Знаете, что общего между средневековым коллектором и современным? Правильно, никаких звонков с предупреждением. Они просто приходят. Всегда не вовремя, всегда с дубинками и всегда с таким видом, будто это ты им должен, а не они тебе. Хотя, стоп. В данном случае я действительно должен. Триста серебром. За товары, которые Святослава, теперь уже наш, дед закупил полгода назад и, судя по всему, благополучно забыл оплатить.

Купец Плющихин стоял передо мной, уперев руки в боки, и источал такую уверенность, что даже куры перестали клевать зерно и уставились на него с уважением. Тощий, вертлявый, с длинным носом, который так и норовил залезть в чужие дела, и глазками-буравчиками. Типичный снабженец, каких я сотни перевидал на корпоративных тренингах. Только там они были в костюмах от Hugo Boss, а этот — в парчовом кафтане и шапке с соболем. Прогресс, блин.

— Ну что, боярин? — протянул он сладким голосом. — Платить будем? Или как обычно — долговая яма, холопы, распродажа имущества? У меня, знаешь ли, время дорого. Меня князь Всеволод ждет на обед, не могу я тут с тобой до вечера лясы точить.

Мужики с дубинками за его спиной согласно закивали и для острастки постучали дубинами по земле. Один даже зевнул. Скучно им, видите ли, с утра пораньше должников пугать.

Я стоял на крыльце босиком (валенки-то я скинул, когда спать ложился), в портах и рубахе, с диким бодуном от вчерашнего стресса и с ощущением, что жизнь определенно хочет меня чему-то научить. Но я пока не понял, чему.

— Прохор! — заорал я в дом. — Ты где? Тут гости!

Из окна высунулась лохматая голова домового. Посмотрела на купца, на мужиков, на меня.

— А че сразу Прохор? — обиженно отозвался он. — Я тебе что, дворецкий? Я домовой! За печкой сижу, за порядком слежу. А гостей встречать — это твоя барская обязанность.

— У меня валенок нет! — рявкнул я.

— А я при чем? Ты их вчера под лавку закинул, сам и ищи. — И голова исчезла.

Плющихин наблюдал за этой перепалкой с нарастающим недоумением. Его коллекторы перестали зевать и теперь с интересом разглядывали окно, откуда только что торчал домовой.

— Это... у тебя там кто? — осторожно спросил купец.

— Домовой, — ответил я как само собой разумеющееся. — Прохор. Обижается, что молоко забыл налить. Вы, кстати, завтракали? Чай, кофе? Хотя кофе у нас вряд ли... Молоко есть, парное. Только домовой его пьет, но думаю, поделится.

Плющихин моргнул. Потом еще раз. Видимо, его программа по выбиванию долгов не предусматривала сценария, в котором должник предлагает коллекторам молока и обсуждает с домовым местоположение валенок.

— Ты это... — начал он неуверенно. — Ты не заговаривай мне зубы. Триста серебром гони, и мы уйдем. А нет — дубинки сами поговорят.

— Дубинки, — вздохнул я. — Вечный аргумент. Слушай, Плющихин, а ты в курсе, что эффективность взыскания долгов с помощью дубинок составляет примерно сорок процентов? Должник либо отдает, если есть, либо не отдает, если нет. А если нет — дубинками больше не выбьешь, только членовредительство, которое потом аукнется тебе же, когда родственники должника придут к тебе с теми же дубинками. Чистый убыток.

Купец смотрел на меня так, будто я заговорил на суахили.

— Чего? — переспросил он.

— Я говорю, — терпеливо объяснил я, — давай по-человечески. Ты мне скажи, за что конкретно долг. Я посмотрю по документам. Если все подтвердится — будем решать. Может, рассрочку? Может, бартер? Может, взаимозачет? У меня вон гречиха скоро поспеет.

— Какая рассрочка? — опешил Плющихин. — Ты что, купец? Ты боярин! Бояре не договариваются, бояре или платят, или воюют.

— Ну, с тобой воевать я как-то не планировал, — усмехнулся я. — Ты мне не ровня. Ты купец, я боярин. По статусу не положено.

Это был рискованный ход. Но я знал таких, как Плющихин. Для них статус — всё. Они всю жизнь лезут в высшее общество, покупают собольи шапки и пытаются породниться с обедневшими дворянами. А тут какой-то сопляк в портах напоминает ему, что он не ровня. Это должно было либо взбесить, либо сбить спесь.

Сбило. Плющихин побагровел, открыл рот, закрыл, потом махнул рукой своим мужикам.

— Стоять тут! — приказал он и шагнул ко мне на крыльцо. — Говори, что предлагаешь. Только быстро. Меня князь ждет.

Я мысленно выдохнул. Первый раунд — за мной.

— Проходи в дом, — сказал я. — Чай, не на улице же разговаривать.

В горнице я наконец нашел валенки (они действительно оказались под лавкой, спасибо Прохору за наводку), натянул их и уселся за стол напротив купца. Плющихин сидел на лавке, как на иголках, и оглядывался по сторонам с выражением лица человека, который боится, что из каждого угла выскочит что-то мифическое.

— Не бойся, — успокоил я его. — Прохор днем спит. Он только ночью шалит. Или когда молоко не нальют.

— У тебя точно все дома? — брякнул купец и тут же прикусил язык.

— В том-то и дело, что дома, — вздохнул я. — Давай свиток.

Он протянул мне бересту. Я развернул, пробежал глазами. Долговая расписка от имени моего деда. Триста серебром за поставку «сукна заморского, пряностей заморских и свечей восковых». Подпись, печать. Все чин по чину.

— Где товар? — спросил я.

— Чего? — не понял Плющихин.

— Товар, — повторил я. — Сукно, пряности, свечи. Где они?

— Так это... поставлено было. Полгода назад. Ваш дед принимал.

— Принимал, — кивнул я. — А где сейчас? Я по хозяйству ходил, никакого заморского сукна не видел. Ни свечей восковых. Ни пряностей. Спрашивается, куда делось?

Плющихин замялся. Похоже, такой вопрос ему задавали впервые. Обычно должники или отдавали, или не отдавали, но никогда не спрашивали, куда делся товар.

— Так это... может, продали? — неуверенно предположил он. — Или сами пользовали.

— Продали, — согласился я. — Но денег в казне нет. Значит, либо продали в убыток, либо деньги тоже потратили. В любом случае, это уже история. Но меня интересует другое: ты цену не завысил?

— Что значит «завысил»? — возмутился купец. — Я честный купец! У меня все по совести!

— Ну-ну, — хмыкнул я. — Сейчас проверим. Давай расклад. Сукно заморское. Откуда вез? Из Византии? Из Ганзы? Фрахт сколько? Пошлины? Тысяча верст — не шутка. Пряности — вообще отдельная песня. Перец, корица, гвоздика. Ты их через сколько рук брал? Три? Пять? Каждая наценка. Свечи восковые — это да, наши, но воск тоже денег стоит.

Плющихин смотрел на меня с ужасом. Его глаза бегали, пальцы теребили край кафтана. Он явно не ожидал, что какой-то обедневший боярин, который должен был либо испугаться, либо полезть в драку, начнет раскладывать ему логистику и маржинальность.

— Я... это... — залепетал он. — Почем дали, по тому и продали. Торг есть торг.

— Торг — это когда две стороны договариваются, — назидательно сказал я. — А когда одна сторона пользуется тем, что у другой дед уже в маразме и подписывает не глядя — это не торг, это мошенничество. Ты, Плющихин, часом не мошенник?

— Да как ты смеешь! — вскочил он. — Я к князю пойду! Я на тебя управу найду!

— Иди, — пожал я плечами. — Только учти: князь Всеволод и так на мои земли зубы точит. Ему твоя жалоба — как бальзам на душу. Он с удовольствием признает твой долг законным, отберет у меня земли в твою пользу, а потом... что? Ты получишь землю? Ты, купец? А не боишься, что после этого местные бояре тебя просто сожрут? За то, что посмел покуситься на родовые гнезда?

Плющихин побледнел. Сел обратно. До него начало доходить.

— Я... я не хочу земли, — прошептал он. — Мне деньги нужны.

— Вот и славно, — улыбнулся я. — Деньги — это решаемо. Давай так: я признаю долг. Но не триста, а двести. Потому что сто ты накрутил сверху, я посчитал. Идет?

— Двести? — купец аж подскочил. — Ты с ума сошел! Я себе в убыток торгую!

— Не сошел, — покачал головой я. — И не в убыток. Ты в наваре, просто меньшем, чем рассчитывал. Но я тебе предложу сделку, от которой ты не откажешься.

— Какую? — подозрительно прищурился он.

— Я тебе отдам долг... гречихой. По рыночной цене. У меня в этом году урожай неплохой, сам слышу, как растет. Трава говорит — будет много.

— Чего? — снова опешил Плющихин. — Трава говорит?

— Дар у меня такой, — небрежно махнул рукой я. — Травочувствие. Слышу, как растет. И могу предсказать урожай. Так вот, гречихи будет много, качество отличное. Ты ее заберешь, продашь с наценкой в городе и получишь свои двести, а то и больше. Я — рассчитаюсь с долгом. Князь — не получит мои земли. Все в выигрыше.

Плющихин молчал. Минуту. Две. Потом медленно кивнул.

— А если урожай подведет? — спросил он.

— Не подведет, — уверенно сказал я. — Я же слышу. И потом, мы договор напишем. Если гречихи будет меньше, чем нужно, я доплачу зерном или другим товаром. Но это вряд ли.

Купец почесал затылок. Видно было, что в голове у него идет напряженная работа. Предложение было реально выгодным. Гречиха в этом году из-за засухи в других местах должна была подорожать, а тут — прямой поставщик, без посредников.

— А ты не обманешь? — спросил он наконец.

— Плющихин, — усмехнулся я. — Я боярин. Мне обманывать не по чину. Я слово даю. А если не сдержу — ты всегда можешь прийти с дубинками. Только в следующий раз, может, и правда сядем чай пить, а не с порога орать?

Он хмыкнул. Потом вдруг улыбнулся. Улыбка у него оказалась неожиданно доброй, даже какой-то детской.

— А ты занятный, Немой, — сказал он. — Не такой, как другие. Ладно, уговорил. Двести серебром, гречихой. Через месяц, после сбора. Пишем договор?

— Пишем, — кивнул я.

Прохор, который все это время подслушивал из-за печки, высунулся и проскрипел:

— Бересту дать?

— Давай, — удивился я. — А ты откуда знаешь, что надо?

— А я все знаю, — гордо ответил домовой и протянул мне кусок бересты и уголек. — Я ж за порядком слежу.

Плющихин вздрогнул, но вида не подал. Только покосился на печку с уважением.

Мы составили договор. Я написал: «Я, боярин Святослав Немой, обязуюсь уплатить купцу Плющихину долг в размере двухсот серебром гречихой нового урожая по рыночной цене на день передачи. В случае неурожая — возместить зерном или иным товаром по согласованию». Расписался. Плющихин приложил печать.

— Ну, бывай, Немой, — сказал он, пряча договор за пазуху. — Смотри, не подведи. А то в следующий раз — дубинки. И молока твоего пить не будем.

— Договорились, — улыбнулся я. — Заходи, если что. Чай, не чужие теперь.

Он вышел, махнул своим мужикам, и они убрались со двора так же быстро, как появились. Я выдохнул и сел прямо на крыльцо.

— Ну ты даешь, — раздался голос Прохора. Он примостился рядом, с крынкой молока. — Купца уболтал. Долг переписал. Еще и гречихой расплатишься, которой у тебя, между прочим, еще и нет. А если не уродится?

— Уродится, — уверенно сказал я. — Я же слышу.

— Слышит он, — проворчал домовой. — Трава, она врать не будет, это да. Но погода, она ж переменчива. Град, засуха, мыши...

— Прохор, не каркай, — попросил я. — И так тошно.

Из-за угла выбежал запыхавшийся Епифан.

— Боярин! Боярин! — заорал он. — Там это... купец уехал? А мужики его? А мы думали, вас сейчас убивать будут, мы спрятались, а вы живой!

— Как видишь, — вздохнул я. — Слушай, Епифан, а почему вы прятались, а не защищать меня вышли?

Епифан замялся, потупился.

— Так это... вы ж новый. Мы ж не знали, может, вы и правда должны. А нам зачем под дубинки лезть? У нас семьи, дети...

— Логично, — кивнул я. — Ладно, не парься. В следующий раз просто стойте рядом и делайте страшные лица. Для массовки.

— Чего делать? — не понял Епифан.

— Лица страшные корчить. Чтоб купцы боялись.

Епифан попытался состроить страшное лицо. Получился испуганный хомяк.

— Ладно, учиться будем, — махнул я рукой. — Собирай всех. Будем поле смотреть. Гречиху.

Через полчаса мы стояли на краю поля. Гречиха колыхалась под ветром, бело-розовая, пахла медом. Я закрыл глаза и прислушался. Трава — ну, то есть гречиха — шумела, перешептывалась, тянулась к солнцу. И вдруг я услышал: «Хозяин пришел! Новый! Слышите? Он нас слышит! Давайте ему расскажем!»

И началось. Каждое растение хотело рассказать мне свою историю. Кому воды мало, кому, наоборот, корни подмокли, кого тля грызет, а кто просто гордится, что выше всех.

— Тихо! — сказал я мысленно. — По одному!

Но они не унимались. Это было похоже на детский сад, где сто детей одновременно орут и дергают воспитателя за штаны.

Я открыл глаза и покачнулся. Епифан подхватил меня под руку.

— Боярин, вам плохо? — испуганно спросил он.

— Нормально, — отмахнулся я. — Привыкаю. Слушай, передай Фекле, чтоб завтра с утра полили вон тот участок, — я ткнул пальцем. — Там сухо. И вон там, у леса, похоже, тля завелась. Надо смотреть.

Епифан вытаращил глаза.

— А откуда вы... вы ж только пришли?

— Трава сказала, — ответил я и пошел обратно к усадьбе. Епифан остался стоять с открытым ртом.

До усадьбы я дошел уже в сумерках. В горнице горела свеча. Я зашел и остолбенел. За столом сидела Ярослава. В доспехах, при мече, с выражением лица «я здесь главная».

— Я же сказала — через три дня, — напомнила она. — А ты уже с купцами разбираешься. И с травой разговариваешь. И домового молоком поишь. Ты вообще кто?

— Я? — переспросил я, садясь напротив. — Я тот, кто пытается не дать этому колхозу развалиться за месяц до турнира.

— Колхоз? — не поняла она.

— Хозяйство, — поправился я. — Усадьба. Род.

— А, — кивнула она. — Ну, раз ты такой деловой, давай учиться фехтовать. Сейчас.

— Сейчас? — ужаснулся я. — Темно уже!

— В темноте тоже надо уметь, — отрезала она и вытащила меч. — Выходи во двор. Жду.

И вышла. Я посмотрел на Прохора, который выглянул из-за печки и с интересом наблюдал.

— Чего смотришь? — вздохнул я. — Помог бы.

— А я что? — пожал плечами домовой. — Я за порядком. А порядок такой: барыня сказала — барин делает. Иди, не позорь род.

— Легко тебе говорить, — проворчал я, натягивая кафтан и выходя во двор.

Ярослава стояла посреди двора при луне, с мечом наголо, и выглядела так эпично, что хоть сейчас на обложку романа «Воительница и недоумок». Недоумком, судя по всему, предстояло быть мне.

— Бери меч, — кивнула она на стоящий у крыльца деревянный тренировочный меч.

Я взял. Меч был тяжелым, неудобным и явно намеревался выскользнуть из рук при первой же возможности.

— Стойка! — скомандовала она.

Я встал, как умел. То есть ссутулился, согнул колени и выставил меч перед собой, как будто это фонарик в темном подъезде.

Ярослава подошла, бесцеремонно выпрямила мне спину, поправила плечи, подбородок, локти. Через минуту я стоял как струна, но дрожал от напряжения.

— Так лучше, — кивнула она. — А теперь атакуй.

— Кого? — уточнил я.

— Меня.

— Ты с ума сошла? Ты в доспехах, с настоящим мечом! А у меня палка!

— Деревянный меч, — поправила она. — Атакуй. Не бойся, я не убью. Сильно.

Я замахнулся и попытался ткнуть в нее мечом. Она даже не шелохнулась. Просто чуть повела плечом, и мой меч улетел в кусты.

— Плохо, — констатировала она. — Держи меч крепче. И не тыкай, как вилкой в сосиску. Руби.

— Я в сосиски никогда не тыкал, — обиделся я, идя за мечом.

— А во что тыкал?

— В бумаги. В кнопки. В кофе-машину.

Ярослава посмотрела на меня с подозрением.

— Ты вообще откуда такой взялся? — спросила она.

— Из Екатеринбурга, — честно ответил я. — Это далеко. Там сосульки большие.

— Дурацкое место, — сделала вывод она. — Давай сначала.

Через час я валялся на земле, покрытый синяками, сбитыми локтями и чувством глубокого удовлетворения от того, что жив. Ярослава стояла надо мной, даже не запыхавшись.

— Ну, — сказала она. — Ты безнадежен. Но координация есть. Будем работать.

— Спасибо, — прохрипел я. — Ты меня утешила.

— Не за что, — кивнула она и ушла в дом. — Завтра в это же время.

Я полежал еще немного, глядя на звезды. Потом встал, доковылял до крыльца и сел.

— Тяжело? — спросил Прохор, появляясь рядом с крынкой.

— Не то слово, — признался я.

— Ничего, — философски заметил домовой. — Зато не скучно. А завтра, говорят, сосед приедет. Тоже долги требовать. Весело будет.

Я закрыл глаза и застонал. Трава под крыльцом сочувственно зашелестела: «Держись, хозяин. Мы с тобой».

— Спасибо, — мысленно ответил я. — Хоть вы не бьете.

«Мы нет, — хихикнула трава. — Мы просто растем».

— И то хлеб.

Ночь обещала быть короткой. А утро — еще веселее.

Продолжение на АвторТудей

У вас бывало такое, когда идешь с работы, уставший как собака, думаешь только о том, чтобы доползти до дивана и выключить мозг, а тут — бац! — и твоя жизнь кардинально меняется? Обычно это происходит в кино: герой спасает котенка, прыгает под поезд или принимает пулю за президента. У меня всё было прозаичнее и, я бы сказал, обиднее.

Я, Денис Немов, тридцатипятилетний менеджер среднего звена из Екатеринбурга, вышел в обеденный перерыв за кофе. Обычный день, обычный перекресток. Ничто не предвещало. И тут — хрусть! — что-то тяжелое и холодное обрушилось мне на голову. Последняя мысль была: «Сосульки, чтоб вы провалились, идиотские коммунальщики...»

А дальше — темнота. Не та темнота, в которой снятся сны, а абсолютная, вакуумная. И вдруг — свет. Яркий, режущий глаза. И голос: «Ну вот, еще один. Документы оформим потом, а сейчас — вперед, там тело освободилось».

Я попытался возмутиться, но меня уже куда-то тащило. Как в трубе, знаете? Как будто ты на аттракционе, который забыли смазать. А потом — бах! — и я уже не лечу, а лежу. И чувствую под собой что-то мягкое и пахнущее деревом.

Открываю глаза. И первое, что вижу — потолок. Не натяжной, не побеленный, а из настоящих деревянных бревен, с балками, на которых висят пучки засушенных трав. И птички поют за окном. Не электронные, а живые, с трелями и пересвистами.

«Господи, — думаю, — я умер? Или меня в санаторий отправили? Но у меня же денег на санаторий нет, я ж ипотеку плачу».

Пытаюсь почесать затылок — и натыкаюсь на волосы. Много волос. Длинных. Я, с моей начинающейся лысиной и привычкой стричься под машинку раз в месяц, вдруг обнаруживаю шикарную гриву до плеч! Вскакиваю с кровати (кстати, кровать деревянная, широкая, с периной, в которой можно утонуть) и бегу к тому, что здесь явно служит зеркалом. Мутная поверхность, видимо ручной работы, показывает мне... подростка. Лет шестнадцати, с огромными испуганными глазами, курносым носом и этими самыми волосами, которые сейчас торчат в разные стороны, как у помеси хиппи и пуделя.

— Твою ж дивизию, — говорю я вслух. Голос тонкий, ломающийся. Кошмар.

— И тебе не хворать, — отвечает голос из угла.

Подпрыгиваю на месте и со всей дури прикладываюсь головой о притолоку. Искры из глаз. А в углу, на сундуке, сидит... мужик. Ну как мужик – мужичок. Маленький, лохматый, в каком-то армяке, и смотрит на меня с выражением глубокой, вековой обиды. Знаете, бывают такие люди, которые всем своим видом показывают, что вы им должны, но они слишком гордые, чтобы напомнить. Вот это был он.

— Ты кто? — спрашиваю, потирая ушибленную макушку.

— А ты не признал? — голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Я Прохор. Домовой тутошний я. Третье поколение у вас в роду служу, а ты меня даже не поприветствовал с утра. Молока не налил. Валенки не почистил. Сразу к зеркалу бежать. От молодежь пошла...

Я моргаю. Домовой. Настоящий домовой. Существо из славянской мифологии, которое должно жить за печкой и помогать по хозяйству, сидит на моем сундуке и предъявляет мне за валенки.

— Слушай, — говорю я, садясь обратно на кровать, потому что ноги подкашиваются. — Давай по порядку. Я Денис Немов. Я из Екатеринбурга. Работаю в отделе закупок. На меня сосулька упала. Я вообще не понимаю, где я, кто я и почему ты со мной разговариваешь.

Домовой смотрит на меня с еще большей обидой. Если бы обида была олимпийским видом спорта, он бы взял золото без допинг-проб и предварительной разминки.

— Ох, беда, — вздыхает он. — Опять эти попаданцы. Третий уже за столетие. Вечно вас судьба заносит, а мне потом убирай, стирай, молоко наливай... Ладно, слушай сюда, мил-человек. Ты теперь не Денис, а Святослав Немой, единственный наследник древнего, но обедневшего боярского рода. Твой предыдущий владелец, то есть ты в прошлой версии, неудачно упал с лошади. Видно, судьба. А тебя, видать, взамен прислали. Бывает.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— А... лошадь? — только и могу выдавить.

— Лошадь цела, — успокаивает Прохор. — А тебя только за смертью посылать — сам встал и побежал. Ты давай, в себя приходи, а я пойду в едальню. И чтоб через час молоко было на столе! — и он растаял в воздухе. Буквально. Сидел — и нету. Только легкий сквозняк.

Я сижу еще минут пять, переваривая. Сосулька. Екатеринбург. Ипотека. И теперь я — боярин Святослав, с домовым и, судя по обстановке, без интернета. Мысль о том, что я никогда больше не увижу свой дурацкий офис с вечными отчетами и кофе-машиной, почему-то вызывает не грусть, а странное облегчение. Но тут же приходит осознание: а что я буду делать здесь? Я же менеджер по закупкам! Моя главная суперсила — умение находить лучшую цену на офисную бумагу и убеждать поставщиков дать отсрочку платежа. Какая от этого польза в средневековье?

Встаю, подхожу к окну. За окном — деревянная мостовая, куры в пыли, мужик в лаптях тащит сено. Вдалеке виден чей-то терем. Атмосфера полного погружения в историю, без скидок на реконструкцию.

И тут в голову начинают лезть обрывки чужой памяти. Не моей — его, Святослава. Пацан был добрый, но, скажем так, недалекий. Учиться не любил, мечом махать не умел, всё норовил сбежать в лес или на речку. Родители умерли давно, остался только дед, который и держал род. Но дед, как выясняется из воспоминаний, тоже недавно преставился. И оставил внуку кучу долгов, полупустую усадьбу и... обязательство участвовать в каком-то Турнире Чести через месяц. Если Святослав не подтвердит статус рода, их земли отойдут князю Всеволоду, который на них давно зубы точит.

— Турнир, — говорю я вслух. — Месяц. Я, менеджер по закупкам, который последний раз дрался в третьем классе из-за жвачки. И это называется перерождение? Читал, слышал про попаданцев и эти рассказы обещали эльфов, магию, гарем! А тут — долги, турнир и домовой-тиран.

Но ностальгировать некогда. В дверь стучат. Точнее, не стучат, а долбят чем-то тяжелым и металлическим.

— Боярин Немой! Я войду! — голос женский, но такой, что сомнений не оставляет: либо открываешь, либо дверь снесут.

Кричу «да», и в горницу влетает... девушка. Красивая. Высокая, статная, русая коса уложена короной, глаза серые, холодные, как уральская осень. И вся в доспехах. Настоящих, блестящих, с мечом на поясе. Она окидывает меня взглядом, от которого хочется прикрыться одеялом, и без лишних слов бросает на стол свиток.

— Подписывай.

— Что это? — спрашиваю осторожно.

— Брачный договор. Я — Ярослава, сотник гренадёров князя Всеволода. По старому обычаю, если род угасает, соседи обязаны поддержать его браком. Я согласна стать твоей женой. Временной. До турнира. Потом разберемся.

Я моргаю. Снова. Сегодня это стало моим коронным упражнением.

— Погоди, — говорю я, поднимая свиток. — Ты сотник гренадёров, говоря по-нашему – капитан гвардии того самого князя, который хочет отобрать мои земли?

— Да, — отвечает она спокойно. — Но по закону я обязана предложить тебе союз. Если ты откажешься, я уйду. Если примешь — буду защищать твои права до турнира. После турнира, если ты проиграешь, брак аннулируется, а земли отходят князю. Если выиграешь — останешься при своем, и я буду считать, что выполнила долг.

Логика железная. Разворачиваю свиток и начинаю читать. Пункт первый: «Жена обязуется чтить мужа и слушаться его во всем». Пункт второй: «Муж обязуется обеспечить жену содержанием, достойным ее рода». Пункт третий: «В случае смерти мужа все имущество переходит жене». Пункт четвертый: «В случае смерти жены муж обязуется выплатить роду жены отступные в размере...» и так далее. Классический средневековый контракт, где женщина — вещь, а мужчина — владелец, но с кучей обязательств.

— А ты читала это? — спрашиваю, поднимая глаза.

Ярослава удивленно поднимает бровь. Похоже, раньше женихи таких вопросов не задавали. Они либо сразу соглашались, либо падали в обморок от страха перед ее мечом.

— Это стандартный договор, — отвечает она. — Все так подписывают.

— Ну, я не все, — говорю и сажусь за стол. — Давай-ка мы его немного отредактируем. У тебя перо есть?

Она смотрит на меня так, будто я предложил ей станцевать лезгинку. Но перо достает. Из-за голенища. Острое, между прочим.

Начинаю править. Пункт первый зачеркиваю и пишу: «Стороны обязуются уважать личное пространство друг друга и не вмешиваться в дела без взаимного согласия». Во втором пункте убираю слово «обязуется» и заменяю на «стараются по мере возможности». В третьем дописываю: «за исключением имущества, нажитого совместно до брака». И так далее.

Ярослава стоит надо мной, и я чувствую, как ее взгляд сверлит мою макушку. Когда заканчиваю, она берет свиток, читает и замирает. Минуту. Две.

— Ты... отказываешься от права на мое приданое? — спрашивает она наконец. — Там же три деревни и табун лошадей.

— А зачем мне твои деревни? — удивляюсь я. — У меня своих полно, и все в долгах. Я лучше возьму на себя обязательство не лезть в твои дела, а ты — в мои. Идет?

Ярослава смотрит на меня с таким выражением, будто перед ней стоит не жених, а пришелец из другого мира. Что, в общем-то, недалеко от истины.

— Ты странный, Немой, — говорит она наконец. — Но договор меня устраивает. Подписывай.

Подписываю. Она прикладывает перстень с печаткой. Обмениваемся свитками. Один остается у меня, другой она сует за пазуху, под кольчугу.

— Через три дня приду учить тебя биться на мечах, — бросает на пороге. — Не подведи род.

И уходит. Так же стремительно, как появилась.

Выдыхаю и только сейчас замечаю, что все это время сидел в одной рубахе, босиком. И тут же вспоминаю про молоко для домового. Вскакиваю, начинаю искать кухню, едальню, как он выразился. Нахожу быстро — запах еды ведет, как навигатор. В сенях стоит крынка, явно только что надоенная. Хватаю ее и несу обратно в горницу.

— Прохор! — зову. — Молоко!

Из воздуха материализуется рука, забирает крынку и снова исчезает. Из угла доносится довольное урчание.

— Ладно, хоть молоко налил, — ворчит домовой. — А то думал, опять с валенками бегать. Валенки, кстати, вон там, под лавкой. Надень, пол холодный.

Послушно натягиваю валенки. Теплые. Овчина качественная.

— Прохор, — спрашиваю, садясь на лавку. — А что за турнир такой? И почему я должен в нем участвовать?

Домовой появляется полностью, сидит на своем сундуке, прихлебывает молоко и смотрит на меня с высоты векового опыта.

— Турнир Чести, — начинает он. — Раз в пять лет собираются все бояре и князья, кто при делах. Молодые показывают, на что способны. Кто победит — тому почет, земли, новые долги. Твой дед, царствие ему небесное, был мужик сильный, на турнирах всегда в первой десятке. А ты... — он окидывает меня критическим взглядом. — Ты и меч-то в руках держать не умеешь. Ну, в прошлой версии, то есть.

— А что будет, если я не пойду или проиграю?

— Князь Всеволод заберет земли. По закону имеет право. У него на них виды давно. Говорят, он там хотел охотничье угодье сделать. А вас, Немых, выселят в дальнюю вотчину, если она еще останется. Или вообще в холопы запишут. Род угаснет.

— Весело, — вздыхаю. — И у меня месяц, чтобы научиться драться так, чтобы победить профессиональных воинов?

Прохор хмыкает.

— Не обязательно драться, — говорит он загадочно. — Можно хитростью. Ты, я смотрю, грамотный, договор вон переписал. Может, и тут придумаешь чего. А я помогу. Если молоко будешь носить.

Улыбаюсь. Домовой оказался не таким уж вредным.

— Договорились, — киваю. — А сейчас мне надо осмотреть хозяйство. Понять, с чем я имею дело.

Прохор одобрительно кивает и снова исчезает.

Одеваюсь — нахожу в сундуке кафтан, порты, сапоги — и выхожу во двор. Первое, что бросается в глаза — запустение. Забор покосился, крыша на сарае прохудилась, куры бродят где хотят, включая крыльцо. Мужик, который тащил сено, оказывается парнем лет двадцати, тощим и лохматым, с вечно испуганным лицом.

— Эй! — окликаю его. — Ты кто?

Парень вздрагивает, роняет сено и смотрит на меня, как на привидение.

— Я... Епифан я, боярин, работник я... — лепечет он. — А вы... вы живой? А то слух прошел, что вы...

— Живой, живой, — перебиваю. — Слушай, Епифан. Мне нужно знать, что у нас есть. Сколько скота, сколько зерна, сколько людей. Собери всех во дворе через час. Понял?

Епифан кивает и убегает, прихватив сено. Иду осматриваться самостоятельно.

Усадьба небольшая. Главный дом деревянный, рубленый, в два этажа. Рядом — людская, конюшня, амбары, погреб. За огородом — поле, на котором что-то растет, но судя по сорнякам, за ним никто не ухаживает. Запущенное хозяйство, где хозяин либо пьет, либо болен, либо умер.

Через час во дворе собирается человек десять. Епифан, две бабы в платках, дед с клюкой, мальчишка лет двенадцати и еще несколько мужиков, которые смотрят на меня с подозрением. Выхожу к ним, стараясь держаться уверенно, хотя внутри всё дрожит.

— Здравствуйте, — начинаю. — Меня зовут Денис... то есть Святослав Немой. Я ваш новый хозяин. Хочу понять, как у нас дела. Кто за что отвечает?

Тишина. Они переглядываются, но молчат. Потом выходит вперед одна из баб — бойкая, с хитрым прищуром.

— А вы, боярин, не из новых? — спрашивает она. — Которые сначала спрашивают, а потом налоги повышают?

— Я сначала спрашиваю, а потом пытаюсь сделать так, чтобы налоги не пришлось повышать, — отвечаю. — Как тебя зовут?

— Фекла я, — представляется баба. — За скотиной смотрю. Только скотины той... две коровы, пять овец да куры. Было больше, да прошлой зимой часть пала, часть продали за долги.

— Понял, — киваю. — А зерно?

— Зерно в амбаре, — подает голос дед с клюкой. — Мешков двадцать ржи, десять овса. На зиму не хватит, докупать надо. А денег нет.

— Долги? — спрашиваю.

— Долгов, — вздыхает дед, — много. Князю Всеволоду должны за прошлогодний оброк, купцам за товары, даже соседнему боярину за сено. Список у старосты был, да староста сбежал месяц назад.

— Отлично, — говорю. — Просто замечательно.

Прохаживаюсь по двору, собираясь с мыслями. Ситуация классическая: активы почти нулевые, пассивы огромные, кадровый состав неясный. Но я же десять лет проработал в закупках! Я такие колхозы разбирал и собирал по несколько раз в год.

— Так, — останавливаюсь. — Епифан, веди меня в амбар, буду считать зерно. Фекла, покажешь скотину. Дед, ты где жил при старосте? Будешь новым старостой. Временно. Остальные — по рабочим местам, но, чтобы были на месте, через час всех опрошу.

Они смотрят на меня с удивлением. Похоже, прошлый Святослав хозяйством не интересовался, и такой подход для них в диковинку.

— А вы... считать умеете? — спрашивает дед с сомнением.

— Умею, — усмехаюсь. — И не только считать.

Дед хмыкает, но кивает. Епифан ведет меня к амбару.

В амбаре пахнет зерном и мышами. Открываю мешки, пересчитываю. Дед не соврал — двадцать ржи, десять овса, плюс немного проса. На полях, судя по словам Феклы, еще растет гречиха, но урожай так себе из-за засухи.

Достаю кусок бересты и уголь, которые нашел в кармане кафтана, и начинаю записывать. «Рожь — 20 мешков, овес — 10, просо — 3. Коровы — 2, овцы — 5, куры — 12 (из них петух — 1). Люди: работников — 4 (Епифан, два мужика, мальчик), баб — 3, дед — 1, дети малые — 2 (не работники)».

Епифан смотрит на мои каракули с ужасом и восхищением.

— Боярин, а что это вы рисуете? — спрашивает шепотом. — Это порча какая? Или заговор на урожай?

— Это таблица учёта, Епифан, — объясняю, не отрываясь. — Чтобы знать, сколько у нас есть и сколько нам нужно.

— А... зачем? — не понимает он.

— Затем, чтобы не умереть с голоду зимой, — отвечаю.

Он замолкает, переваривая эту сложную концепцию.

Когда заканчиваю ревизию, уже темнеет. День пролетел незаметно. Успеваю пересчитать кур (двенадцать, но после моего визита одна сносится, так что тринадцать), осмотреть конюшню (одна лошадь, старая, еле живая), поговорить с каждым работником и записать их имена и обязанности. В голове складывается примерная картина.

Долгов тысяч на пять серебром — по местным меркам, сумма огромная. Основной долг — князю Всеволоду, три тысячи. Остальные — купцам и соседям. Доходов — ноль. Урожай гречихи, если продать, даст от силы тысячу. Зерна на зиму не хватит, надо покупать еще на две тысячи. И всё это, если не считать корма для скотины, налогов в казну и прочих расходов.

Предприятие «Род Немых» — банкрот. Если бы я был антикризисным менеджером, предложил бы продать активы, расплатиться с долгами и закрыть юрлицо. Но здесь нельзя. Здесь нужно либо выживать, либо погибать.

Сижу на крыльце, смотрю на закат и думаю. В голову лезут мысли о прошлой жизни: офис, дедлайны, кофе из автомата, начальник-идиот, коллеги-интриганы... И вдруг понимаю, что не хочу назад. Там у меня была квартира в ипотеке, кредит за машину и подруга, которая встречалась со мной, потому что я платил за рестораны. А здесь — дом, пусть старый, но свой. Люди, которые от меня зависят. Домовой, который обижается, если не налить молока. Странная невеста в доспехах, которая через три дня будет учить фехтовать. И турнир, на котором надо доказать, что я чего-то стою.

— Ну что, Немов, — говорю себе. — Вляпался ты по полной. Теперь выплывай.

Из-за угла вылезает Прохор. Садится рядом. Протягивает крынку с молоком.

— Пей, — говорит. — Полезно. И не дрейфь. Я таких, как ты, видывал. Кто с мечом не дружит, тот головой думает. А ты, я погляжу, думать умеешь.

— Спасибо, Прохор, — улыбаюсь. — А ты, значит, всегда тут был? С предыдущими хозяевами?

— А то, — кивает. — Еще с твоим прадедом начинал. Хороший мужик был, царствие небесное. Дед твой тоже ничего, только строгий. А батюшка твой... — вздыхает. — Батюшка твой рано ушел. На войне. Так что ты теперь последний. Не подведи.

Отпиваю молоко. Теплое, парное. Вкусное. Не то что пакетированное из магазина.

— А что за дар у меня такой? — вспоминаю. — Лекарь говорил — травочувствие. Это что вообще?

Прохор хмыкает.

— А ты не знаешь? Дар древний. Редкий. Трава, она живая. Ее слышать — великое дело. Только в бою от него толку мало. А вот в хозяйстве — самое то. Урожай предсказывать, травы лечебные искать, погоду чуять. Дед твой, бывало, всегда с тобой советовался... ну, с тем, кто был до тебя. А тот, — кивает в сторону дома, — тот свой дар не развивал. Ленивый был. А ты попробуй.

— Как? — спрашиваю.

— Сядь на землю, закрой глаза, послушай.

Слезаю с крыльца, сажусь прямо на траву. Закрываю глаза. Сначала ничего. Потом — шорох. Еле слышный. Потом — шепот. Как будто ветер, но не ветер. И вдруг понимаю, что слышу каждую травинку. Они растут. Тянутся к солнцу, перешептываются, жалуются на сухость, радуются вечерней прохладе. Это оглушительно. Как будто попал на стадион, где сто тысяч человек говорят одновременно.

Открываю глаза и выдыхаю.

— Громко, — говорю.

— Привыкнешь, — обещает Прохор. — Со временем всё будешь слышать. А пока отдыхай. Завтра новый день.

Он исчезает. Сижу еще немного, слушая, как растет трава. Теперь различаю отдельные голоса. Вон та травинка у забора жалуется, что ей мало солнца. Вон та, у крыльца, хвастается, что ее полили. А те, под окном, сплетничают о курах.

— Жизнь налаживается, — говорю и иду спать.

В доме темно, но уютно. Пахнет деревом и травами. Забираюсь на кровать, накрываюсь овчиной и проваливаюсь в сон без сновидений. Последняя мысль: «Завтра начну составлять бизнес-план. А через три дня — фехтование. Дожил...»

Утром меня будит грохот. Кто-то бьет в дверь так, будто хочет вынести ее вместе с петлями.

— Боярин Немой! Вставай! Долги отдавать будем! — орут с улицы.

Вскакиваю, натягиваю порты и выбегаю на крыльцо. Во дворе трое. Здоровенные мужики, в кожанках, с дубинками. А впереди — тощий, вертлявый тип в богатом кафтане, с длинным носом и хитрыми глазками.

— Купец Плющихин, — представляется он. — Ты мне должен триста серебром за товары, поставленные твоему деду еще полгода назад. Срок вышел. Плати.

Чешу затылок. День начинается отлично.

Продолжение на Автор Тудей

Начинаю смотреть Евангелион, у меня есть первый том манги переведённый на русский, прочитан от корки до корки. Настало время посмотреть классику 1995г.

Дни после «первой крови» стали для Арсения тихим адом. Его не трогали физически — кровь, хлынувшая из носа Глеба, и его холодный взгляд послужили временным табу. Но издевательства лишь изменили форму. Теперь его не били — его игнорировали. На лекциях он сидел в самом дальнем углу, и соседние скамьи пустовали, будто вокруг него было заразное поле. В трапезной ему «забывали» положить пайку, а если миска с похлёбкой и оказывалась перед ним, то в ней плавали дохлые тараканы или комья земли. Мастера на занятиях не задавали ему вопросов, а когда он сам пытался что-то спросить, делали вид, что не слышат. Он стал невидимкой, призраком, чьё существование признавалось только для того, чтобы его отрицать.

Но это внешнее давление было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Клич Предков не умолк, он превратился в постоянный, низкий гул на краю сознания. То был не голос, а ощущение. Ощущение глубокого, древнего Голода. Того самого Голода, о котором шептали призраки в его крови. Он глодал Арсения изнутри, обращая каждую насмешку, каждый презрительный взгляд в уголь, который подбрасывали в эту внутреннюю топку.

И вместе с Голодом росла Искра. Не ярость, которая слепа и горяча. Искра холодного, безошибочного гнева. Гнева, который видел. Его Взгляд из глубин работал постоянно, сканируя окружающих, выискивая слабости, страх, фальшь. Он видел, как дрожат пальцы у того, кто громче всех смеялся. Видел, как поблёскивают потом глаза у мастера, который слишком громко кричал, пытаясь скрыть неуверенность. Видел игру мускулов на лице обидчиков, предсказывая, кто готовится бросить очередную колкость.

Он был губкой, впитывающей их негатив, и эта отрава не отравляла его, а кристаллизовалась. Превращалась в твёрдую, алмазную уверенность: они боятся. Боятся не его, Арсения-оборванца. Боятся того, что он представляет. Проклятия. Падения. Собственной тени, которую они так тщательно загоняли в угол своего благополучного мира.

Пробуждение наступило не в ярости, а в тишине. На очередном практикуме по «Истории Воинских Домов Руси». Мастер, сухой, как гербарий, старик по имени Игнатий, разглагольствовал о доблести и чести княжеских дружин, нарочито обходя стороной все тёмные, неудобные страницы — наёмников из диких племён, ночные резни, отравленные клинки. И упомянул, как некий «один маргинальный род, чьё имя стёрто из летописей за недостойные методы», был использован как таран в одной из междоусобиц, а потом «благородно отстранён от дел за чрезмерную жестокость».

Всё в зале понимали, о ком речь. Десятки глаз украдкой скользнули на Арсения, сидящего в своей угловой тени. Он сидел неподвижно, глядя перед собой. Но внутри что-то щёлкнуло. Как будто последний кристаллик льда встал на своё место в сложнейшем механизме.

Голод внутри утих. Гул предков сменился звенящей, абсолютной тишиной. А Искра… Искра вспыхнула.

Это было не эмоциональное пламя. Это было осознание. Озарение, холодное и ясное, как лезвие. Он понял суть силы своего рода. Она не была в мускулах или в колдовстве. Она была в принятии. В принятии той самой «чрезмерной жестокости», того Голода, той Тьмы, которую все так боялись. Его предки не были монстрами. Они были прагматиками. Они взяли самое грозное оружие, какое только можно найти, — собственное вырожденное, дикое естество — и надели на него ошейник служения. И за это их возненавидели.

Мастер Игнатий закончил лекцию и, по старой академической традиции, предложил желающим «освежить знания» на учебных макетах оружия в конце зала. Это была формальность. Но сегодня…

— Волков, — неожиданно для себя самого произнёс Арсений. Его голос, тихий, но отточенный тишиной, разрезал воздух, как нож. Все замерли. — Я хотел бы освежить знания.

В зале повисло ошеломлённое молчание. Мастер Игнатий поморщился, будто унюхал что-то тухлое.

— Ты? Какие там у тебя знания, кроме драки как последний под воротный гопник?

— Знания моих предков, мастер, — ответил Арсений, вставая. Движения его были плавными, лишёнными прежней скованности. — Вы только что о них упомянули. Хотелось бы продемонстрировать… их методы.

Это был вызов. Открытый и смертельно опасный. Игнатий, краснея от злости, махнул рукой:

— Ладно! Хочешь позориться — твоё дело. Кто выйдет с ним? Чтобы показать, как надо по-настоящему?

На сей раз вызвался не Глеб (тот ещё ходил с шиной на носу), а другой — Степан, сын богатого купца, купившего для него место в Академии. Крепкий, самоуверенный детина, фанатично занимавшийся фехтованием и считавший, что честь и сила измеряются только красивым ударом. Он выбрал самый длинный и красивый тренировочный клинок, сделав несколько грациозных взмахов.

Арсений подошёл к стойке. Его рука, без дрожи, обхватила рукоять самого завалящего, кривого и потёртого деревянного меча. Он не сделал ни одного лишнего движения. Просто занял позицию.

— Начинайте! — рявкнул Игнатий, предвкушая скорый разгром.

Степан атаковал. Не как Глеб, с дикой яростью, а как обученный боец — технично, серией быстрых выпадов, стремясь задеть Арсения по рукам, плечам, выбить оружие. Он играл с ним, демонстрируя своё превосходство.

Арсений не блокировал. Он уворачивался. Казалось, он знал, куда придёт удар, ещё до того, как Степан его начинал. Его тело двигалось с минимальной амплитудой, но с пугающей эффективностью. Он не отступал, а как бы «стекал» с линии атаки, оставаясь всё время на критической дистанции.

Раздражённый неудачей, Степан начал злиться. Его удары стали сильнее, но менее точными. Он занёс меч для мощного рубящего удара сверху — красивого, зрелищного, того, что заставляет зрителей ахать.

И в этот момент Арсений сделал то, что не укладывалось ни в один учебник, ни в один канон «честного поединка».

Он не стал уворачиваться или подставлять меч для блока. Он сделал короткий, резкий шаг вперёд, прямо под замах. И его собственный, кривой и невзрачный деревянный клинок он направил не на противника, а на оружие противника. Но не для парирования.

Он нанёс короткий, хлёсткий, вертикальный удар сверху вниз. Не по мечу Степана. По его клинку. В самую середину, в то место, где дерево, испещрённое старыми ударами, было чуть тоньше.

Раздался звук, который никто в зале никогда не слышал на тренировках: К-Р-А-А-АК!

Не треск, а именно громкий, раздирающий хруст ломающегося дерева.

Красивый, длинный меч Степана переломился пополам. Верхняя часть с лезвием беспомощно отлетела в сторону, ударившись о стену. В руке у ошеломлённого барчука остался лишь короткий обломок рукояти.

Тишина в зале была абсолютной. Даже дыхание замерло.

Арсений стоял неподвижно, его собственный меч был опущен. Он не нападал дальше. Он просто смотрел на Степана, на его лицо, искажённое сначала недоумением, а затем — животным, бессильным страхом. Страхом перед чем-то, что не укладывалось в его картину мира. Перед тем, кого били, но кто вместо того, чтобы сломаться сам, сломал клинок обидчика.

Не силой. Знанием. Знанием слабого места. В оружии. В доспехах. В заученных, красивых приёмах. В самом человеке.

Мастер Игнатий онемел. Его сухая рука дрожала.

Арсений медленно опустил свой тренировочный меч на пол. Звук дерева о камень отозвался гулко в тишине.

— Вот так, мастер, — сказал он всё тем же тихим, ледяным голосом, обращаясь к Игнатию, но глядя поверх всех, в пустоту, где витали тени его предков. — «Методы моего рода». Мы не фехтуем. Мы ломаем. То, что можно сломать. Красивые клинки. Красивые принципы. Красивые жизни.

Он повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь на остолбеневший зал. Его шаги были твёрдыми. Искра гнева не погасла. Она разгорелась в холодное, устойчивое пламя силы. Силы, которая наконец-то нашла свой фокус. Не в том, чтобы стать сильнее в их игре. А в том, чтобы сломать саму игру.

Они хотели унизить его, заставить играть по их правилам. Он только что показал им, что его правила — другие. Древние. Безжалостные. И первым, что сломалось об них, был не его дух, а их собственный, красивый и бесполезный, клинок.

Пробуждение завершилось. Зверь не просто оскалился. Он показал клыки. И все в этом зале вдруг, с ледяной ясностью, поняли: этот зверь знает, куда кусать.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Флигель для обслуги, куда его определил ректор, был не комнатой, а каменной конурой. Полуразрушенная постройка на задворках академического сада, пахнущая плесенью, мышиным пометом и вековой пылью. Здесь не было кровати — лишь груда заплесневелого сена в углу. Не было свечи — только луна, пробивавшаяся сквозь разбитое слуховое окно, рисовала на стенах бледные призрачные узоры.

Но Арсений не чувствовал холода. Не чувствовал усталости после дня унижений и того короткого, жестокого всплеска насилия. Внутри него всё горело. Волчья жажда, подпитанная болью от ударов и острым, солоноватым вкусом чужой крови (он невольно облизал губу, когда она брызнула ему на лицо), крутила в животе не голодом, а сгустком ярости. Ярости холодной, расчетливой, как отточенный клинок.

Он сидел на полу, прислонившись к сырой стене, и смотрел на свои руки. Руки, которые час назад держали деревянный меч и нанесли тот удар головой. В них не было ни сожаления, ни триумфа. Была странная, звенящая пустота. Как будто внутри него образовалась вакуумная полость, и туда теперь засасывало всё: звуки ночи за окном, лунный свет, отголоски смеха из главных корпусов, где пировали сытые, довольные ученики.

И сквозь эту пустоту начал пробиваться голос.

Сначала — как шорох. Едва уловимый, будто тысяча мёртвых листьев перетирается на ветру где-то глубоко, глубоко под землёй. Потом — как стук. Неровный, навязчивый, будто кто-то пытается выбить дверь изнутри гроба. Стук в его собственные виски.

Арсений зажмурился, прижал ладони к ушам. Бесполезно. Звук шёл не извне. Он поднимался из самых глубин его существа, из каждой клетки, хранившей память о предках, чьи кости истлели в склепе Черного Волкодава. Это был не один голос. Это был хор. Шепот десятков, сотен усталых, яростных, горьких душ. Они не говорили словами. Они вкладывали в его сознание образы. Вспышки. Осколки.

Лесная чаща, темнее ночи. Запах хвои, крови и озверевшего пота. Он (не он, но он) стоит над телом поверженного зверя с клыками длиннее кинжала. Вокруг — сородичи с горящими в темноте глазами. Не человеческие. Волчьи. Гортанный, победный вой, подхваченный десятками глоток. ЧУВСТВО: ПЕРВОБЫТНАЯ СИЛА. ЦЕНА: ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.

Пиршественный зал при тусклом свете факелов. На столе — кабанья голова. Он (другой он) в дорогих, но грубых боярских одеждах, с чашей в руке. Рядом — князь, хмурый, с тяжёлым взглядом. «Служить будешь, Волк? Или снова в чащобу?» Глоток вина, жгучего, как ненависть. КИВОК. ЧУВСТВО: УНИЖЕНИЕ, ПРИНЯТОЕ КАК НЕОБХОДИМОСТЬ. ЦЕНА: ГОРДОСТЬ.

Тёмная комната, пахнущая травами и кровью. Старая женщина с лицом, как морщинистая кора, водит его (ещё одного его) рукой над чашей с дымящейся жидкостью. «Сила рвётся наружу. Её нельзя дать. Её можно только ВЗЯТЬ. Украсть у Тьмы, что живёт в нашей же крови. Но она потребует платы…» РЕЗКАЯ БОЛЬ. ВСПЫШКА БАГРОВОГО СВЕТА. ЧУВСТВО: ТРИУМФ, СМЕШАННЫЙ С УЖАСОМ. ЦЕНА: ПРОКЛЯТИЕ.

Обрушивалось всё разом. Войны, клятвы, предательства, тёмные ритуалы в глухих лесах, когда род Волковых ещё был не боярским, а чем-то иным, более древним и страшным. Он видел, как его предки торговались с силами, которых боялось само княжеское войско. Как они становились незаменимыми «пограничными псами» — беспощадными, эффективными, внушающими ужас и врагам, и союзникам. Как их потом, когда нужда миновала, стали бояться, сторониться, шептаться о «волколаках» и «договорах с нечистью». Как их медленно, вероломно оттесняли, лишали земель, клеймили проклятыми.

Клич Предков. Это был не зов к подвигу. Это был стон. Стон ярости, обиды, жажды мести, закопанной вместе с ними в сырую землю. Они не звали его восстановить честь рода. Они кричали из небытия, требуя воздаяния. Их сила, вырванная у тьмы и обращённая на службу свету, была отвергнута. Их кровь объявлена нечистой. И теперь их последний отпрыск, жалкая тень, должен был стать их орудием.

Стук в висках превратился в грохот. Арсений скрипнул зубами, ощущая, как его рассудок вот-вот треснет под напором этого ледяного, безумного потока. Он упал на колени, упёршись лбом в холодный камень пола, пытаясь удержаться в реальности.

— Хватит… — прохрипел он, и его голос потонул в рёве хора мёртвых. — Оставьте меня…

Но они не оставляли. Наоборот. Поток сконцентрировался. Образы сменились знанием. Не словами, а инстинктами, вбитыми в плоть и кровь.

Знание первое: Кровь помнит боль. Чужую боль можно сделать своим топливом. Улови миг страха в глазах врага, вдохни запах его крови — и его слабость станет твоей силой. На краткий миг. Это было не умение, а озарение. Он понял, почему после того удара головой ярость не утихла, а стала холоднее и острее. Он подсознательно впитал шок и боль Глеба.

Знание второе: Тени служат тем, кто не боится собственной тьмы. В местах, где лилась кровь твоего рода, ты не гость. Ты хозяин. Приди. Возьми. И перед его внутренним взором всплыла не крипта, а другое место. Где-то здесь, в самой Академии или под ней. Место силы, отмеченное насилием Волковых. Забытое всеми, кроме камней и крови в земле.

Знание третье, самое страшное и манящее: Сила не даётся. Она берётся. Первый шаг — признать Голод. Второй — найти Источник. Третий… разорвать его и проглотить. Это было уже не воспоминание. Это был ритуал. Обрывки древнего, запретного знания о том, как его предки «подпитывали» свой род, черпая мощь не из молитв или тренировок, а из чего-то иного. Из боли, отчаяния, самой жизненной силы поверженных врагов. Именно за это их и прокляли.

Голос стих так же внезапно, как и появился. В конуре воцарилась тишина, теперь звенящая и тяжёлая, как свинец. Арсений лежал на полу, весь в холодном поту, дрожа как в лихорадке. В ушах стоял оглушительный звон, но стук в висках прекратился.

Он медленно поднялся. Лунный свет теперь падал на него иначе, будто освещая не нищего боярина, а что-то другое. Он подошёл к луже воды, скопившейся в выбоине на полу, и заглянул в своё отражение.

Глаза. В них горело то же холодное пламя, что и в образах предков. Но теперь в глубине зрачков, казалось, шевелилась тьма. Не пустота. Живая, древняя, голодная тень его рода.

«Запретное знание стучится в виски», — подумал он. И это было не метафорой. Оно уже было внутри. Оно ждало, когда он отважится им воспользоваться.

Клич Предков был услышан. Он не звал его к славе. Он звал его в бездну. В ту самую бездну, из которой Волковы когда-то добыли свою силу и в которую в итоге рухнули.

Арсений выпрямился. Дрожь прошла. На её месте осталась та же ледяная, нечеловеческая решимость, что и в зале после боя.

Они хотели сломить его насмешками и побоями. Его предки предлагали нечто иное: сломаться, чтобы стать сильнее. Отказаться от последних остатков того, что делало его «благородным», и принять свою суть. Суть волка, загнанного в угол. Суть тени, которая помнит, как быть когтем и клыком.

Он посмотрел на луну в разбитом окне.

— Хорошо, — прошептал он в тишину, обращаясь и к призракам в своей крови, и к врагам за стенами этой конуры. — Вы хотите тень? Вы хотите зверя?

Его губы растянулись в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла.

— Когда вы его получите. И тогда вы вспомните… почему боялись нас.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Приёмная ректора пахла дорогим деревом, лавандой и безразличием. Сам ректор, старый князь Воронцов, с лицом, напоминающим высохшую пергаментную карту, выслушал его молча, не поднимая глаз от какого-то свитка. Его пальцы, унизанные перстнями с потускневшими гербами, медленно перебирали четки из черного нефрита.

— Арсений Волков, — произнес он наконец, и имя в его устах звучало как диагноз. — Ты жив. Любопытно. Твоё место в Академии… оспорено. Твой род исключён из реестра боярских фамилий. Ты не внёс плату за обучение за последние три семестра. По всем законам и уставам, ты здесь — никто.

Он поднял на Арсения глаза. В них не было ни злобы, ни страха. Только усталое, холодное равнодушие камня, на который упала неприятная, но мелкая соринка.

— Однако, — Воронцов вздохнул, — формально, до объявления тебя мёртвым или до официального указа об окончательном упразднении рода, твой студенческий статус в подвешенном состоянии. Изгнать тебя силой… не по-христиански. Да и лишнего шума не нужно.

Арсений молчал, стоя посреди ковра с вытканными драконами. Он чувствовал, как Взгляд из глубин цепляется за детали: потёртую нить на мантии ректора, едва заметную дрожь в левой руке, слишком тщательно подобранные слова. Воронцов боялся. Не его, Арсения. А чего-то большего. Проклятия? Скандала? Или, возможно, тех, кто приказал «убрать» последнего Волкова и теперь мог быть недоволен провалом?

— Ты будешь допущен к занятиям, — вынес приговор ректор. — Но на особых условиях. Твоя стипендия аннулирована. Жить будешь в старом флигеле для обслуги. На еду, одежду и книги — не рассчитывай. И помни: одно нарушение, один малейший повод, и ты будешь выброшен за ворота как бродяга. Понял?

Это был не шанс. Это была пытка. Медленная, изощрённая. Его оставляли здесь не для учёбы, а для демонстрации. Чтобы все видели, во что превратился некогда грозный род. Чтобы он сам, день за днём, вкушал унижение и в конце концов либо сбежал, либо сломался.

— Понял, — хрипло ответил Арсений.

— Прекрасно. Первый звонок уже прозвенел. Ступай в зал боевых искусств. У тебя пропущено три практических занятия по «Основам честного поединка». Мастер Брячислав будет… рад тебя видеть.

Зал боевых искусств «Светоча» был огромным, с высоким потолком, устланным дубовыми матами и пропахшим потом, маслом для доспехов и амбициями. Когда Арсений, в своих лохмотьях, переступил порог, гул голосов стих, сменившись сначала изумлённым шёпотом, а потом — откровенным, громким смехом.

В центре зала, на главном мате, уже шли спарринги. Молодые барчуки и княжичи в лёгких тренировочных кожаных дублетах фехтовали на деревянных мечах или отрабатывали приёмы борьбы. Увидев его, многие прервались.

Мастер Брячислав — грузный, как медведь, мужчина с седыми усами и лицом, изуродованным старым шрамом от щеки до подбородка, — обернулся. Его маленькие, свиные глазки сузились.

— А, — прохрипел он голосом, похожим на скрежет телеги по булыжнику. — Возвращение пропавшего без вести. Волков. Решил вспомнить, как держать оружие? Или просто пришёл помыть полы?

Хохот прокатился по залу. Арсений стоял, сжимая кулаки. Голод в животе, усиленный Волчьей жаждой, скрутился в тугой, болезненный узел злости.

— Мастер Брячислав, — глухо отозвался он. — Ректор велел явиться на занятие.

— На занятие? — Брячислав фыркнул, подойдя ближе. Он был на голову выше и вдвое шире в плечах. — Смотрите-ка, всё по правилам. Ну что ж. У нас как раз практика. «Дружеские» спарринги для восстановления навыков. — Он окинул взглядом зал. — Кто хочет помочь боярину Волкову вспомнить азы?

Рука взметнулась вверх мгновенно. Это был Глеб Зарецкий. Отпрыск богатого, хоть и не самого знатного рода, известный задира и любимец мастера. Высокий, рыжеволосый, с самодовольной ухмылкой на румяном лице. Он давно уже считал травлю последнего Волкова своим хобби.

— Позвольте мне, мастер! — выкрикнул Глеб, выходя на мат. В руке он держал тренировочный деревянный меч, тяжёлый, с тупыми, но болезненными гранями.

— Почему бы и нет, — ухмыльнулся Брячислав. — Только помни, Глеб, о снисхождении. Противник явно не в форме.

Снисхождение. Это был пароль. Поединок-издевательство. Не для победы, а для того, чтобы выставить его на посмешище, чтобы он уполз отсюда с новыми синяками и сломанной волей.

Арсению всучили в руки такой же деревянный меч. Он казался непомерно тяжёлым. Мускулы, ослабленные днями скитаний и годами недоедания, дрожали. Он принял самую простую стойку, какую помнил.

Глеб даже не стал церемониться. Он не сделал поклон, не занял позицию. Он просто ринулся в атаку, размахивая мечом с явным намерением не фехтовать, а бить.

Первый удар пришёлся по попытке блока. Дерево со скрежетом ударило по дереву, и Арсения, несмотря на всю ярость Волчьей жажды, отбросило на шаг назад. Боль, острая и знакомая, отдалась в запястье.

— Ой, — с притворным сочувствием протянул Глеб. — Слабоват, боярин? Не наелся, должно быть?

Второй удар — низкий, подсекающий, по ногам. Арсений едва отпрыгнул, потеряв равновесие. Он споткнулся, едва не упал. Хохот в зале стал громче.

— Смотрите, как скачет! — крикнул кто-то.

— Как заяц перед гончими!

Глеб играл с ним. Наносил несильные, но унизительные удары: шлёпал плашмя по бедру, тыкал рукоятью в грудь, заходил сбоку и бил по спине, когда Арсений поворачивался. Это не был бой. Это было избиение, прикрытое маской учебного поединка. Каждый удар сопровождался язвительным комментарием, каждый пропущенный блок — взрывом смеха.

Кровь стучала в висках Арсения. Унижение липкой, горячей волной подкатывало к горлу. Но вместе с ним, из той самой глубинной пустоты, выползало нечто иное. Холод. Ледяная, безэмоциональная ясность. Его Взгляд из глубин перестал быть просто зрением. Он начал анализировать.

Он видел не просто противника. Он видел шаблон. Глеб атаковал размашисто, с замахом, любуясь своей силой. Его левая нога при широком ударе всегда была чуть впереди, перегружена. Его глаза следили не за оружием Арсения, а за его лицом, выискивая страх. Он дышал ртом, уже немного запыхавшись от собственной прыти.

Слабость.

Арсений пропустил очередной удар по плечу (глухая боль, он крякнул), откатился по мату, делая вид, что совсем потерял силы. Он опустил меч, словно не в силах его держать, склонил голову, изображая полное поражение.

— Ну что, Волков? Сдаёшься? — издевательски спросил Глеб, приближаясь, чтобы «добить» ударом плашмя по голове — финальное унижение.

В этот момент, когда Глеб занёс руку для широкого, размашистого удара, переступив на ту самую, перегруженную левую ногу, Арсений рванулся.

Не назад. Не в сторону. Вперёд. Коротко, резко, как пружина, которую до предела сжали. Он не стал поднимать меч для блока. Он бросил его.

Деревянный клинок с глухим стуком ударил Глеба по голени, не причинив серьёзного вреда, но вызвав неожиданную, рефлекторную боль. Глеб ахнул, инстинктивно перенеся вес на другую ногу. Его идеальная стойка нарушилась на долю секунды.

Этой доли хватило.

Арсений, продолжая движение, проскочил внутрь дистанции Глеба, туда, где деревянный меч был беспомощен. Он не бил кулаком — у него не было силы пробить дублет. Он ударил головой. Со всего размаха, как таран, вперёд.

Лоб Арсения со всей силы встретился с переносицей Глеба.

Раздался отвратительный, хрустящий треск.

Глеб взвыл — не от боли, а от шока и невыносимой, взрывной агонии. Он отлетел назад, руки вцепились в лицо, из которого уже хлестала тёмная, алая струя, заливая рот, подбородок, дублет. Он рухнул на маты, забился в немой, сдавленной истерике.

В зале воцарилась мёртвая тишина. Смех, улюлюканье — всё исчезло, срезанное одним звуком ломающегося хряща. Даже мастер Брячислав замер, его свиное лицо обезобразила гримаса изумления и ярости.

Арсений отступил на шаг. На его лбу осталось кровавое пятно — своя кровь смешалась с чужой. Он стоял, тяжело дыша, глядя на корчащегося на полу Глеба. Внутри не было триумфа. Не было и страха. Был только всепоглощающий, первобытный холод. И ощущение… правильности.

СИТУАЦИЯ ПРОАНАЛИЗИРОВАНА: ПРИМЕНЕНИЕ НЕТРАДИЦИОННОЙ ТАКТИКИ ПРОТИВ ПРЕВОСХОДЯЩЕГО ПРОТИВНИКА.

РОДОВОЙ ИНСТИНКТ «ВОЛЧЬЯ ЖАЖДА» РЕАГИРУЕТ НА ПЕРВУЮ КРОВЬ.

ЭФФЕКТ: ВРЕМЕННЫЙ ПРИРОСТ К ЯРОСТИ И БОЕВОМУ АЗАРТУ. БОЛЬ ПРИТУПЛЕНА. ВОСПРИЯТИЕ УСКОРЕНО.

Мастер Брячислав пришёл в себя первым.

— ТЫ… ТЫ УБИЙЦА! УБЛЮДОК ПРОКЛЯТЫЙ! — заревел он, срываясь с места.

Но Арсений уже повернулся к нему. Его взгляд, полный того самого ледяного, нечеловеческого спокойствия, заставил старого воина на миг замереть.

— Это был поединок, мастер, — произнёс Арсений тихо, но так, что слова упали в гробовую тишину зала. — Вы сами сказали: «дружеский спарринг». Он атаковал. Я защищался. Он пренебрёг защитой, полагаясь на силу. Это — его ошибка. Не моя вина.

Он посмотрел на свою окровавленную руку, потом на лицо мастера.

— Первая кровь пролита. Но не последняя.

С этими словами он развернулся и пошёл к выходу, оставляя за собой море ошеломлённых лиц, хлюпающие звуки, которые издавал Глеб, и тяжёлый, медный запах крови, впервые за много лет пропитавший тренировочные маты Академии «Светоч».

Издевательство должно было сломить. Но что-то пошло не так. Они хотели увидеть тень, ползущую в страхе. Они увидели нечто иное. Не боярина. Не тень.

Они увидели зверя, который, загнанный в угол, забыл про честь и правила и вспомнил только один закон — закон выживания. И этот зверь только что впервые оскалил клыки.

Первый звонок отзвенел. Теперь в воздухе висел иной звук — звон тишины, звенящей от страха и ненависти, и сладкий, терпкий запах первой крови. Игры кончились.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.