глаза его полезли из орбит, лопнули с тихим влажным звуком, и тёмная жижа потекла по щекам, смешиваясь с золотой пылью, которая всё ещё блестела в его волосах. Изо рта хлынуло густое, тёмное, с ошмётками, и он осел на землю, хватаясь за горло, которое уже разъедало изнутри. Второй старший дёрнулся к нему, но на полпути споткнулся, упал на колени и забился в конвульсиях, раздирая ногтями лицо — куски кожи оставались под ногтями, но он уже не чувствовал боли, потому что не было кожи, было только месиво.
Он стоял посреди этого ада и смотрел, не веря своим глазам. Тело его не двигалось — ни шага назад, ни попытки бежать. Только взгляд метался от одного умирающего к другому, фиксируя, запоминая, отказываясь понимать.
Вокруг творилось нечто невообразимое. Две сотни человек — пацаны с обеих сторон, старшие, водители, просто зеваки, которых привлекла большая сходка, — падали одновременно, будто скошенные пулемётной очередью. Кто-то корчился на земле, выгибаясь дугой, пока позвоночник не ломался с хрустом, слышным за десяток метров. Кто-то пытался ползти, волоча ноги, которые уже не были ногами — просто кровавое месиво, оставляющее след на асфальте вперемешку с золотом. Кто-то застыл в странных позах, разлагаясь заживо — кожа слезала лоскутами, обнажая мышцы, которые тоже начинали течь.
Крики смешались в один сплошной вой, от которого закладывало уши. Этот вой шёл отовсюду — с земли, с колен, из луж крови и рвоты, в которых барахтались ещё живые.
Кто-то успел выстрелить — пуля ушла в небо, упавший пацан нажал на курок уже лёжа, наугад, последним движением, но ствол был направлен в землю, и пуля никого не нашла. Другой, корчась, пальнул в сторону своих же, но попал в труп, который уже не чувствовал боли. Третий разрядил обойму в воздух, потому что пальцы свело судорогой и он уже не понимал, где верх, где низ.
Рядом с пикапом упал Чако. Мануэль видел, как он тянет руки к Томасу, что-то кричит, но изо рта вырывается только пена с кровью, такая густая, что забивает горло, и он начинает задыхаться собственной смертью. Глаза его лопнули через секунду, и он затих, уткнувшись лицом в золотую пыль, которая секунду назад казалась такой красивой.
Мануэль смотрел на него. Он не мог пошевелиться. Тело отказывалось подчиняться, будто примерзло к асфальту. Томас стоял на коленях, глядя на свои руки, потом поднял голову и встретился с ним взглядом.
— Мануэль, — позвал он тихо. — Мануэль, я...
И тут его лицо пошло волнами.
Кожа на щеках вдруг обвисла, будто под ней не было костей. Глаза выпучились, лопнули, и из пустых глазниц потекла чёрная жижа вперемешку с золотыми блёстками, застрявшими в ресницах. Рот открылся в беззвучном крике, и из него хлынуло — густое, тёмное, с кусками того, что минуту назад было языком. Томас попытался встать, но ноги подломились, и он рухнул лицом вниз, прямо в лужу, где уже плавали зубы и ошмётки кожи.
Мануэль смотрел на него и ждал.
Ждал, когда это начнётся с ним. Когда его собственное лицо пойдёт волнами, когда глаза лопнут, когда изо рта хлынет то же самое, что и у Томаса. Он стоял неподвижно, как статуя, и ждал смерти, которая должна была прийти с секунды на секунду.
Секунда. Две. Три. Минута.
Мануэль посмотрел на свои руки. Чистые. Потёр лицо — чистое. Сделал вдох — лёгкие дышали. Сердце колотилось где-то в горле, но колотилось ровно, без сбоев.
Он стоял один среди двухсот трупов, залитых кровью, рвотой и золотой пылью, и не мог понять, почему он жив. Почему именно он.
Красная рубашка его была чистой — ни пятнышка. Чёрные брюки — ни капли. Только золото на плечах блестело, как конфетти после праздника.
Сначала далеко, со стороны центра, потом ближе, с других улиц, из других районов — Гвадалахара кричала. Не от радости. Не от боли. А от того ужаса, который сейчас захлёстывал город волна за волной. Тысячи голосов сливались в один сплошной вой, и в этом вое не было ничего человеческого.
А город продолжал кричать. И Мануэль закричал вместе с городом.
