Примерка нового платья для спектакля не заняла много времени и Ольга Леонардовна, благодарно чмокнув костюмершу в щёку, поспешила покинуть театр. Сбежав по лестнице, открыла дверь и на мгновение замерла, ослеплённая сентябрьским полуденным солнцем.

- Здравствуйте, великая артистка земли русской.

Перед ней, с букетом розовых астр, стоял улыбающийся Чехов.

- Здравствуйте, писатель, - чуть насмешливо ответила Ольга Леонардовна.

- Бесконечно рад неожиданной встрече, - Антон Павлович вручил цветы. - Погода дивная, отчего бы нам не прогуляться? Как доктор, настоятельно рекомендую нахождение на свежем воздухе. Готов даже прочитать лекцию о пользе гелиотерапии.

Проходящие мимо двое молодых людей в железнодорожных мундирах, остановились у тумбы с театральной афишей, и принялись перешёптываться, украдкой поглядывая на них.

- Милый писатель, - Ольга Леонардовна открыла кружевной зонтик, отгораживаясь от любопытных взглядов, - вот уж не ожидала подобной наивности. Подумать только, «прогуляться»! Знаете, что из этого выйдет? Каждый встречный начнёт рассматривать меня. Морщить лоб, вспоминая, где видел. А когда узнает, то вознамерится завязать беседу. Или полезет с комплиментами. Увы, друг мой, служение Мельпомене требует жертв.

- Остаётся лишь один благоразумный выход, - Чехов состроил серьёзную мину. – Бросить сцену и вместе бежать в деревню. В Мелихово!

- Может статься, однажды так и поступлю. Сегодня же, насмешник этакий, так и быть, позволю угостить меня кофе.

- Извозчик! – закричал Антон Павлович.

***

Отразившись в знаменитых зеркальных стёклах Филипповской кофейни, вошли внутрь.

Ольга Леонардовна, указала на мраморный столик в глубине зала, куда пару и сопроводил официант.

Как и следовало ожидать, посетителей в этот час оказалось немного.

Седой полковник, под надзором супруги, суровой дамы с тяжёлым лицом, неспешно ел мороженое. Сдвинув головы над стаканами с лимонадом, секретничала троица курсисток. У окна господин, в песочного цвета костюме, уткнувшись в газету, курил сигару.

Заказали кофе, бисквиты и чашку горячего шоколада для Ольги Леонардовны.

- Кстати, дамам стоит быть осторожнее с этим напитком, - посерьёзнел Чехов. – Когда жена Людовика XIV родила чернокожую девочку, то придворные медики списали случившееся на увлечение шоколадом. Мол, королева употребляла его в избытке, отчего плод и потемнел в утробе.

- Забавно, - кивнула Ольга Леонардовна. – Но лучше поведайте, где пропадали целую неделю? Писали или, как обычно, хандрили?

- Не угадали. Навещал некоего старца в Ясной Поляне.

- Навещали Толстого? Виделись с ним?!

- Кто я такой, что бы отказываться от подобного приглашения? – уморительно прижал руки к груди Чехов.

- И молчали?! Рассказывайте немедленно.

Антон Павлович прикрыл глаза, делая вид, что вспоминает.

- Встреча выглядела приблизительно так. До обеда Лев Николаевич ругал Шекспира, уверяя, что тот невообразимо скучен и нелеп. А после обеда бранил мои пьесы. Вот, пожалуй, и всё.

- Всё?

- Ах, да! За обедом кухарка поставила на стол две супницы. В одной великолепная солянка со свининой для меня и Софьи Андреевны, в другой - постные щи для графа.

Ольга Леонардовна не выдержала и рассмеялась, расплескав кофе. Потянувшись за салфеткой, заметила, что курсистки больше не шушукаются, а исподтишка разглядывают её.

- Кажется, меня узнали, - страдальчески простонала Ольга Леонардовна.

И действительно. Девицы нерешительно, подталкивая друг друга, направились к ним.

- Будьте милы и снисходительны, - шепнул Чехов.

Ольга Леонардовна, повернулась на стуле навстречу курсисткам и доброжелательно улыбнулась.

К её удивлению, те обратились к Антону Павловичу.

- Простите великодушно, - начала первая из них и, смутившись, замолчала.

- Извините за беспокойство, - пискнула вторая.

- Вы писатель Чехов? – набравшись смелости, выпалила третья.

- Собственной персоной, - привстал Антон Павлович. – Чем могу служить?

Троица оцепенела, не зная, что сказать дальше. На глазах у одной блеснули слёзы.

- Видимо девушки хотят, что бы вы расписались в тетради? – пришла на помощь Ольга Леонардовна.

Те с облегчением закивали. Немедленно из сумочки был извлечён блокнот, в котором Антон Павлович, на секунду задумавшись, вывел «От признательного автора. А. Чехов».

Девицы, схватив добычу и бормоча слова благодарности, поспешили покинуть кофейню.

- Слышал, Миша, - раздался раскатистый голос супруги полковник, - вон тот господин, это писатель Чехов.

- Тише, дорогая, - прошипел муж. – Умоляю, говори тише.

- Комические рассказы.., - доносилось теперь, хотя и не так громко. – На даче… коньяк… Николаша читал вслух… мужики налима ловили… ты так смеялся… опрокинул …

Антон Павлович, сконфужено улыбнувшись, виновато пожал плечами.

- Однако, - начала Ольга Леонардовна, но не успела договорить.

- Не прогневайтесь, - перед столиком стоял «песочный» господин. – Случайно, краем уха услышал, что вы Чехов. Антон Петрович? Верно?

- Павлович.

- Замечательное отчество! Подошёл, собственно, выразить восхищение. Не соврать, четвёртого дня сестра племянникам о потерявшейся собачке читала. Видит бог, и радовались, и плакали. Истинное удовольствие получили.

- Премного благодарен.

- Позвольте угостить сигарой, - господин полез в карман пиджака.

- Увы, не курю.

- Жаль, - расстроился господин. – В таком случае, не откажите в рукопожатии. На память, так сказать, о встрече.

Ухватив двумя руками ладонь Чехова, несколько раз энергично тряхнул и с довольным видом вернулся к своему столику.

Дверь кофейни открылась, впуская новых посетителей.

- Досадно, - поджав губы, сказала Ольга Леонардовна, - но мне пора домой. Вечером репетиция, а роль ещё не твёрдо выучена.

- Действительно досадно, - вздохнул Антон Павлович. - Надеюсь, разрешите вас проводить?

Сделал знак, подзывая официанта. Тот понимающе кивнув, на мгновение скрылся и вернулся, неся картонную коробку.

- Управляющий, - чуть поклонился он, - большой ваш поклонник, господин Чехов. Оттого просит принять угощение за счёт заведения. А вашей спутнице презентует коробку пирожных.

- Что же, - удивлённо ответил Антон Павлович. – Премного благодарен.

***

По яростному бренчанию дверного звонка, Глаша догадалась, что хозяйка вернулась в дурном расположении духа. Отперла дверь и поняла, что не ошиблась. Лицо Ольги Леонардовны пылало. Сунув в руки служанке букет астр и перевязанный шёлковой лентой свёрток, прорычала, - Цветы в вазу, коробку в помойное ведро.

Швырнула на пол зонтик и скрылась в спальне, откуда тотчас донеслись глухие рыдания.

Глаша, набрав воды в китайскую вазу, поставила астры в гостиной. Помедлила, с коробкой в руках.

- Выбросить, картонку-то?

- К чёртовой матери! – рявкнула Ольга Леонардовна из спальни.

- Воля ваша.

Глаша, пожав плечами, отнесла коробку на кухню. Развязав ленту, сняла крышку и, ахнув, застыла. Внутри, облитые матово-белой глазурью лежали эклеры. Бок одного чуть треснул, явив нежнейшее кремовое содержимое.

- Филипповские, - прошептала она, вдыхая божественный аромат пирожных.

Закрыла коробку и, воровато оглянувшись, спрятала в шкаф. Затем, напевая, взялась готовить обед.

Прошло с полчаса.

- Глаша…

В дверях кухни, привалившись к косяку, стояла заплаканная Ольга Леонардовна.

- Как всегда, мой дрянной язык всё испортил, - продолжала она. - Но сегодня, похоже, я превзошла саму себя.

Ольга Леонардовна всхлипнула.

- От стыда, хоть в петлю головой, – и она залилась слезами.

- Господь с вами, - замахала руками Глаша.

Бросилась к шкафу, и, достав коробку с эклерами, выпалила, - Вот они! Не выбросила. Не смогла!

Лев Николаевич Толстой, по обыкновению, проснулся задолго до рассвета.

- Вот же проклятая армейская привычка, - ворчал он, ворочаясь с боку на бок и пытаясь уснуть. Увы, сон никак не хотел возвращаться и граф, тяжело вздыхая, слез с постели. Распахнув шторы, открыл окно, впуская тяжёлую предутреннюю прохладу. Шлёпая босыми ступнями, подошёл к зеркалу. Чуть присев, выдвинул ногой из-под кровати ночной горшок. Задрав подол ночной рубахи и, позёвывая, принялся мочиться, неотрывно глядя на своё отражение. Справив нужду, приступил к гимнастическим упражнениям. Делал наклоны, касаясь пола кончиками пальцев. Резко выбрасывал вверх то правую, то левую руку. Поскрипывая зубами от напряжения, принимал позы «ласточки» и «зимородка».

Спустя четверть часа, надев халат и окончательно проснувшись, бодро сбежал в столовую, где сонная кухарка подала горшочек с простоквашей и испечённое накануне овсяное печенье.

- Мёд добавила? – взяв ложку, спросил он. – Илья Ильич Мечников настоятельно рекомендовал.

- Знамо дело, положила, - проворчала старуха кухарка, помнившая ещё те времена, когда молодой граф начинал утро с бутылки вина.

- Для сердца полезно, - похлопал себя по левой стороне груди Лев Николаевич. – Как и для прочих органов.

- Вот и отведай на здоровье, - позёвывая, ответила кухарка. – Ты, батюшка, глядишь, всех нас переживёшь.

- Истинная жизнь человека, - откинулся на стуле граф, - начинается только тогда, когда начинается отрицание…

- Чаю принести или опять пустую воду пить станешь? - прервала его старуха.

- Чаю, - недовольный, что не дали закончить, поджал губы Лев Николаевич.

- Дорогого? Того, что по два с полтиной за фунт?

- Дорогого.

Тем временем, первые лучи солнца уже пробились сквозь листву вековых лип, разгоняя предрассветный сумрак.

Выпив два стакана, граф поднялся к себе одеваться.

Выйдя во двор, первым делом отправился на конюшню.

***

Конюх Егор, сухой мужичок с клочковатой рыжей бородой, привык издалека подмечать, во что обут барин. Если в сапоги, значит, отправится на прогулку верхом.

- Ежели бы он, как прочие, ездил, - жаловался давеча Егор прачке, – так нет! Зависит, что за книжку ноне сочиняет. Бывает, кавалерийское седло потребует. Бывает, казачье. Помню, случалось и мадьярское. В том году неделю в бабском катался. Чуть не расшибся с непривычки. Для фантазии, говорит, надобно. Что б натуру почуять.

- Чем он её чует-то? – прыскала прачка. – Срамота.

- Я же, - продолжал конюх, - обязан поутру сёдла угреть. Дабы сиделось ему уютно, да покойно. Потому кирпичи на огне держу, затем рогожкой оборачиваю и к каждому седлу прикладываю.

Прачка заходилась хохотом…

Сегодня Лев Николаевич был обут в лапти и Егор, облегчённо вздохнув, прикрыл ворота конюшни.

- Пешком? – на всякий случай спросил, кланяясь.

- Пройдусь, - кивнул граф. – Больно утро хорошо.

Зайдя в стойло, охлопал застоявшегося жеребца. Прижался щекой к конскому боку, пахнущему опилками и сыромятной кожей.

- Завтра поедем, - прошептал в тревожно подрагивающее ухо. – Завтра.

Далее следовало бы навестить коровник, но очень уж не хотелось встречаться со скотницей. Та, высоченная, ещё не старая баба со следами былой красоты на лице, невероятно раздражала Льва Николаевича. Сама, пышущая здоровьем, она с пристрастием выискивала у каждого признаки всевозможных болезней и тотчас давала советы по излечению.

- И-и-и-и, отец родной, - щурилась при встрече с графом, - никак правую ножку начал приволакивать.

- Пустое, - отмахивался Лев Николаевич.

- Не скажи-и-и, - тянула скотница. – Годы немалые, хворь по телу поползёт и вмиг одолеет. Глазом моргнуть не успеешь, как на погосте окажешься. Ты вот что сделай. В полнолуние на берегу пруда нарви ерепень-травы, в печке запарь и, с молитовкой по утрам пей.

Граф рассеяно благодарил.

- Велела мне, от болей в пояснице, - как-то раз, смеясь, поделилась Софья Андреевна, - сходить на похороны и о гроб с покойником ягодицами потереться. Только представь!..

Лев Николаевич быстрым шагом, переходя на бег, миновал коровник и оказался на псарне. Затворив за собой дверь, привалился к стене, переводя дыхание.

Несмотря на то, что с охотой раз и навсегда было покончено, расстаться со сворой, он оказался не в силах.

- На фамильном гербе Толстых «две борзые в стороны смотрящие», - отшучивался граф. - Пусть остаются.

А после того, как некий тифлисский князь, не торгуясь, выложил за щенка пять тысяч рублей, Софья Андреевна удвоила жалование псарю и распорядилась покрыть крышу собачни железом.

- Здравствуй, Никифор, - улыбнулся Лев Николаевич работнику, загораживаясь локтями от немедленно налетевших на него борзых, норовящих лизнуть в лицо.

- Здрав будь, барин, - степенно ответил тот.

Толстой невольно залюбовался им. Никифор, тридцатилетний рыжий мужик, понимая, какое сокровище ему выпала честь беречь и хранить, за годы службы неузнаваемо преобразился. Стриг волосы и бороду на английский манер. Носил рубаху, скроенную наподобие графской, но дорогого сукна. Сменил порты на кавалерийские лосины, а разбитые чуни на юфтевые сапоги. Выпросил у дочерей графа старые очки в бронзовой оправе, которые надевал при поездках в город.

Лев Николаевич, окружённый, радостно повизгивающими собаками прошёлся по псарне. С удовольствием отметил свеженасыпанный речной песок на полу, новую солому лежанок и чистоту родильни. Заглянул в чулан, где рядом со счастливой матерью барахтались месячные щенки. Подхватив ближнего под горячее розовое пузо, покачал на ладони, взвешивая.

- Давеча из деревни обещались сома принести, - заговорил Никифор. – Побалую собачек ушицей.

- Хорошо у тебя, - сказал граф, возвращая щенка на место. – Уходить не хочется.

Никифор понимающе склонил голову.

Покинув псарню, Лев Николаевич собрался было заглянуть в теплицы, но вспомнил, что садовник Арсений вот уже неделю, как является не раньше полудня. Сойдясь недавно с солдаткой, он теперь уходил ночевать в деревню.

Несколько лет назад, будучи отчисленным из университета за вольнодумство, Арсений, не задумываясь, присоединился к социал-революционерам. Полученные познания в химии позволили ему с необычайной изобретательностью создавать «адские машины» для терактов. Когда же ячейку «бомбистов» разгромили жандармы, успел улизнуть и скрылся в лесах. Там его обессиленного, в изодранной одежде и подобрал Лев Николаевич. Дав обещание порвать с прошлым, беглец был взят садовником и поселился в пустующем флигеле. Преисполненный благодарности, он с усердием взялся за работу, поставляя к графскому столу овощи такого размера, что те пугали, много чего повидавшую на своём веку, старую кухарку.

После написания Львом Николаевичем "Соединения и перевода четырёх Евангелий" посыпались угрозы, и Арсений вызвался самолично досматривать посылки, приходящие на имя графа.

- Люди нынче озлоблены, - пояснил он. - Нет к ним доверия.

Вынеся очередную коробку во двор, Арсений прикладывал ухо к стенкам, стараясь услышать тиканье часового механизма. Обнюхивал, легонько встряхивал и только после этого осторожно приступал к вскрытию послания.

- Не дай тебе бог со мной шутки шутить, - приговаривал, обращаясь к невидимому отправителю, орудуя узким длинным лезвием. – Такой retour (ответ) пошлю, что косточек не найдут.

Софья Андреевна пугалась и спешила скрыться в библиотеке…

Толстой, всё же дошёл до теплицы. Прижавшись к запотевшему стеклу, заглянул внутрь, с удовольствием разглядывая ряды тёмно-зелёных кустов томатов; багровые стручки перца, на клонящихся ветках; тяжело лежащие на земле патиссоны; рыхлые кочаны савойской капусты.

Солнце, тем временем уже встало, сменив ультрамарин неба на пронзительную, наполняющую сердце радостью, синеву. Высоко, еле различимые в выси, залились трелями жаворонки. За берёзовой рощей запели косари.

Лев Николаевич, расстегнув ворот блузы, раскинул руки и замер, с наслаждением вдыхая запах волглой травы, дёгтя и навоза.

- За работу, - сказал сам себе, направляясь к дому. – До обеда буду писать, потом прогуляюсь.

Легко поднялся по ступеням крыльца. Постоял, прислушиваясь к сонной тишине и, набрав полную грудь воздуха взревел:

- Наш Ванюша ходит,

- Коника имает!

Дом ожил. Заскрипели половицы. На втором этаже что-то, со звоном упав, разбилось. Застонала в спальне, разбуженная Софья Андреевна. Выглянула из чулана перепуганная горничная.

- Ох, лё-ли, да, ох, люли,

- Коника имает!

Граф подмигнул ей и притопнул лаптями.

Новый день в Ясной Поляне начался.

Ранней весной белое безмолвие тундры начинает наполняться звуками. С шорохом сползают в первые лужицы тающие корки наста. Шумно, уже не опасаясь обжечься ледяным воздухом, полной грудью вдыхают олени. Суровые ездовые псы, постанывая от удовольствия, греют на солнце поджарые животы. Со скрипом, готовясь к линьке, чешется сова.

Прислушайся, и различишь далёкий рёв мотора. Это Доктор, спешащий успеть до весенней распутицы, объезжает на оранжевом вездеходе разбросанные по тундре стойбища.

***

Стоило Доктору появиться, как Дядя, оттеснив Старика Назара, принялся жаловаться на бессонницу.

- Которую неделю не сплю, - отводя глаза, вздыхал он. – Извёлся вконец. И оленье молоко с мятой на ночь пил, и овец считал, и масло горечавки в голову втирал. Всё без толку.

- Выпишу рецепт, - кивнул Доктор, доставая бланк. – Смешай перед сном сто грамм этилового спирта с таким же количеством воды. Прими орально и ложись спать.

- Пробовал. Не помогает.

- Газета «Полярный круг» рекомендует тёплые ванны с морской солью, - встрял Старик Назар, но Дядя так глянул на него, что тот испуганно отступил.

- Тревожусь без причины, - признался Дядя. – Переживаю, как бы олешки не разбежались, чум не сгорел, собаки не заболели. Случается, даже боюсь, что Старик Назар помрёт.

Назар, стоящий поодаль и прислушивающийся к разговору, негодующе плюнул себе под ноги.

- Таблеток бы каких или порошков.

- Ладно, - согласился Доктор, раскрывая чемоданчик с красным крестом. – Имеется у меня одно средство. Японское! Для себя берёг.

И вручил Дяде, изукрашенную иероглифами, упаковку пилюль.

- Выпьешь две штуки на ночь и сутки проспишь.

***

- Выспался? – поинтересовалась за завтраком Мама у Дяди. – Старик Назар говорит, что тебя бессонница мучает.

- Дед, как всегда сочиняет.

- Я сочиняю? – изумился Назар. – А кто вчера у Доктора снотворные таблетки выпросил?

- Это для одного дела, - загадочно ответил Дядя.

И, после долгих уговоров, рассказал, что собирается наловить весенних песцов и песцих. А затем дождаться появления потомства, которое обучит ходить в упряжке.

- Песцих? – вскинула брови Мама. – Это кто ж такие?

- Песциха жена песца, - неуверенно пояснил Дядя.

- Как ни назови, затея дурацкая, - сказал Отец. – Никакой песец с ездовой лайкой не сравнится. В такой упряжке разве что детей возить.

- И я о том же подумал, – обрадовался Дядя. – На днях узнал, что Шестипалый Сэвтя наловчился по выходным в Салехард ездить и там городских детишек на санях катать. Жена билеты продаёт, а он упряжкой правит. Казалось бы, пустяк, но малышня от олешек в восторге и родители довольны. А нарты, запряжённые песцами, позанятнее будут. Какой ребёнок не захочет на серебристых зверьках прокатиться? Лентами украшу, колокольчики на шеи нацеплю. Народ валом повалит, деньги рекой потекут.

- Ой, да какие там деньги? – засмеялась Мама.

- Какие? – вкрадчиво переспросил Дядя. – А такие, что Шестипалый на выручку в чуме ремонт сделал и жене золотой зуб вставил.

Мама перестала смеяться.

- А снотворное-то зачем? - подал голос Старик Назар. – Думы о барышах спать не дают?

- Не догадываешься? – Дядя развёл руками, словно говоря, «всё-то приходится объяснять». – Ружьём живого песца не добудешь, а капканом только искалечишь. Тут придётся хитростью брать. Разотру таблетки, посыплю приманку и вечером раскидаю. Поутру же, знай, не ленись, спящих песцов в корзину собирай.

Мама ушла на кухню, а вернувшись, шлёпнула на стол перед Дядей рыбью тушку.

- Для приманки, - сказала она. И добавила, - мы все в деле.

Строго посмотрела на Отца с Вылкой.

- Завтра построите загон для песцов.

***

За час до рассвета Дядя разбудил Маленького Вылку.

- Пора собирать урожай, - прошептал он.

- Вдвоём пойдём? – спросил Вылка. – Отец с Мамой тоже захотят посмотреть.

- В следующий раз обязательно возьмём, - уклончиво ответил Дядя. – На первый раз нас двоих хватит. Да и ловушка пока всего одна. Пробная.

Вылка поспешно оделся. Взял стоящую в сенях корзину для сбора собачьей шерсти.

На цыпочках вышли из чума и на пороге нос к носу столкнулись со Стариком Назаром.

- Пимы себе стачал, - выставил вперёд ногу Назар. – Вот разнашиваю.

Маленький Вылка с уважением посмотрел на новые пимы, расшитые крашеным глазом муксуна.

- Пройдусь с вами, погляжу, не натирают ли где, - продолжал Старик Назар.

Дядя помрачнел, но возражать не стал.

Часть пути прошли в молчании. Тундра ещё не проснулась, и в предрассветной тишине было слышно, как поскрипывают новые пимы Старика Назара.

- Я что предложить хотел, - заговорил Назар. – Если детишек на песцах по кругу катать, то могу в центре встать и в бубен бить. Костёр ещё неплохо развести. Для антуражу.

- Посмотрим, - буркнул Дядя.

- Бабушка чаем угощать будет, - не унимался Назар.

- Будет, будет, - раздражённо ответил Дядя.

Он остановился, всматриваясь во что-то видимое ему одному.

- Похоже попался, - выдохнул он, ускоряя шаг.

Маленький Вылка со Стариком Назаром, не сговариваясь, бросились за ним.

Дядя, добежав до ловушки, остановился.

- Сволочь, - простонал он.

Рядом с обглоданной до костей рыбиной лежал на спине худой облезлый заяц. Задние ноги жертвы вытянулись в струнку, а передние были покойно сложены на груди.

- Переборщил я с дозой, - расстроился Дядя.

- Хорошая смерть, - заметил подошедший Назар. – Умер сытым и во сне. Всем бы нам так.

- Не знал, что зайцы едят рыбу, - удивлённо сказал Вылка.

- Весной, как оголодают, всё подряд жрут. Птиц, мышей, а собьются в стаю, так и на человека напасть могут. Помню, однажды, - пустился в воспоминания Старик Назар, – весна долго не наступала. Зайцы так оголодали, что почтальоншу, тётку Едэйне, в тундре подстерегли и съесть хотели. Хорошо, та догадалась им сумку с письмами бросить. И пока ушастые открытки с газетами рвали, бегом до стойбища добралась.

Маленький Вылка присел на корточки перед зайцем. Тот лежал неподвижно. Из-под верхней, раздвоенной губы высовывались два жёлтых зуба. Иней поблёскивал на длинных усах.

Вылка приложил ладонь к впалому животу покойного.

- Тёплый, - удивлённо сказал он.

Старик Назар, достав из-за пазухи карманное зеркальце, поднёс к морде зайца. Зеркальце немедленно запотело.

- Спит, сукин сын! – воскликнул Назар. – Стрескал рыбу и спит!

Дядя, встав на колени, приложил ухо к груди зайца.

- Сердце бьётся, - облегчённо сказал он. – Сработала таблеточка, как надо.

- Будем считать, что начало положено, - ободряюще хлопнул его по спине Старик Назар. – Однако пора домой возвращаться. Похоже, я ноги новыми пимами натёр.

- А зайца куда? – спросил Вылка.

- Тут оставим. Зачем он нам? Одни жилы с костями, да и шкура никудышная.

- Нельзя его беззащитного на погибель оставлять, - нахмурился Дядя.

- Закон тундры, - вежливо напомнил Назару Маленький Вылка.

- Да он же зверь, а не человек!

- Зато мы люди, - отрезал Дядя.

Он бережно поднял зайца с земли. Тот сонно забормотал, заворочался. Затем прижался к дядиной груди и затих.

Старик Назар махнул рукой, мол, поступайте, как знаете, и захромал к стойбищу.

Следом с пустой корзиной, двинулся Вылка.

Последним шёл Дядя с зайцем на руках.

Казалось, что заяц улыбается во сне.