"Плюшкинизм" несёт в себе очень много недостатков на мой взгляд: низкая мобильность, бардак, моральное устаревание себя и вещей, неимоверно тяжёлое принятие нового и перевернутое верх-дном жилище в поисках своего снилса.

И самое худшее на мой взгляд - годами накопленный визуальный шум...

1. Пение тысячи птиц

1. Пение тысячи птиц

Визуальный шум - он как радиация: ты его не замечаешь, может годами фонить и накапливаться, а когда появится тошнота, будет поздно, ты уже скуф. Накопленная куча ненужных побрякушек становится твоим белым шумом.

Бороться с ним можно и тут поможет японская философия.

У каждой вещи должно быть свое место. Своя коробка, свой чемодан, свой чулан. Достал - попользовался - убрал на место. Никаких полочек с Фанко Поп, если у вас такая есть, знайте, вы на первом месте самых несексуальных мужских хобби среди опрошенных дам (есть исследование, погуглите) и этот пост вам не поможет))

Творческий беспорядок не отрицаю, но он имеет место быть только на вашем верстаке, не задевая другие жилые зоны.

2. Скандинавская защита

Так я обычно называю любой свой дебют в шахматах. Потому что играю примерно раз в год. В пинг-понг ещё реже, зато ракетка лежит со школьных времен. Использую ли я ее, оказавшись случайно на втором этаже арендованного загородного дома, ожидая своей очереди произнести фразу о том, как давно я не играл в настольный теннис? Ответ очевиден. Пользуюсь местной. А моя лежит. На всякий случай...

Вывод крайне прост и вот какую формулу я для себя вывел:

Если вещь тебе понадобилась, но ты не вспомнил о ее существовании или не смог найти в этот момент - у тебя ее не было. Такая вещь на продажу или в мусорку, когда попадает в руки апосля. Как мысль о том, что ты мог выиграть банк в покере, глядя на Ривер, но отправив карты в пас ещё на префлопе. Такие мысли тоже на задворки.

Если старая вещь не понадобилась в ее сезонность или в течение года - ее ждёт та же участь.

Только не нужно нести в церкви рваные обноски, жертвуйте хорошие вещи, а не те, которые носить самому уже стыдно, а выкинуть жалко. Жертвы в этом нет никакой, лишь очищение своей совести.

3. Я всегда с собой беру ви-део-камеру Структуризация наш друг, наше все или "Порядок вокруг - порядок в голове!"

Порядок в ноутбуке и телефоне тоже имеет огромное значение. Телефон мы из рук не выпускаем, а ведь он тоже "фонит" визуальным шумом.

Самое тяжелое расставание происходит с эмоциями и воспоминаниями, и квинтэссенция всего этого - фотографии.

Тут могу дать 2 совета.

Выбирайте и оставляйте для фотосессии/вечеринки/путешествия одну или несколько самых ярких, красивых и эмоциональных снимков, не копите 50 одинаковых копий с разной распальцовкой. Не используйте облако, используйте жёсткий диск.

И лайфхак для тех, кому тяжело выбирать. Было прикольное приложение ( не знаю, живо ли оно еще), где нужно отбирать свои фотографии по принципу Тиндера, свайпать в разные стороны свою галерею, не видя всей картины целиком.

4. Почему он едет в Египет, а не я?!

Часто наблюдал в детстве картину, как родители не могут найти свое свидетельство о рождении, которое бог знает зачем и кому пригодилось спустя 40 лет жизни.

Поэтому лучший совет - не поленитесь и купите себе большую и удобную папку, прям вот как у бухгалтера, и сложите туда все, что необходимо. Тоже самое с электронными документами и медиа - заведите отдельную флешку, а лучше внешний жёсткий диск! Благодаря этому вы станете намного мобильнее, и сможете меньше привязываться к различным устройствам.

5. Русский медвежонок

Уважайте не только чужие границы, но и чужое пространство. Не нужно жить по принципу: моя квартира пинтерест, а весь хлам у родителей, особенно школьного возраста по типу грамот за детские олимпиады и медали. Разберите и оставьте небольшую картонную коробку, словно вас уволили из офиса в американском сериале. Помните о том, что многим людям поколения совка и 90х эффект Плюшкина передавался с молоком матери. Помогайте своим предкам.

А Сервиз оставьте, память все таки...

P.s. С удовольствием почитаю ваши наблюдения и лайфхаки на данную тему

«Мёртвые души» Гоголя стали жертвой собственного совершенства. Мы привыкли видеть в них сатиру — хлёсткую, зеркальную, обличительную. Такое прочтение верно, но неполно. За бытописанием губернского города и аферой с ревизскими сказками скрывается текст, устроенный гораздо сложнее, выверенный почти математически. И как всякое великое произведение, он несёт в себе драму, о которую сам автор в итоге разбился.

Речь о той интерпретации, которую в начале XX века предложил Андрей Белый. Писатель, поэт, литературный критик — и математик по образованию, учившийся на физико-математическом факультете Московского университета. Этот фон определил уникальность его подхода: Белый искал в литературе не просто смыслы, но формулу текста, внутренний алгоритм, управляющий движением образов. Он читал Гоголя как уравнение. И увидел в книге «Похожденiя Чичикова, или Мёртвыя души» (настаивая на этой дореформенной фонетике как на ключевом символическом противопоставлении «похождений» — движению — и «мёртвых» — статике) не просто обширный фельетон, а строгий парафраз «Божественной комедии» Данте. Путешествие Чичикова по губернии — это буквально хождение по кругам ада, организованное по нисходящей спирали.

Если принять эту оптику, композиция первого тома обретает стройность в самом неожиданном аспекте. Это не случайный набор типажей, это система, выведенная едва ли не алгебраически: степень духовного распада задаёт порядок явления героя читателю. Бричка Чичикова — не просто транспорт, а сюжетная функция, перемещающая персонажа по координатной сетке дантова ада. Ад обжит, описан, он фактурен и совершенен. Это движение есть «круги», и каждый шаг Чичикова — углубление в шлак.

И вот в этой точке совершенства, в кульминации реализации успешного замысла начинается главная трагедия — но уже не героя, а автора.

Гоголь, работая над вторым томом, обнаружил себя в пространстве культурного и богословского разлома. Дантовская структура требовала Чистилища. Данте знал, куда вести читателя дальше: после Ада — гора очищения, потом Рай. Но Гоголь был православным человеком, а православная традиция Чистилища не знает. Она знает Сошествие во Ад, знает личные мытарства души, но не знает чистилища как географической, структурированной инстанции спасения. Католическая модель мира — это машина, механизм, где грех и добродетель можно разложить по полочкам, взвесить и, после необходимых очистительных процедур, допустить к свету. Православная модель — онтологична. Человек либо жив во Христе, либо мёртв. Воскреснуть можно, но это чудо, а не педагогический процесс.

Гоголь попытался написать роман воспитания там, где должен был свершиться акт воскресения (что идеально воспроизведено через несколько десятилетий Достоевским в «Преступлении и наказании»). Он хотел «исправить» Ноздрёва, «образумить» Чичикова. Но его собственный художественный мир, созданный в первом томе, был слишком честен. Ноздрёву весело в его аду. Чичиков в аду вполне преуспевает. Их «мёртвость» — не следствие ошибок, которые можно исправить хорошим примером, а состояние души, потерявшей сам принцип жизни. Гоголь завёл себя в тупик: его инструментарий (сатира, гротеск, психологическая деталь) блестяще работал при описании смерти души, но оказывался беспомощен при попытке описать её возрождение.

Поэтому Гоголь уничтожал отнюдь не неудавшийся текст. Он жёг попытку скрестить несовместимое: западную, ренессансную структуру пути и православное понимание благодати как дара, а не результата путешествия. Он оказался между Сциллой художественного совершенства (первый том требовал продолжения по законам жанра) и Харибдой духовной правды (это продолжение было бы ложью). Одиссеем он не стал.

«Мёртвые души» навсегда остались поэмой — именно поэмой, а не романом. Поэма допускает фрагмент, допускает незавершённость, допускает падение без воскресения. Гоголь написал русский Ад, холодный, въедливый, до ужаса узнаваемый. И остановился. Его Чистилище оказалось необитаемо — не потому, что Россия недостойна спасения, а потому, что в художественной вселенной, где каждая ревизская душа уже занесена в скрижали мёртвых, воскресение требует такой степени чуда, которая разрушает сам жанр.

Алексей Черкасов, писатель