Серия «Дима и Школа волшебства»

Но главное были столы.

Они стояли буквой «П», огромным прямоугольником, оставляя в центре зала пустое пространство. Как на картинках из учебника истории, подумал Дима. Как у древних князей на пирах. Только здесь всё было настоящее.

В дальнем конце, на возвышении, располагался главный стол. За ним сидели взрослые — преподаватели, догадался Дима по их серьёзным лицам и по кольцам на пальцах, которые поблёскивали даже отсюда. По бокам от главного стола, образуя те самые «ножки» буквы П, тянулись ещё два стола. Там сидели старшекурсники, человек двадцать, может, больше. У некоторых на груди блестели значки.

А вокруг, заполняя остальной зал, стояли длинные столы со скамьями. Обычные, без возвышений. За ними сидели все остальные ученики, и их было много. Десятки. Может, сотня. Дима попытался сосчитать и сбился.

Посреди пустого пространства, окружённого столами, стояла чаша.

Каменная. Древняя. Ростом почти с Диму. Серый, тёмный камень, весь в рунах, которые слабо светились изнутри. Чаша была широкой, и из неё поднималось пламя. Белое. Не жёлтое, не оранжевое — белое, чистое, яркое. Оно не обжигало взгляд, но притягивало. Хотелось смотреть и смотреть.

Купель Сварога. Та самая.

— Первокурсники! — голос Черемыша заставил вздрогнуть. — За мной. Встаньте у входа, в ряд.

Они выстроились. Дима оказался между Матвеем и Ульяной, той девочкой с косой и очками. Матвей стоял прямо, как палка, руки по швам. Ульяна что-то бормотала себе под нос, шевеля губами.

Гул в зале начал стихать. Головы поворачивались. Дима почувствовал на себе взгляды — много взглядов, сотни — и щёки сами собой начали гореть.

Из-за главного стола поднялся человек.

Зал замолчал. Сразу, как отрезало.

Директор.

Дима понял это без объяснений. По тишине. По тому, как все замерли, даже вилки перестали звякать о тарелки.

Яромир Петрович Дубровин был старым. Очень старым. Лицо в глубоких морщинах, волосы белые, длинные, собранные в хвост. Борода тоже белая, аккуратная, до середины груди.

Но старость была какая-то неправильная. Не дряхлая. Плечи у директора были широкие, как у папы или даже шире. Спина прямая. Руки на столе лежали спокойно, но видно было, что руки эти сильные, крепкие. Он поднялся из-за стола плавно, без усилия, и Дима заметил, что директор высокий. Очень высокий. Выше всех за столом.

Но больше всего поразили глаза.

Светлые. Почти белые. Не слепые — острые, внимательные, умные. Но цвет... Дима никогда таких не видел. Как будто выцвели на солнце. Или замёрзли.

Директор обвёл зал взглядом. Медленно. Остановился на первокурсниках. Дима ссутулился, пытаясь стать меньше, незаметнее. Бледные глаза скользнули по нему — и дальше, к следующему. Ничего особенного. Просто один из двадцати.

— Добрый вечер, — сказал директор.

Голос был низкий, густой, с хрипотцой. Такой голос, наверное, хорошо было бы слушать у костра, ночью, когда рассказывают страшные истории.

— Сегодня мы приветствуем новых учеников. Двадцать молодых душ, в которых горит искра.

Он помолчал. Зал ждал.

— Кровь, — продолжил директор. — Вот что объединяет нас. Кровь предков, которые смотрели в глаза богам и не отворачивались. Которые приручили огонь и воду, землю и ветер. Которые построили эту школу, когда ваших прапрапрадедов ещё не было на свете.

Голос креп, набирал силу. Не громче — весомее.

— Мы — хранители этой крови. Каждый из вас несёт в себе частицу древнего огня. И сегодня этот огонь проявит себя.

Директор поднял руку. На указательном пальце блеснуло кольцо — массивное, золотое, с белым камнем.

— Слава предкам.

— Слава предкам! — грянул зал.

Дима вздрогнул от неожиданности. Рядом Матвей тоже произнёс эти слова, негромко, чётко. Дима промолчал. Никто не предупредил, что надо отвечать.

Директор сел. Поднялась женщина справа от него — немолодая, с седой косой, уложенной вокруг головы, и строгим лицом.

— Первокурсники, — голос у неё был сухой, деловитый. — Я Людмила Васильевна Ветрова, заместитель директора. Сейчас вас будут вызывать по одному. Подходите к Купели, опускайте правую руку в огонь. Сварогов огонь не причинит вреда. Он определит вашу искру и призовёт кольцо. После этого отходите вправо.

Она развернула берестяной свиток.

— Белов, Игнат!

Смуглый мальчик, тот, что крутил палочку, вздрогнул. Палочка выпала из рук, он поймал её, сунул в карман и почти бегом направился к Купели.

Остановился у чаши. Постоял. Сунул руку в белое пламя.

Огонь вспыхнул зелёным. Ярким, травянистым, как молодые листья. Закрутился вокруг руки, поднялся столбом — и из него выплыло кольцо. Медное, тонкое. Само наделось на палец.

— Дружина Дубрав, — объявила Ветрова. — Следующий.

Дима смотрел, как один за другим первокурсники подходят к Купели. Синяя искра — Дружина Озёр. Оранжевая — Дружина Зорь. Серая — Дружина Ветров. Зелёная — снова Дубравы.

Ульяна Морозова получила синее пламя и чуть не уронила очки от волнения. Добрыня Кузнецов, огромный кудрявый мальчик, вызвал оранжевую вспышку и довольно ухмыльнулся.

Ярослава Северова подошла к Купели с каменным лицом. Опустила руку небрежно, почти лениво. Пламя стало серебристым — холодным, острым. Кольцо вышло из огня тонкое, из белого металла.

— Дружина Ветров.

Когда она проходила мимо, Дима случайно поймал её взгляд. В нём не было ничего. Вообще ничего, как будто он — пустое место.

— Озеров, Матвей!

Матвей выдохнул. Коротко, резко. Пошёл к Купели.

Дима смотрел, как его новый друг опускает руку в огонь. Серое пламя, обычное. Кольцо — простое, стальное. Дружина Ветров.

Та же дружина, что и Ярослава.

Матвей, проходя мимо неё, смотрел прямо перед собой. Она демонстративно отвернулась.

— Ратников, Дмитрий!

Сердце ухнуло.

Ноги стали ватными. Дима сделал шаг, другой. Пол казался зыбким.

Купель приближалась.

Вблизи белое пламя выглядело иначе. Оно гудело. Тихо, на грани слышимости. Не страшно, скорее... торжественно?

Дима остановился у края. Поднял правую руку.

Сотни глаз смотрели на него. Он чувствовал их, как чувствуют сквозняк — холодком по спине.

Опустил руку в огонь.

Холод. Первое, что он ощутил — холод. Как родниковая вода. Пламя обхватило пальцы, запястье, поползло к локтю.

И вспыхнуло.

Золотым.

Ярко, но не ослепительно. Обычная вспышка, не выше, не ниже, чем у других. Золотое пламя закрутилось вокруг руки — и на секунду, на одну крошечную секунду, Дима увидел в нём искры. Красные. Алые, как угольки.

Мигнули и погасли.

Из огня выплыло кольцо.

Дима смотрел на него и чувствовал что-то... неправильное. Кольцо было золотым, да. С простым узором. Но когда оно скользнуло на палец...

Холод. Не тот, приятный, от пламени. Другой. Как надеть чужую перчатку, которая не по размеру. Не жмёт, не болтается, но — не твоя.

Кольцо село на указательный палец. Плотно, ровно. И Дима почувствовал... ничего. Никакого тепла, никакого «живого сердца», о котором писали в книге. Просто металл на коже.

— Золотая искра, — объявила Ветрова. — Дружина Зорь.

Дима отошёл вправо на негнущихся ногах.

Золотая искра. Звучит красиво. Но кольцо...

Он украдкой посмотрел на него. Обычное. Не уродливое, не сломанное. Просто кольцо. И всё же что-то царапало, как заусенец, который никак не можешь найти.

И тут он вспомнил.

Лавка на Берёзовом рынке. Витрина с кольцами на бархатных подушечках. И то, в дальнем углу, которое мигнуло, когда он на него посмотрел. Золотое, с узором из переплетённых нитей.

Это кольцо было другим. Совсем другим.

Он мотнул головой. Глупости. Черемыш же объяснял: кольцо выбирает волшебника, Купель не ошибается. Значит, это его кольцо. Просто нужно привыкнуть.

Церемония шла дальше. Ещё несколько человек. Обычные цвета, обычные кольца.

Когда последний первокурсник вернулся на место, поднялась Ветрова.

— Распределение завершено. Старосты, заберите новичков.

Из-за столов старшекурсников поднялись четверо. К Диме подошла рыжеволосая девушка с веснушками.

— Дружина Зорь, за мной!

Она повела их к одному из длинных столов. Дима шёл и всё время оглядывался, ища Матвея.

Нашёл. Тот сидел за другим столом, с Дружиной Ветров. Недалеко от Ярославы, которая смотрела куда-то в сторону.

Матвей поймал взгляд Димы и чуть кивнул.

Дима кивнул в ответ и сел на скамью.

Рядом плюхнулся Добрыня. Скамья жалобно скрипнула.

— Ну что, — сказал он, потирая руки, — когда кормить будут?

Как будто в ответ на его слова, тарелки на столе наполнились.

Буквально. Только что были пустыми — и вот уже горы еды. Жареное мясо, пироги, каша в глиняных горшочках, рыба, овощи, хлеб. Кувшины с чем-то золотистым и пахучим.

Добрыня радостно крякнул и потянулся сразу к трём блюдам.

Дима обнаружил, что голоден. По-настоящему, до урчания в животе. Положил себе мяса, пирог, зачерпнул каши.

Вкусно. Очень вкусно. Может, не так, как мамины блинчики, но близко.

Он ел, слушал разговоры вокруг и иногда поглядывал на кольцо.

Оно сидело на пальце плотно. Не мешало. Но и не помогало. Как будто... как будто между ними была стена. Тонкая, невидимая, но ощутимая.

Привыкну, сказал он себе. Надо просто привыкнуть.

Пир шёл своим чередом. Кто-то из старшекурсников запел песню, её подхватили. Слова были незнакомые, но мелодия простая. Добрыня уже уминал пятую порцию. Полина, черноволосая девочка, которая села рядом, рассказывала что-то про цвета искр и их значения. Дима слушал вполуха.

Через час или около того — время здесь текло странно — рыжая староста объявила:

— Первый курс! Кто хочет спать — за мной!

Дима встал. Ноги гудели, веки тяжелели. Сытость навалилась тёплой волной.

У выхода из Трапезной он оглянулся.

Матвей тоже поднимался из-за своего стола. Их глаза встретились. Дима показал жестами: поговорим?

Матвей кивнул.

Они встретились в коридоре.

— Ну как? — спросил Дима.

— Нормально. — Матвей пожал плечами. — А ты? Искра у тебя была красивая.

— Золотая, — Дима поморщился. — Только кольцо какое-то... не знаю. Странное.

— В смысле?

— Не чувствую его. Ну, то есть чувствую, что оно на пальце. Но не как описывают в книге. Там написано, что оно должно быть как часть тебя. А у меня — как чужое.

Матвей посмотрел на своё кольцо. Простое, стальное, с одной руной.

— У меня нормально. Тёплое такое. Но я ничего особенного не ждал, так что... — Он помолчал. — Может, тебе просто нужно время. Привыкнуть.

— Наверное.

Повисла пауза.

— Ты в Дружине Ветров, — сказал Дима, меняя тему. — С ней.

Лицо Матвея окаменело. Сразу, как захлопнулась дверь.

— Да.

— Я заметил, как вы друг на друга не смотрите. Что между вами?

Матвей молчал. Долго, секунд десять. Дима уже решил, что он не ответит, но потом Матвей заговорил. Тихо, глядя в стену.

— Она моя родственница. Троюродная сестра или что-то такое. Из того же рода.

— Но фамилии разные. Ты Озеров, она Северова.

— Теперь разные. — Матвей скривился. — Раньше род назывался Озеровы. Старый род, древний. А потом главная ветвь решила объединиться с Северовыми. Те богаче, влиятельнее. Выгодно.

— И?

— И мой отец отказался. Сказал, что не будет менять имя предков на чужое. И уехал на заставу, служить. А главная ветвь... — Он замолчал. Сглотнул. — Они теперь Северовы. Всё, точка. А мы — младшая ветвь, которую не признают. Для Ярославы я никто. Сын предателя, позор семьи.

Голос у него был ровный. Слишком ровный.

— Она даже не смотрит на меня, — добавил он тихо. — Как будто меня нет.

Дима не знал, что сказать. Хотелось как-то утешить, но слова казались глупыми.

— Это несправедливо, — сказал он наконец.

— Может быть. — Матвей тряхнул головой. — Ладно, хватит. Первый день, чего ныть.

— Ты не ныл.

— Почти. Для Озерова это уже много.

Он чуть улыбнулся. Быстро, одним уголком рта.

— Спокойной ночи, Дима.

— Спокойной ночи.

Они разошлись.

Дарья, рыжая староста, повела первокурсников по коридорам. Много коридоров, много поворотов. Дима пытался запомнить дорогу и быстро сдался.

Наконец остановились у двери с резным солнцем.

— Ваши комнаты, — сказала Дарья. — Мальчики направо, девочки налево. Подъём в семь. Вопросы?

Вопросов не было.

Комната для мальчиков оказалась небольшой, но уютной. Четыре кровати, четыре тумбочки, окно на озеро. Лунный свет лежал на воде серебряной дорожкой.

Чемодан Димы стоял у одной из кроватей. Рюкзак рядом.

Добрыня уже рухнул на свою кровать и через минуту захрапел.

Дима сел. Стянул ботинки. Посмотрел на кольцо.

Оно тускло блестело в лунном свете. Обычное кольцо. Золотое. С простым узором.

Он попробовал почувствовать его. Закрыл глаза, сосредоточился. Где-то читал, что нужно мысленно «позвать» кольцо, и оно откликнется.

Ничего.

Тишина. Пустота.

Как разговаривать со стеной.

Дима открыл глаза. Вздохнул. Лёг, натянул одеяло.

Может, завтра будет лучше. Может, нужно время. Черемыш же сказал, что всему учат, что наставники помогут. Разберётся.

Он закрыл глаза.

И сразу увидел дом.

Крыльцо. Басю на перилах. Маму у плиты в фартуке с подсолнухами. Папу, который машет рукой.

Скучаю, подумал он. Первый день, а уже скучаю.

Он вспомнил мамины руки. Папин голос. Басин мокрый нос. Филин взгляд, странный, тяжёлый, который он видел перед отъездом.

Мысли путались, тяжелели.

Кольцо на пальце было холодным. Чужим.

Но Дима слишком устал, чтобы думать об этом.

Сон накрыл его мягкой волной.


Продолжение следует...

Бася сидел на подоконнике снаружи, за стеклом, и смотрел на Диму. Рыжая морда была серьёзной. Никакого обычного нахальства. Он просто смотрел, как будто запоминал.

Дима положил ладонь на стекло. Бася с той стороны приложил лапу.

— Я вернусь, Бась, — сказал Дима. Горло сжалось.

Он оделся, спустился вниз. Перепрыгнул через третью ступеньку. Она скрипнула всё равно, как будто хотела попрощаться.

На кухне мама стояла у плиты. Спиной. Плечи чуть подрагивали. Она не готовила. Просто стояла, держалась за край плиты и молчала.

Папа сидел за столом. Кофе перед ним давно остыл. Очки он на этот раз надел. Смотрел в одну точку.

— Привет, — сказал Дима.

Мама обернулась. Глаза красные, но она улыбалась. Изо всех сил улыбалась.

— Блинчики, — сказала она. — Напоследок.

Голос дрогнул на последнем слове. Она быстро отвернулась обратно к плите.

Дима сел за стол. Папа молча положил руку ему на плечо и сжал. Крепко. Не убирал, пока мама не поставила тарелку.

Ели молча. Дима жевал и запоминал. Вкус маминых блинчиков с малиновым вареньем. Запах папиного кофе. Скрип стула. Тиканье часов на стене. Трещину на потолке, похожую на молнию. Всё.

Три удара. Пауза. Два удара.

Мама поставила сковороду. Медленно, аккуратно. Сняла фартук. Сложила. Положила на стол.

Папа встал.

Дима пошёл открывать.

Черемыш стоял на крыльце. Другой. Не тот измученный человек с серебристым бинтом, который приходил в конце августа. Свежий, бодрый. Щёки порозовели, глаза блестят, борода аккуратно заплетена. Пальто то же, зелёное, но вычищенное, будто новое. Шляпа сидит ровно. Левая рука без бинта, кожа чистая, только тонкий белый шрам тянется от запястья к локтю, похожий на росчерк молнии.

Кольцо на указательном пальце тускло светилось в утреннем свете.

— Доброе утро, — сказал Черемыш. Посмотрел на Диму. На маму за его спиной. На папу. — Я готов, если вы готовы.

Мама вышла на крыльцо. Присела перед Димой на корточки, хотя он давно был выше неё в таком положении. Взяла его лицо в ладони. Тёплые ладони, пахнущие блинчиками и ванилью.

— Слушай, — сказала она. Голос тихий, но твёрдый. — Ты пиши нам. Этими самолётиками бумажными, чем угодно. Каждую неделю. Обещаешь?

— Обещаю.

— И ешь нормально. Не одни сладости.

— Мам.

— И если тебе будет плохо, если что-то пойдёт не так, ты скажи. Мы приедем. Мы найдём способ. Слышишь?

— Слышу, мам.

Она обняла его. Крепко, до хруста, уткнувшись лицом ему в макушку. Дима чувствовал, как она дрожит. Обнял в ответ. Стоял и не отпускал, пока она сама не разжала руки.

— Всё, — сказала мама, вытирая глаза рукавом. — Иди. Иди, а то я передумаю.

Она развернулась и быстро ушла в дом. Дима слышал, как она всхлипнула в прихожей. Потом закрылась дверь на кухню.

Папа стоял на пороге. Большой, широкий, загораживающий дверной проём. Лицо каменное. Держится.

Он протянул руку. Дима пожал. Папа притянул его к себе, обнял одной рукой, коротко и крепко.

— Ты справишься, старик, — сказал он тихо. — Я знаю.

Потом отпустил. Шагнул назад, за порог. Встал в дверях и скрестил руки на груди. Дальше порога не вышел. Стоял и смотрел.

Дима взял чемодан. Рюкзак на спину. Повернулся к дому.

Бася сидел на перилах крыльца. Рыжий, серьёзный, неподвижный. Дима подошёл, почесал его за ухом. Бася закрыл глаза и ткнулся головой в ладонь. Один раз. Потом спрыгнул с перил и ушёл в дом, мимо папиных ног, не оглядываясь.

И тут Дима увидел Филю.

Чёрный кот стоял в прихожей, за папой. Не лежал, не спал, не дремал на стуле. Стоял. Прямо, неподвижно. Смотрел на Диму.

За всё лето Дима ни разу не видел, чтобы Филя стоял вот так. Обычно он пребывал в горизонтальном положении и менял его только ради миски с кормом. А тут стоит. И смотрит.

Глаза у Фили были жёлтые, яркие, и в это утро в них горело что-то, чего Дима раньше не замечал. Не кошачье любопытство. Не сонное равнодушие. Что-то глубокое, старое, бездонное. Как будто за этими жёлтыми глазами прятался кто-то, кто жил очень, очень долго и видел очень, очень много.

Филя моргнул. Медленно. Один раз.

И Дима мог поклясться, что на одну секунду, на долю секунды, чёрная шерсть на загривке Фили вспыхнула. Тускло, едва заметно, как последний уголёк в потухшем костре. Золотым.

Потом Филя зевнул, развернулся и побрёл в сторону кухни. Обычной походкой, ленивой, вразвалочку. Как будто ничего не произошло.

Дима стоял и смотрел ему вслед.

— Дмитрий, — позвал Черемыш. — Пора.

Дима повернулся. Последний раз посмотрел на дом. Папа стоял в дверях. Поднял руку. Дима поднял в ответ.

И пошёл к калитке.

Черемыш ждал на дороге. За ним, на обочине, стоял... Дима не сразу понял, что это. Деревянный столб. Старый, потемневший от времени, по пояс взрослому человеку. Вкопан в землю. На верхушке вырезано лицо. Грубое, простое, с закрытыми глазами и длинной бородой. По бокам столба шли руны, глубоко врезанные в дерево.

— Откуда это здесь? — спросил Дима. — Вчера не было.

— Вчера его тут и не было, — ответил Черемыш. — Это чур. Дорожный столб. Древняя магия, старше Коловрата, старше всего. Чуры стоят по всей земле, от Балтики до Урала. Невидимые для обычных глаз. Сеть дорог, по которой волшебники путешествуют с незапамятных времён. От чура к чуру, как по узлам паутины. Быстро, безопасно, если знаешь путь.

Он подошёл к столбу и положил ладонь на вырезанное лицо.

— Нужно назвать место, куда идёшь. Вслух, чётко. И коснуться чура рукой с кольцом. Он откроет дорогу. Запомни на будущее, когда получишь своё кольцо, сможешь путешествовать сам.

— А без кольца?

— Без кольца чур тебя не услышит. Поэтому держись за меня.

Дима взял Черемыша за руку. Свободной рукой ухватился за ручку чемодана.

Черемыш прижал кольцо к деревянному лицу и сказал:

— Коловрат.

Глаза на столбе открылись.

Дима отшатнулся, но Черемыш держал крепко. Глаза были деревянные, вырезанные, но они смотрели. По-настоящему смотрели. Зрачков не было, просто два овала в древесине, но от них шёл взгляд, тяжёлый, оценивающий.

Руны на столбе вспыхнули. Золотом, потом синим, потом зелёным. Воздух вокруг загустел, как кисель. Земля под ногами дрогнула.

А потом мир раскололся.

Не так, как при перемещении кольцом. Не размазался, не закрутился. Раскололся, как скорлупа, и за ней оказалась дорога. Тропинка, уходящая в туман. Узкая, выложенная белым камнем, по краям поросшая мхом и папоротником. Над тропинкой свисали ветви деревьев, образуя свод, как в старой церкви.

— Иди, — сказал Черемыш. — Не останавливайся, не сходи с тропы. Что бы ни увидел по сторонам, не сходи.

Они шагнули на белый камень.

Мир за спиной исчез. Дом, дорога, чур. Осталась только тропа. И туман. И тишина, такая полная, что Дима слышал собственное сердце.

По сторонам тропы клубилась серая мгла. В ней двигались тени. Не страшные, скорее любопытные. Тёмные силуэты, похожие на людей, на зверей, на деревья. Они подходили к краю тропинки и замирали, как будто не могли или не хотели ступить на белый камень.

— Не смотри на них, — сказал Черемыш, не оборачиваясь. — Это межпутье. Место между дорогами. Здесь живут те, кто заблудился когда-то и не нашёл выхода. Они не злые. Просто одинокие. Но если посмотришь в глаза, могут потянуть к себе.

Дима уставился себе под ноги и шёл, считая шаги. Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать.

На двести шестом шаге впереди показался свет. Тёплый, золотистый. Туман расступился. Тропа расширилась и вывела на поляну.

На поляне стоял ещё один чур. Такой же, как первый, только больше. В рост человека. Глаза открыты. Руны горят ровным зелёным светом. А вокруг чура стояли люди.

Вернее, не только люди.

Дима насчитал человек пятнадцать, может, больше. Взрослые и дети. Несколько детей его возраста, с чемоданами и рюкзаками, с исппуганными и восторженными лицами. Кто-то жался к родителям, кто-то крутил головой по сторонам, кто-то стоял с каменным лицом, делая вид, что ему всё равно.

Черемыш отпустил Димину руку.

— Добро пожаловать на Сборную Поляну, — сказал он. — Отсюда до Коловрата рукой подать. Подождём, пока все соберутся, и пойдём.

Он отошёл к группе взрослых, видимо, других преподавателей. Дима остался один. С чемоданом в руке, рюкзаком на спине и ощущением, что ноги стали ватными.

Он огляделся.

Поляна была большая, окружённая лесом. Не обычным подмосковным лесом с берёзками и осинами. Деревья здесь были огромные. Дубы, такие толстые, что их не обхватили бы и пять человек. Сосны, уходящие верхушками в облака. И между ними, у самых корней, мерцали огоньки. Те самые, которые Дима видел на экране телефона тогда, летом. Маленькие, тёплые, как светлячки, только неподвижные.

Он смотрел на огоньки и не заметил, как кто-то встал рядом.

— Первый раз?

Дима повернулся.

Рядом стоял мальчишка. Высокий, выше Димы на полголовы. Худой, но не болезненно, а жилистый, как те пацаны, которые много бегают. Волосы светлые, почти белые, коротко стриженные, будто под машинку. Лицо узкое, скуластое, с россыпью веснушек на носу. Веснушки были неожиданные, потому что всё остальное в этом мальчишке было строгое, подтянутое, как по линейке. Ровная спина. Руки по швам. Чемодан стоит у ног идеально прямо. Даже шнурки на ботинках завязаны одинаковыми узлами.

Но глаза портили всю картину. Глаза были живые, любопытные, с хитринкой. Серые, с зелёными крапинками. Глаза, которые явно хотели смеяться, но их приучили этого не делать.

— Первый раз, — кивнул Дима.

— Видно, — мальчишка чуть дёрнул уголком рта. Не улыбка, но почти. — Ты так на огоньки смотрел, будто в жизни ничего подобного не видел.

— А ты видел?

— Я в лесу вырос. У нас дом на заставе, за Вологдой. Там этих огоньков полно. Болотники зажигают, они территорию метят.

— Болотники?

— Мелкие такие духи. Безобидные, если не злить. Ты что, из простых?

— В смысле?

— Ну, родители не маги?

— Нет. Обычные.

Мальчишка посмотрел на него с интересом. Как будто заново оценил.

— Тогда понятно. Меня Матвей зовут. Матвей Озеров.

— Дима. Дима Сергеевич... тьфу. Просто Дима.

На этот раз Матвей улыбнулся. По-настоящему, быстро, как будто украл улыбку и тут же спрятал обратно.

— Нервничаешь?

— Немного.

— Я тоже, — сказал Матвей. И тут же добавил, тише: — Только не говори никому. Отец узнает, что я нервничал, будет лекция на три часа про то, что Озеровы не нервничают.

— Строгий?

Матвей помолчал. Ровная спина стала ещё ровнее, если такое возможно.

— Он военный колдун. Застава «Северный рубеж». Охраняет границу. От того, что за границей, в смысле. Не обычную.

— Магическую?

— Ага. Там, за Вологдой, лес старый. Очень старый. В нём живёт всякое, что лучше не выпускать. Отец этим занимается. Двадцать лет на заставе. Он... хороший. Просто... — Матвей запнулся, подбирая слова. — Просто он считает, что слабость это болезнь. Что мужчина не должен бояться, не должен сомневаться, не должен плакать. Что Озеровы всегда были стражами и должны быть достойны рода.

Он сказал это ровным, заученным тоном. Как будто повторял чужие слова, слышанные сотни раз.

— А мама? — спросил Дима.

— Мама умерла. Давно. Мне два года было. Не помню её.

Дима замолчал. Не знал, что сказать. Ему захотелось рассказать про свою маму. Про блинчики, про фартук с подсолнухами, про то, как она сегодня утром плакала и обнимала его до хруста. Но это показалось жестоким. Как хвастаться тем, чего у другого нет.

Матвей, видимо, почувствовал неловкость.

— Не грузись. Я привык. Расскажи лучше, как узнал. Ну, что ты маг.

— Ко мне пришёл Черемыш. Профессор. Вон тот, маленький, с бородой.

— Велимир Игнатьевич? — Матвей поднял брови. — К тебе лично? Он обычно не ходит по домам, он в школе преподаёт. К нам приходила Калинина, из приёмной канцелярии.

— Ну, ко мне пришёл он. Показал магию. Золотую птицу из огня, прямо в гостиной. Мама чуть в обморок не упала.

Матвей присвистнул. Тихо, сдержанно, по-озеровски.

— Слушай, а скажи, — Дима понизил голос. — Кольцо. Его правда выдают на первом занятии? Или это не так?

— Не на занятии. На церемонии. Купель Сварога. Это в первый вечер, после пира. Ну, так отец рассказывал. Он тоже в Коловрате учился.

— А что это за купель?

— Чаша с огнём. Каменная, древняя. Суёшь руку в пламя, оно определяет твою искру, и из огня выходит твоё кольцо. Отец говорил, что это самый важный момент в жизни волшебника. Важнее даже, чем выпускной.

— А если огонь обожжёт?

— Не обожжёт. Это не обычный огонь. Это Сварогов огонь. Он не калечит. Он узнаёт.

Дима вспомнил лавку на Берёзовом рынке. Кольца на бархатных подушечках. И то, золотое, с узором из переплетённых нитей, которое мигнуло, когда он на него посмотрел.

— А бывает так, что кольцо... ну, не то? Что человеку дают не его кольцо?

Матвей нахмурился.

— Не слышал о таком. Огонь сам выбирает. Ошибиться он не может. По крайней мере так говорят. А почему спрашиваешь?

— Да так, — Дима пожал плечами. — Просто думаю.

Чуры на поляне вспыхивали каждые несколько минут. Из тумана выходили новые люди. Дети с чемоданами, взрослые с серьёзными лицами. Поляна заполнялась.

Дима разглядывал первокурсников.

Недалеко от них стояла девочка. Невысокая, плотная, с толстой тёмной косой до пояса и круглым румяным лицом. Она что-то быстро записывала на берестяной пластинке, бормоча себе под нос, и периодически поправляла очки, сползающие на нос. Рядом с ней стояла женщина, похожая на неё как две капли воды, только старше и без очков. Мать, видимо. Она гладила девочку по голове, а девочка отмахивалась, не отрываясь от записей.

Чуть дальше, у самого края поляны, стоял мальчик, при виде которого Дима моргнул. Огромный. Для своего возраста просто огромный. Широкоплечий, с копной чёрных кудрявых волос и добродушным круглым лицом. Рядом с ним на земле сидел рюкзак размером с Диму. Мальчик грыз яблоко и оглядывался с выражением спокойного, бесконечного любопытства. Как медвежонок, впервые вышедший из берлоги.

У чура появилась ещё одна фигура. Девочка, тонкая, высокая, с короткими серебристыми волосами. Лицо бледное, острое, с раскосыми серыми глазами. Она стояла одна. Без взрослых, без чемодана. Только маленькая холщовая сумка через плечо. Смотрела на поляну холодным, оценивающим взглядом, как будто решала, достойно ли это место её присутствия.

— Озерова, — тихо сказал Матвей.

— Что?

— Та девчонка с серебряными волосами. Северова. Ярослава Северова. Отец о них говорил. Старый род. Очень старый. Ведут линию от... не помню, от кого-то из древних. Они все такие. Бледные, холодные. И сильные.

Ярослава, словно почувствовав взгляд, повернула голову и посмотрела прямо на Диму. Секунду. Потом отвернулась, потеряв интерес.

— Приветливая, — сказал Дима.

— Ага, — Матвей скривился. — Душа компании.

Ещё один мальчик стоял чуть в стороне, прислонившись к дубу. Смуглый, черноволосый, с быстрыми тёмными глазами, которые бегали по сторонам, подмечая всё. Он постоянно двигался: то переминался с ноги на ногу, то крутил в пальцах какую-то палочку, то чесал затылок. Энергия из него буквально била, как из пружины, которую сжали и забыли отпустить.

Рядом с ним, на корне дуба, сидел мальчик полная ему противоположность. Тихий, бледный, с мягкими каштановыми волосами и круглыми внимательными глазами. Он читал книгу. В этом хаосе, среди десятков людей, мерцающих чуров и тумана межпутья, он просто сидел и читал книгу. Невозмутимо перелистывал страницы, изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что мир вокруг не рухнул, и возвращался к чтению.

— Двадцать, — сказал Черемыш, вернувшийся к группе первокурсников. — Все на месте. Идёмте.

Он повернулся и зашагал по тропинке, уходящей от поляны в лес. Не в туман, не в межпутье. В обычный, настоящий лес. Ну, почти обычный. Деревья здесь были по-прежнему огромными, и огоньки мерцали у корней, и в кронах что-то шуршало, что-то живое, за чем следили десятки невидимых глаз.

Дима пошёл рядом с Матвеем. Чемодан стучал по корням, рюкзак бил по спине. Матвей шёл молча, прямой, как палка. Военная выправка. Отцовская школа.

Тропинка петляла минут десять. Лес редел. Свет становился ярче. И потом деревья расступились, и Дима увидел Коловрат.

Он остановился. Чемодан выпал из руки.

Школа стояла на холме, на берегу широкого озера, в которое золотистым столбом падало вечернее солнце. Не замок. Не крепость. Что-то между. Что-то невозможное.

Основание было каменным. Серый, грубый камень, поросший мхом, древний, видавший столетия. Но выше камня начиналось дерево. Тёмный дуб, светлая берёза, золотистая сосна. Деревянные стены, деревянные башни, деревянные переходы между ними. Резьба покрывала каждый сантиметр. Фигурная, затейливая, бесконечная. Птицы, звери, цветы, солнца, луны, руны, лица. Резьба жила. Дима мог поклясться, что деревянная сова на ближайшей башне повернула голову, когда он на неё посмотрел.

Башни. Их было много.

Семь больших, по кругу, как лучи звезды. Каждая своего оттенка: одна потемнее, дубовая, тяжёлая, основательная. Другая светлая, берёзовая, лёгкая, с резными наличниками на узких окнах. Третья красноватая, из какого-то дерева, которого Дима не знал, с крышей, загнутой вверх, как носы у старинных ладей. Между большими башнями теснились маленькие. Башенки, надстройки, переходы с крытыми галереями, лесенки, балкончики. Всё из дерева, всё в резьбе. Кое-где из стен росли настоящие ветки с живыми листьями, как будто здание не стояло на земле, а вырастало из неё.

Над главной башней, самой высокой, той, что в центре, развевался флаг. Красный с золотом. Тот самый знак, который Дима видел на печати конверта. Солнце с загнутыми лучами.

Коловрат.

Дима стоял и смотрел. И чувствовал что-то странное. Не восторг. Не испуг. Что-то глубже, тише, древнее. Как будто он уже видел это место. Не в жизни, не во сне. Раньше. Намного раньше. Как будто кто-то внутри него, кто-то, кто жил в его крови задолго до рождения, узнал эти стены. Эти башни. Эту резьбу. Узнал и выдохнул: дом.

Ощущение было мимолётным, как вспышка. Пришло и ушло. Но Дима запомнил. Такое не забывается.

— Красиво, да? — сказал Матвей рядом.

Голос у него был тихий. Не сдержанный, как обычно. Просто тихий. Он тоже смотрел на школу. И строгое озеровское лицо на секунду стало мальчишеским, открытым, восхищённым.

— Отец рассказывал, но я не думал, что настолько, — добавил он.

— Да, — сказал Дима. — Красиво.

Слово было слабое, негодное, но другого он не нашёл.

Черемыш собрал всех у подножия холма.

— Слушайте внимательно, — сказал он, и голос его стал другим. Не домашним, не мягким. Преподавательским. — Сейчас мы поднимемся к главным воротам. За воротами вас встретят старшекурсники, они проводят вас в гостевые комнаты. Там переоденетесь в мантии, которые вам выдали. Мантии надеваются только сегодня и в последний день учебного года, на торжественные пиры. В остальное время носите что хотите, главное, чтобы прилично. После переодевания вас поведут в Трапезную. Это главный зал школы. Там будет пир. После пира — Купель Сварога. Вопросы?

Девочка с косой и очками подняла руку.

— А можно посмотреть библиотеку до пира?

— Нет, — сказал Черемыш. Подумал. — Но ваше рвение отмечаю. После церемонии можете хоть ночевать в библиотеке, Ульяна Морозова. Только не говорите об этом библиотекарю, он не любит, когда дети спят на книгах.

Кто-то хихикнул. Ульяна покраснела, но блокнот не убрала.

Они поднялись по широкой тропе, выложенной камнем. Вблизи школа оказалась ещё больше, чем казалась снизу. Стены уходили вверх на десятки метров. Резьба была повсюду. Дима проходил мимо и видел деревянных драконов, переплетённых с виноградными лозами. Видел волков, бегущих по кромке крыши. Видел лица, десятки лиц, вырезанных в наличниках, каждое со своим выражением. Весёлое, суровое, хитрое, печальное. Одно лицо, над боковой дверью, показалось Диме знакомым. Старое, с закрытыми глазами и длинной бородой. Как чур на поляне. Как чур у его дома.

Главные ворота были дубовые, в три человеческих роста. На створках вырезаны два дерева с переплетёнными кронами. Когда Черемыш подошёл и коснулся их кольцом, деревья шевельнулись. Ветви разошлись, кроны раздвинулись, и ворота медленно, беззвучно открылись.

За воротами был двор. Широкий, мощёный камнем, с колодцем посередине. У колодца стояли старшекурсники. Человек десять, постарше, лет пятнадцать-шестнадцать. Обычные лица, обычная одежда. Джинсы, кроссовки, толстовки. Никаких мантий. На пальцах у каждого блестели кольца. Разные. Золотые, серебряные, медные. У одного парня, высокого, светловолосого, кольцо было зелёным, как трава.

— Первый курс! — крикнул светловолосый. — За мной! Вещи оставляйте здесь, домовые разнесут по комнатам!

— Домовые? — шёпотом спросил Дима у Матвея.

— Ну да. Они тут за хозяйство отвечают. Ты что, не читал «Магические существа»?

— Не успел. Я «Кольцо и Искру» читал.

— А, это правильно. Это важнее.

Они оставили чемоданы и рюкзаки у колодца. Дима на секунду заколебался, вспомнив про бересту от лешего в кармане куртки. Потом решил оставить при себе. Снял куртку с рюкзака, перекинул через руку.

Старшекурсники повели их через двор, через крытую галерею с резными столбами, мимо маленького сада, в котором росли деревья с серебряными листьями, мимо фонтана в виде огромной рыбы, из пасти которой лилась вода цвета молока, и наконец остановились перед дверями.

Двери были огромные. Не такие, как ворота, но близко. Тёмный дуб, с золотыми петлями и ручками в виде медвежьих лап. Над дверями, в полукруглой арке, была вырезана надпись. Старым, красивым шрифтом, с завитками:

*«Входи с миром, учись с огнём, уходи с мудростью»*

Дима прочитал. Перечитал. Слова были простые, но от них по коже побежали мурашки.

Матвей стоял рядом. Руки по швам. Спина прямая. Но Дима видел, как у него на скуле дёрнулся мускул. Нервничает. Как и все. Как и он сам.

Справа тихо бормотала себе под нос Ульяна Морозова, что-то записывая на бересте. Слева огромный кудрявый мальчик доел яблоко и засунул огрызок в карман. Девочка с серебряными волосами, Ярослава Северова, стояла чуть позади всех и смотрела на двери с выражением, которое Дима не мог прочитать. Смуглый мальчик крутил палочку между пальцами так быстро, что она размазывалась в воздухе. Тихий мальчик с каштановыми волосами закрыл книгу и убрал в сумку. Впервые за всё время.

Двадцать первокурсников. Двадцать пар глаз, смотрящих на дубовые двери.

Изнутри доносился гул. Голоса, звон посуды, музыка. Там, за дверями, шла жизнь. Другая, новая, неизвестная.

Черемыш вышел вперёд. Повернулся к ним. Маленький, бородатый, серьёзный. Кольцо на указательном пальце горело тёплым золотом.

— Готовы?

Никто не ответил. Все просто смотрели.

Черемыш кивнул. Повернулся к дверям. Поднял руку.

Медвежьи лапы на ручках шевельнулись, сжались, разжались. Двери дрогнули.

И начали открываться.

---

Продолжение следует

Он пододвинул золотистый кусок бересты к Диме.

— Это для важного. Не для уроков, не для записок. Когда поймёшь, для чего, тогда и напишешь. Не раньше.

Дима взял бересту. Она была тёплой. Как конверт из Коловрата. Как кольцо на руке Черемыша. Тёплой изнутри, по-живому.

— Спасибо, — сказал Дима.

Леший кивнул. Веточка на его голове качнулась, и три листочка на ней зашелестели, хотя ветра не было.

— Береги, — сказал леший. — И в школе слушай наставников. Не дури.

— Не буду.

— Все так говорят, — леший усмехнулся. По крайней мере, Диме показалось, что это была усмешка. С таким лицом трудно сказать наверняка. — Ступайте. У меня после обеда домовые придут за корой для крыш, надо подготовить.

Черемыш расплатился за писчую бересту (леший пересчитал монеты, прищурившись, и одну попробовал на зуб) и они пошли обратно, к главной улице.

Дима шёл и прижимал золотистую бересту к груди. Не в рюкзак. К груди. Почему-то казалось, что в рюкзак её класть не надо.

— Редкий случай, — сказал Черемыш, когда они отошли. — Лесьян просто так ничего не дарит. За тридцать лет, что я его знаю, он подарил что-то может быть раза три. И каждый раз это что-то значило.

— Что именно?

— Понятия не имею. Он же сказал: когда поймёшь, тогда поймёшь. Лешие вообще говорят загадками. Привыкай.

Они снова вышли на главную улицу. Солнце стояло высоко, рынок кипел. Над головой по-прежнему носились бумажные самолётики, один чуть не задел Диму по макушке и в последний момент увернулся, обиженно шурша бумагой.

— Так, — Черемыш достал список и пробежал глазами. — Одежда, книги, рунный набор, береста. Осталось... котёл для зельеварения, набор склянок и... да, ещё одно.

Он замолчал. Посмотрел на Диму как-то странно. С прищуром, но не хитрым, а оценивающим.

— Что? — спросил Дима.

— Есть одна покупка, которая не в списке. Но я считаю, что тебе она нужна.

Он не стал объяснять. Пошёл вперёд. Дима двинулся следом.

Котёл купили быстро, в лавке, где пахло железом и горячим паром. Маленький, медный, с деревянной ручкой и руной на дне. Продавец, здоровенный мужик с опалёнными бровями, видимо кузнец, сунул в котёл набор стеклянных склянок разного размера, мерную ложку и маленькие весы с гирьками.

— Первый курс? — спросил он.

— Первый, — кивнул Дима.

— Не вари ничего без наставника. А то был тут один в прошлом году, решил сам попробовать. Котёл расплавился, брови отросли только к весне.

Черемыш хмыкнул. Видимо, знал эту историю.

Всё уместилось в рюкзак, который по-прежнему ничего не весил. Волшебство рынка продолжало работать.

— Теперь последнее, — сказал Черемыш.

Они прошли в самый конец рынка. Здесь было тише. Лавочки стояли реже, народу почти не было. Последняя лавка пряталась в тупике, за поворотом, и если бы Черемыш не знал дорогу, Дима бы её ни за что не нашёл.

Вывеска была простая, деревянная, без краски. Выжженные буквы: «Кольца».

У Димы перехватило дыхание.

— Но вы сказали, что кольцо дадут в школе...

— Дадут. На первом занятии. Подберут, настроят, привяжут к искре. Всё по правилам. Но...

Черемыш остановился у двери и повернулся к Диме.

— Я хочу, чтобы ты посмотрел. Просто посмотрел. Не трогал, не примерял. Просто увидел, чтобы понимал, что тебя ждёт. Считай это частью подготовки.

Он толкнул дверь.

Внутри было темно и прохладно. Пахло металлом и чем-то сладковатым, вроде мёда. Стены были обиты тёмным деревом, а вдоль них тянулись стеклянные витрины с мягкой подсветкой.

И в витринах лежали кольца.

Десятки. Сотни.

Золотые, серебряные, медные, бронзовые. Тонкие и широкие. Гладкие и с узорами. С камнями и без. Каждое кольцо лежало на отдельной бархатной подушечке и тихо, едва заметно, светилось. Как угольки костра, который почти погас, но ещё жив.

Дима подошёл к витрине и наклонился.

Ближайшее кольцо было серебряным, тонким, с узором из волн. Оно мерцало голубоватым светом. Рядом лежало золотое, массивное, с руной, вырезанной на поверхности. Оно светилось красным. Дальше медное, зеленоватое от патины, с рисунком, похожим на листья.

— Каждое кольцо уникально, — сказал Черемыш тихо, встав рядом. — Нельзя взять чужое. Нельзя украсть. Нельзя купить первое попавшееся. Кольцо выбирает волшебника так же, как волшебник выбирает кольцо. Это связь. На всю жизнь. Через кольцо идёт вся магия. Без него ты можешь только то, что уже умеешь: случайные выбросы, неконтролируемые вспышки. С кольцом ты становишься настоящим волшебником.

— А если кольцо потерять?

— Нельзя потерять. Оно привязано к тебе. Даже если снимешь и бросишь в реку, оно вернётся. Рано или поздно. Были случаи, когда кольца находили дорогу к хозяину через сотни вёрст. Годами шли. Но возвращались.

Дима смотрел на кольца, и внутри снова поднималось то чувство, которое он не мог назвать. Не восторг. Не страх. Что-то глубже. Что-то, похожее на узнавание. Как будто он всегда знал, что этот момент наступит.

Одно кольцо в дальнем углу витрины вдруг мигнуло ярче. Совсем на секунду. Золотое, среднего размера, с узором из переплетённых нитей. Дима мог поклясться, что оно мигнуло именно тогда, когда он на него посмотрел.

Черемыш это тоже заметил. Но ничего не сказал. Только чуть сощурился и тронул Диму за плечо.

— Пойдём. Мы уже опаздываем. Родители будут нервничать.

Они вышли из лавки. Дима оглянулся на дверь.

— Оно мигнуло, — сказал он.

— Я видел.

— Это что-то значит?

— Возможно, — Черемыш шёл быстро, и Дима почти бежал, чтобы не отставать. — Или нет. В школе разберёшься. Не торопи события.

Они прошли через рынок обратно, к тому месту, где появились. Маленькая площадка между двумя старыми домами, незаметная, ничем не отличающаяся от десятка таких же. Но Черемыш нашёл её безошибочно.

— Забыли зайти к Пелагее! — спохватился Дима.

— Не забыли, — Черемыш постучал по рюкзаку. — Пока ты пялился на кольца, мантии прилетели сами. Пелагея так делает. Не любит, когда к ней возвращаются, говорит, плохая примета.

Дима скинул рюкзак и заглянул. Сверху, поверх книг и берестяных пластинок, лежал аккуратный свёрток из серой ткани. Тёплый на ощупь. Даже через обёртку чувствовалось, что сшито идеально.

— Всё, — сказал Черемыш. — Готов. Полный набор первокурсника школы Коловрат. Учебники, рунный набор, береста для записей, мантия, котёл, склянки. Осталось только кольцо, но это первого сентября.

Он встал рядом с Димой. Поднял левую руку. Кольцо на указательном пальце блеснуло.

— Держись.

Дима схватил его за руку. Мир закрутился, размазался, хлопнул.

И они стояли на крыльце.

Мама сидела на скамейке у двери. Папа стоял рядом, прислонившись к стене. Оба подскочили.

— Два часа десять минут! — сказала мама таким тоном, каким обычно говорила «ты опять не убрал в комнате», только в сто раз страшнее.

— Прошу прощения, — Черемыш снял шляпу. — Была очередь в книжной лавке.

Мама хотела сказать что-то ещё, но увидела лицо Димы. И замолчала.

Потому что Дима улыбался. Широко, открыто, по-настоящему. Так, как не улыбался всё лето. Глаза блестели, щёки горели, рюкзак за спиной топорщился от покупок.

— Мам, — сказал он. — Там... мам, ты бы видела. Там такое...

Он не мог подобрать слов. Их просто не было. Не придумали ещё таких слов, чтобы описать бумажных самолётиков в небе, лешего с веточкой на голове, ножницы, которые режут сами, и кольцо в витрине, которое мигнуло, когда он на него посмотрел.

Мама обняла его. Крепко. Папа положил руку ему на плечо.

Черемыш стоял чуть в стороне и улыбался. Тихо, мягко. Серебристый бинт на его руке почти не мерцал. Лицо было усталым, но спокойным.

— Значит так, — сказал он. — Первого сентября, рано утром, я приду за Дмитрием. Отвезу в школу лично. Вещи собрать заранее. Не забудьте тёплую одежду, обычную, не магическую. Осенью в Коловрате бывает холодно.

Папа протянул руку. Черемыш пожал.

— Спасибо, — сказал папа. — За всё.

— Не за что, Сергей Андреевич. Это моя работа. И поверьте, ваш сын... — он замолчал. Посмотрел на Диму. — Ваш сын будет в порядке.

Он надел шляпу, кивнул маме, подмигнул Диме и пошёл к калитке. На полпути остановился и обернулся.

— Да. Берестяная пластинка от Лесьяна. Не потеряй.

И зашагал дальше. Дошёл до конца улицы, свернул за угол и пропал. Как в прошлый раз. Раз, и нет.

Дима стоял на крыльце с рюкзаком за спиной и золотистой берестой, прижатой к груди.

Бася сидел на подоконнике и смотрел на него через стекло. Зелёные глаза не мигали. Хвост медленно ходил из стороны в сторону.

Дима улыбнулся ему.

Бася моргнул. Один раз, медленно. Кошатники говорят, что так коты выражают доверие. Может быть. А может, Бася говорил что-то другое. Что-то, что Дима пока не умел расслышать.

Пока.

Он вошёл в дом, скинул кроссовки, поднялся к себе в комнату и сел на кровать. Бася тут же забрался к нему на колени. Филя спал на стуле, не подозревая, что в доме вообще что-то происходило.

Дима достал из рюкзака книги и разложил на кровати. «Основы стихийной магии». «Травы, коренья и зелья». «Рунное письмо». «Защитные чары». «История магии славянских земель». «Магические существа». И тоненькая, самая важная: «Кольцо и Искра».

Он взял её. Раскрыл на первой странице. Там было всего одно предложение, крупными буквами, по центру:

*«Кольцо не даёт тебе силу. Кольцо помогает тебе найти ту, что уже есть.»*

Дима прочитал ещё раз. И ещё. Потом закрыл книгу и положил на тумбочку.

Золотистую бересту от лешего он убрал в ящик стола, под конверт из Коловрата. Два тёплых предмета легли рядом и, как показалось Диме, чуть засветились. Впрочем, это могло быть вечернее солнце, бившее через окно.

Снизу донёсся мамин голос:

— Дима! Ужинать!

Обычный голос. Обычный ужин. Обычный вечер в обычном доме за городом. Только вот на кровати лежали учебники по стихийной магии, в рюкзаке стоял медный котёл, а в ящике стола хранился подарок от лешего, который разговаривает с берёзами.

Через два дня за ним придёт Черемыш.

Через два дня начнётся всё.

Дима погладил Басю, почесал его за ухом. Кот замурчал, прикрыл глаза и ткнулся лбом ему в ладонь.

— Скоро уеду, Бась, — сказал Дима тихо. — Но я вернусь. Обещаю.

Бася посмотрел на него. Долго, серьёзно, по-своему. Потом муркнул. Один раз, коротко.

Дима решил, что это значит «я знаю».

---

*Продолжение следует...*

— Благодарю, Елена Павловна, но не сегодня, — Черемыш покачал головой. — Времени в обрез. Простите, что задержался. Были обстоятельства.

Его взгляд скользнул по собственной забинтованной руке. Быстро, почти незаметно. Но Дима заметил.

— Что с рукой? — спросил он.

Черемыш посмотрел на него. Секунду помедлил, как будто решал, сколько можно сказать.

— Столкнулся кое с чем в дороге. Бывает. Ничего опасного, просто... скажем так, есть в наших лесах вещи, которые не любят, когда через них ходят. Подробнее расскажут в школе, на защитных чарах. Там целый раздел про это.

Он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. Серебристый бинт на руке мерцнул ярче, и Черемыш машинально прикрыл его полой пальто.

Дима хотел спросить ещё, но профессор уже перешёл к делу.

— Значит так. У нас примерно два часа. Этого хватит, чтобы купить всё по списку, если не будем отвлекаться. Дмитрий, одевайся. Что-нибудь удобное, в чём не жалко ходить, там бывает пыльно. И обувь нормальную, не шлёпанцы.

Дима метнулся наверх. Натянул джинсы, кроссовки, ту самую футболку с динозавром (мама крикнула снизу: «Надень нормальную!», но он уже бежал обратно). Схватил рюкзак на всякий случай. Берестяной конверт сунул во внутренний карман. Бася попытался запрыгнуть в рюкзак, Дима аккуратно вытащил его и поставил на пол.

— Не сегодня, Бась. Я вернусь.

Кот посмотрел на него тяжёлым взглядом. Не обиженным. Серьёзным. Как будто хотел сказать что-то важное, но промолчал. Потом отвернулся и ушёл на подоконник.

Дима сбежал вниз, перепрыгнув через третью скрипучую ступеньку.

На крыльце Черемыш разговаривал с родителями. Папа стоял, скрестив руки на груди, мама теребила край фартука.

— Два часа, — повторил Черемыш. — Вернёмся сюда же, к порогу. Не волнуйтесь. С ним ничего не случится, пока он со мной.

— А с вами ничего не случится? — папа кивнул на забинтованную руку.

Черемыш усмехнулся.

— Сергей Андреевич, я тридцать лет вожу детей на Берёзовый рынок. Ни одного не потерял. Рука заживёт. Это просто царапина.

Серебристый бинт мерцнул, словно не согласился со словом «царапина».

— Ну что, готов? — Черемыш повернулся к Диме.

— Готов.

— Тогда встань рядом. Вплотную. И не отпускай мою руку, пока не скажу.

Дима встал рядом. Черемыш протянул правую руку, и Дима взял её. Ладонь у профессора была сухая, тёплая и крепкая. Неожиданно крепкая для такого маленького человека.

А потом Черемыш поднял левую руку, ту самую, забинтованную, и сделал движение. Не взмах. Скорее плавный жест, как будто рисовал в воздухе невидимый круг.

И тут мама увидела.

На указательном пальце левой руки, поверх серебристого бинта, блеснуло кольцо. Широкое, золотое, с узором, похожим на переплетённые корни или ветви. В тот миг, когда Черемыш завершил жест, кольцо вспыхнуло. Ярко, горячо, так что на секунду стало больно смотреть. Золотой свет разлился от кольца по пальцам, по руке, по воздуху вокруг.

Мама ахнула.

Папа шагнул вперёд.

А Дима и Черемыш исчезли.

Просто исчезли. Были на крыльце, и нет их. Только воздух чуть качнулся, как бывает в жару над асфальтом, и запахло берёзовой корой.

Мама стояла, прижав ладонь ко рту. Папа стоял рядом. Оба смотрели на пустое крыльцо.

— Два часа, — сказал папа наконец. — Он сказал, два часа.

— Я слышала, — тихо ответила мама.

— Пойдём подождём внутри.

— Я лучше здесь постою.

— Лен.

— Серёж, я здесь постою.

Папа вздохнул и встал рядом.

---

Перемещение оказалось похожим на то, как если бы тебя засосало в гигантский пылесос. Только без звука. Мир вокруг размазался, стал полосами света, закрутился. Дима зажмурился. Желудок подскочил к горлу, потом упал обратно. В ушах зазвенело, хлопнуло, и всё кончилось.

— Можешь открыть глаза, — сказал Черемыш.

Дима открыл.

И забыл, как дышать.

Они стояли на узкой улочке, мощённой старым кирпичом. По обеим сторонам тянулись ряды. Не магазины, не торговые центры. Ряды. Прилавки под деревянными навесами, маленькие лавочки с резными вывесками, палатки из грубого полотна, раскрашенные яркими узорами. Красное, синее, золотое, зелёное. Всё пёстрое, шумное, живое.

Людей было много. Они ходили, толкались, торговались, спорили, смеялись. Но не все из них были людьми.

Справа от Димы, за прилавком с горой яблок такого размера, что каждое не поместилось бы на ладони, стояла женщина. Вроде бы обычная, в платке и сарафане. Но кожа у неё была зеленоватая, а из-под платка торчали пряди, похожие не на волосы, а на речную траву. Она перебирала яблоки длинными пальцами с перепонками и напевала что-то тихое, мелодичное, от чего яблоки на прилавке начинали едва заметно светиться.

— Русалка, — шёпотом сказал Дима.

— Речница, если быть точным, — поправил Черемыш. — Русалка это простонародное. Они не любят, когда их так называют. Запомни на будущее.

Слева от них располагалась лавочка поменьше, полутёмная, заваленная пучками трав, связками кореньев и склянками с жидкостями всех цветов. За прилавком сидело существо, при виде которого Дима остановился. Маленькое, сгорбленное, с длинным носом и мохнатыми ушами, торчащими в стороны. Глаза огромные, жёлтые, как у совы. На голове что-то вроде гнезда из мха и веточек. Существо перетирало в ступке что-то бурое и бормотало себе под нос, не обращая ни на кого внимания.

— Кикимора, — сказал Черемыш, проследив за взглядом Димы. — Болотная. Лучший травник на всём рынке. Зелья у неё отменные, но характер тяжёлый. Не пялься, обидится.

Дима отвёл глаза, хотя отводить их не хотелось вообще. Хотелось стоять и смотреть. На всё сразу.

Рынок был огромный. Улочка уходила вперёд и разветвлялась, как дерево, на десятки переулков и тупичков. Над головой между крышами лавочек были натянуты верёвки, на которых сушились какие-то травы и висели бумажные фонарики. Фонарики светились сами по себе, без огня, мягким тёплым светом, хотя на улице был ясный день.

А в небе...

Дима задрал голову и замер.

В небе над рынком летали птицы. Десятки, может, сотни. Но не обычные. Среди них были и обычные голуби, и вороны, и какие-то мелкие пёстрые пичужки, которых Дима не мог опознать. Но между ними носились другие. Бумажные самолётики. Маленькие, белые, сложенные из бумаги или бересты. Они летели целеустремлённо, как настоящие птицы, ныряли между крышами, обгоняли голубей и исчезали в переулках.

— Это почта, — объяснил Черемыш. — Голубиная и бумажная. Голуби для длинных писем, самолётики для коротких записок. Быстро, надёжно, не перехватишь. Каждый самолётик знает, кому лететь. Заколдован на адресата. Если чужой поймает, бумага станет чистой.

— Круче телеграма, — выдохнул Дима.

— Чего?

— Неважно.

Черемыш усмехнулся и двинулся вперёд, ловко лавируя между людьми и нелюдьми. Дима пошёл за ним, стараясь не отставать и одновременно пытаясь разглядеть всё вокруг. Получалось плохо. Глаза разбегались.

Вот прилавок с овощами. Но какими овощами. Морковь размером с руку, свёкла, которая переливалась изнутри багровым светом, пучки зелени, от которой шёл пар, хотя она лежала на открытом воздухе. Тыквы, огромные, оранжевые, одна из которых тихо гудела, как трансформаторная будка. Продавец, дородный мужик в вышиванке, нахваливал товар зычным басом:

— Налетай

! Репа-скороспелка, посадишь с утра, к обеду выросла! Капуста-тихоня, ни один заяц не найдёт! Чеснок-сторожевой, от любой хвори и от тёщи!

Дима хихикнул. Черемыш потянул его за рукав дальше.

— Потом поглазеешь. Сначала дело.

Они свернули в переулок, поуже и потише. Здесь лавочки стояли плотнее, вывески были скромнее, а товар серьёзнее. Над одной дверью висела табличка: «Скобяные и Рунные Принадлежности. Ерофеич и Сыновья. С 1637 года». Над другой: «Одежда для учеников. Кроим по мерке, штопаем по совести». Над третьей просто: «Книги». Без имени, без года. Просто «Книги».

— Начнём с одежды, — сказал Черемыш.

Они вошли в лавку.

Внутри было тесно и пахло льном. Вдоль стен стояли рулоны ткани, на вешалках висели мантии, рубахи, накидки. За прилавком сидела пожилая женщина с седыми волосами, собранными в высокий узел, и вязала. Спицы двигались сами, без помощи рук. Женщина просто сидела, сложив ладони на коленях, а спицы мелькали в воздухе, и клубок шерсти подпрыгивал на полу, разматываясь ровно настолько, насколько нужно.

— Здравствуй, Велимир, — сказала она, не поднимая глаз. — Новенький?

— Здравствуй, Пелагея Фоминична. Новенький. Первый курс, стандартный набор.

Пелагея наконец посмотрела на Диму. Взгляд у неё был острый, оценивающий, как у портнихи, которой не нужна мерная лента, чтобы определить размер.

— Худой, — сказала она. — Вырастет за год. Буду шить с запасом.

Она встала, подошла к Диме, обошла его кругом. Ничего не измеряла. Просто смотрела. Потом щёлкнула пальцами, и с полки слетели три рулона ткани. Тёмно-серая, белая и тёмно-красная. Ножницы поднялись с прилавка сами по себе и повисли в воздухе, ожидая команды.

— Через полчаса будет готово, — сказала Пелагея. — Зайдёте на обратном пути. И скажи мальчику, чтобы не вертелся, мне нужно запомнить фигуру.

Дима замер. Стоял, не дыша, пока ножницы в воздухе начали резать ткань сами, быстро, точно, без единой ошибки. Обрезки падали на пол и тут же сворачивались в аккуратные рулончики, будто извиняясь за беспорядок.

— Всё, можешь идти, — махнула Пелагея. — Спицы, двадцать второй ряд.

Спицы, висевшие в воздухе без дела, встрепенулись и застучали снова.

На улице Дима выдохнул.

— Она даже мерки не сняла.

— Пелагея шьёт семьдесят лет, — сказал Черемыш. — Ей не нужны мерки. Она видит. Понимает ткань, понимает тело. Лучший портной на рынке. Мантии от неё носятся по десять лет и не рвутся. Ну, если специально не рвать, конечно. А мальчишки на первом курсе умудряются рвать всё.

Он сказал это с такой интонацией, что Дима понял: Черемыш и сам когда-то рвал мантии на первом курсе.

Следующей была лавка с вывеской «Книги».

Внутри оказалось больше, чем снаружи. Намного больше. Дима переступил порог и оказался в помещении размером с небольшой спортзал, хотя снаружи лавка выглядела как чулан. Стены от пола до потолка были заставлены полками, а полки забиты книгами. Толстыми, тонкими, огромными, крошечными. В кожаных переплётах, в берестяных обложках, в холщовых чехлах. Некоторые книги лежали смирно. Другие нет. Одна толстая книга в бордовом переплёте тихо ворчала, как недовольная собака. Другая, тоненькая, в голубой обложке, пыталась улететь с полки и была привязана за корешок верёвочкой.

За прилавком никого не было. Зато на прилавке сидел кот. Огромный, серый, полосатый. Он посмотрел на Диму, потом на Черемыша, потом зевнул и спрыгнул куда-то за стеллажи.

— Кот тут вместо продавца? — спросил Дима.

— Кот тут вместо каталога, — ответил Черемыш. — Он знает, где какая книга. Эй, Тихон! Набор для первого курса Коловрата!

Из-за стеллажей донеслось утробное мяуканье. Потом шуршание. Потом на прилавок одна за другой стали прилетать книги. Не падать, а именно прилетать, мягко, аккуратно, укладываясь в ровную стопку. Пять, шесть, семь штук.

Дима прочитал корешки.

«Основы стихийной магии. Ступень первая.» Автор — Г.Д. Огнев.

«Травы, коренья и зелья. Учебник для начинающих.» Автор — П.П. Муромец.

«Рунное письмо. От азов до первого слова.» Автор не указан, только значок, похожий на молнию.

«Защитные чары. Теория и начальная практика.» Автор — Е.В. Щитова.

«История магии славянских земель. Том первый.» Авторов было трое, и фамилии были такие длинные, что Дима не стал читать.

«Магические существа. Определитель для учащихся.» С картинками, судя по толщине.

И последняя, самая тоненькая: «Кольцо и Искра. Пособие для первокурсников.»

Дима потянулся к ней.

— Что это?

— Самый важный учебник, — сказал Черемыш серьёзно. — Про кольцо. Прочитаешь до начала занятий. Обязательно.

— Про какое кольцо?

Черемыш поднял левую руку. Серебристый бинт сполз чуть выше, и Дима снова увидел золотое кольцо на указательном пальце. Узор из переплетённых ветвей. Тёплый блеск.

— У каждого волшебника есть кольцо, — сказал Черемыш. — Это проводник. Без него магия дикая, неуправляемая. Помнишь свои выбросы? Фломастеры, лейка, телефон? Это искра без кольца. Сырая сила, которая идёт куда хочет. Кольцо направляет. Фокусирует. Превращает хаос в инструмент. Ты получишь своё на первом занятии в школе.

— На указательный палец?

— Всегда на указательный. Правой или левой руки, зависит от волшебника. Школа определит.

Дима посмотрел на свои руки. Обычные руки одиннадцатилетнего мальчика. Худые, загорелые, с царапиной на костяшке от того, что неудачно залез на яблоню неделю назад. Скоро на одном из этих пальцев будет кольцо. Настоящее. Волшебное.

У него закружилась голова. Не от страха. От масштаба.

Серый кот Тихон вернулся на прилавок, сел на стопку книг и посмотрел на Диму с выражением «будешь покупать или как?». Черемыш расплатился. Не деньгами, не обычными. Он достал из кармана горсть монет, тяжёлых, тускло-серебряных, с узором. Положил на прилавок. Тихон пересчитал монеты лапой, подвинул одну обратно (сдача, видимо) и снова зевнул.

Книги сами сложились в стопку и перевязались бечёвкой. Дима сунул их в рюкзак. Рюкзак стал неожиданно лёгким. Вернее, книги в нём ничего не весили.

— Это лавка так делает, — пояснил Черемыш, заметив удивление Димы. — Товар не тяжелит покупателя, пока не принесёшь домой. Удобно. Иначе бы люди надорвались после каждого похода за учебниками.

Они вышли обратно в переулок.

— Теперь рунные принадлежности, — сказал Черемыш.

Лавка «Ерофеич и Сыновья» оказалась тёмной, прохладной и пахла металлом и чем-то кислым, вроде уксуса. За прилавком стоял молодой парень с закатанными рукавами и сажей на лбу. Видимо, один из сыновей.

Здесь купили набор для рунного письма: деревянный пенал, внутри которого лежали резцы разных размеров (Дима насчитал двенадцать штук), баночка с чёрной тушью, которая пахла грозой, и набор берестяных пластинок для практики.

— Не режь по живому дереву, — предупредил парень за прилавком. — Руны на живом дереве это уже не учёба, это уже колдовство. Наставники объяснят.

Дима кивнул, хотя не до конца понял. Потом поймёт. Времени много.

Они вышли обратно на главную улицу рынка. Народу прибавилось. Было шумно, пёстро, суетливо. Где-то играла музыка, что-то вроде гуслей, но с каким-то странным гулом, будто струны были не из металла, а из ветра.

И тут Черемыш остановился.

— Нам нужна береста. Хорошая, писчая. Для записей и домашних работ. Обычная бумага в Коловрате не используется, только береста. Я знаю, у кого лучшая.

Он свернул в узкий проход между двумя лавками. Дима протиснулся следом. Проход вывел на крошечную площадку, почти дворик, зажатый между стенами. Там стоял один-единственный прилавок, грубо сколоченный из необструганных досок. На нём аккуратными стопками лежала береста. Тонкая, светлая, гладкая, как дорогая бумага.

А за прилавком сидел... Дима не сразу понял, кто.

Сначала он увидел бороду. Длинную, до пояса, не расчёсанную, с застрявшими в ней листьями. Настоящими листьями, зелёными, живыми. Потом увидел лицо. Морщинистое, тёмное, как кора старого дуба. Глаза узкие, зелёные, глубоко посаженные. На голове вместо волос было что-то вроде мха, из которого торчала тонкая веточка с тремя листочками. Одет он был в длинный балахон, сшитый из чего-то, похожего на мешковину, но при ближайшем рассмотрении оказавшийся корой. Натуральной, настоящей древесной корой, каким-то образом мягкой и гибкой, как ткань.

Существо было высоким. Даже сидя на низком табурете, оно возвышалось над прилавком. Руки длинные, узловатые, с пальцами, которые, казалось, могли обхватить арбуз целиком.

— Леший, — шепнул Дима.

Черемыш кивнул.

— Лесьян Берёзович. Старый знакомый. Лучшая писчая береста во всей Москве. Сам деревья растит, сам кору снимает, сам выделывает. Ни одно дерево при этом не страдает, он с ними договаривается. Он вообще с деревьями разговаривает лучше, чем с людьми.

Они подошли к прилавку. Леший поднял голову и посмотрел на них. Сначала на Черемыша. Долгим, тяжёлым взглядом.

— Велимир, — сказал он. Голос был как скрип старого дерева на ветру. Низкий, медленный. Каждое слово как будто продиралось через кору. — Давно не заходил. Думал, помер.

— Жив пока, Лесьян Берёзович.

— Вижу. Рука.

— Пустяки.

— Врёшь.

Черемыш промолчал.

Леший перевёл взгляд на Диму. Зелёные глаза изучали его секунд десять, неподвижные, нечеловечески спокойные. Дима почувствовал себя так, будто его рассматривает не существо, а сам лес. Древний, старый, всё помнящий.

— Молодой, — сказал леший.

— Первый курс.

— Искра?

— Сильная.

Леший хмыкнул. Протянул длинную руку и взял со стопки пачку бересты. Но не ту, что лежала сверху. Он выбирал. Перебирал пластинки пальцами, поглаживал, подносил к уху, как будто слушал. Три пластинки отложил обратно, видимо, они не прошли его проверку. Остальные сложил в стопку и обвязал тонкой бечёвкой из лыка.

— Берёза-первогодка, — сказал он, кладя стопку на прилавок. — Молодая, гибкая. Чернила впитывает мягко, руны держит крепко. Для мальчишки самое то.

Потом достал из-под прилавка ещё кое-что.

А потом: «Но ведь птица. Золотая птица летала по гостиной. Это было. Это правда было.»

Родители старались вести себя как обычно. Мама готовила, поливала грядки, ругалась на кротов, которые рыли ходы по всему участку. Папа чинил забор, возился в гараже, смотрел футбол по вечерам. Они не говорили про школу. Почти совсем не говорили. Иногда Дима ловил мамин взгляд, долгий, задумчивый, с какой-то грустинкой на дне, и понимал, что она думает о том же, о чём и он. Но она быстро отворачивалась и спрашивала что-нибудь обычное, типа «будешь компот?» или «ты носки в стирку кинул?».

Папа пару раз начинал разговор и обрывал на полуслове. Скажет: «Дим, вот когда ты...» — и замолчит. Покашляет. Скажет: «Ладно, потом». И уйдёт в гараж.

Они берегли друг друга. Все трое. Как будто договорились без слов: давайте просто проживём это лето. Обычное, нормальное, домашнее лето. Последнее такое.

Бася вёл себя странно.

Нет, не так. Бася вёл себя очень странно.

Раньше он был просто нахальным рыжим котом. Воровал сметану, будил в семь утра, скидывал вещи со стола для развлечения. Типичное кошачье поведение, ничего сверхъестественного.

Но после визита Черемыша что-то сдвинулось.

Началось с мелочей. Дима заметил, что Бася стал смотреть на него по-другому. Не как кот на хозяина, а как... ну, сложно объяснить. Как будто он понимал. Не просто «пора кушать» или «почеши пузо», а по-настоящему понимал. Дима сидит грустный, думает про отъезд, и Бася приходит, ложится рядом, кладёт голову ему на колено и тихо-тихо мурчит. Не требовательно, не нагло, а утешительно. Как будто говорит: «Я тут. Не переживай.»

Потом Дима стал замечать другое. Бася начал реагировать на слова. Не на «кис-кис» и «кушать», это любой кот умеет. А на обычные фразы. Дима скажет: «Бась, принеси мяч», и Бася идёт, находит мяч и приносит. Не сразу, не каждый раз, но достаточно часто, чтобы это перестало быть совпадением.

Однажды вечером Дима читал список предметов из берестяного конверта (он перечитывал его раз в десятый, наверное) и вслух произнёс: «Интересно, что такое рунное письмо». Бася, лежавший на подоконнике, поднял голову и посмотрел на него таким взглядом... Дима мог поклясться, что кот хотел ответить. Хотел, но не мог. Или мог, но не считал нужным. С Басей никогда не знаешь.

Черемыш ведь сказал тогда, на пороге: «В рыжем тоже кое-что есть». Дима всё чаще думал об этих словах.

Филя при этом оставался Филей. Чёрный бублик на кресле. Спал, ел, опять спал. Иногда выходил на крыльцо, щурился на солнце, зевал во всю пасть и уходил обратно спать. Его не волновала магия, школы волшебства, судьбы мира и прочие глупости. Его волновал ужин. И чтобы никто не занимал его кресло.

Дима любил Филю за это. За то, что хоть кто-то в этом доме остался абсолютно нормальным.

А потом начались выбросы.

Первый случился в середине июля. Дима сидел во дворе под яблоней и пытался дозвониться Лёхе, лучшему другу, который уехал в лагерь. Связь не ловила. Дима злился, тыкал в экран, злился ещё больше. И телефон завис. Экран пошёл рябью, как старый телевизор, а потом вдруг стал показывать что-то странное. Не приложения, не контакты. Картинку. Лес, густой, тёмный, с огромными деревьями, между которыми мерцали огоньки. Картинка была живой. Деревья качались, огоньки двигались. Длилось это секунд пять, потом экран погас и телефон перезагрузился как ни в чём не бывало.

Дима просидел с телефоном в руках минут десять, не двигаясь. Потом тихо сказал: «Ничего себе». Бася, лежавший рядом в тени, согласно мяукнул.

Второй случай был в начале августа. Мама попросила полить грядки, и Дима тащил тяжёлую лейку от колонки к помидорам. Лейка была здоровая, литров на десять, и Дима пыхтел и ругался под нос. В какой-то момент он подумал: «Вот бы она сама летела». И лейка стала легче. Не невесомой, но заметно легче, как будто кто-то взял на себя половину веса. Дима от неожиданности остановился, и лейка тут же потяжелела обратно. Он попробовал ещё раз. Подумал, сосредоточился. Ничего. Лейка как лейка, тяжеленная.

Но он точно не придумал. Она была легче. Секунд на пять, но была.

Третий случай напугал его по-настоящему.

Это было в середине августа. Дима поздно вечером лежал в кровати и читал книжку. За окном начиналась гроза. Небо потемнело, ветер гнул яблоню, первые капли застучали по стеклу. Дима грозы не боялся, но эта была какая-то неправильная. Тяжёлая. Воздух давил на виски, и в комнате стало трудно дышать.

А потом ударила молния. Близко, где-то за полем. Грохот был такой, что дом вздрогнул. И в этот момент все вещи на столе Димы подпрыгнули. Фломастеры, кружка, учебники, планшет. Подпрыгнули сантиметров на десять и упали обратно. Кружка скатилась на пол и разбилась.

Мама прибежала на грохот. Дима сказал, что уронил кружку. Мама поворчала, собрала осколки и ушла. Дима лежал в темноте и слушал, как колотится сердце. Бася запрыгнул на кровать, лёг ему на грудь и замурчал. Тяжёлый, тёплый, живой. Сердце постепенно успокоилось.

В ту ночь Дима понял. По-настоящему, окончательно понял.

Черемыш был прав. Магия копится. Она живёт в нём, и она растёт. И если он не научится ей управлять, в следующий раз подпрыгнут не фломастеры. В следующий раз может быть что-то такое, о чём страшно думать.

Ему нужно в Коловрат.

Не потому что его уговорили. Не потому что родители решили. А потому что он сам это понял. Своей головой, своим опытом, своими подпрыгнувшими фломастерами.

Дни после этого потекли быстрее. Дима стал спокойнее. Перестал маяться и грустить. Даже начал с любопытством перечитывать список предметов из конверта, пытаясь представить, как выглядит урок стихийной магии или что делают на рунном письме. Стал больше гулять. Ходил в лес за домом, сидел на поваленной берёзе, слушал птиц и иногда, когда был уверен, что никто не видит, вытягивал руку ладонью вверх и пытался повторить то, что делал Черемыш. Огонёк не появлялся. Ни разу. Но один раз ему показалось, что воздух над ладонью чуть дрогнул. Может, показалось. А может, и нет.

Бася ходил за ним по пятам. Вообще везде. В лес, во двор, на второй этаж, обратно. Сидел рядом и наблюдал. Иногда казалось, что кот одобряет. А иногда, что переживает. Трудно сказать точно, потому что морда у Баси была устроена так, что всегда выглядела немного нахальной, даже когда он волновался.

За неделю до конца августа, вечером, Дима спустился в гостиную.

Мама с папой сидели на диване и смотрели какой-то сериал. Филя спал у мамы на коленях. Бася сидел на спинке дивана и делал вид, что тоже смотрит.

Дима сел в кресло напротив. Помолчал. Потом сказал:

— Мам, пап. Мне надо вам кое-что рассказать.

Мама взяла пульт и выключила телевизор. Папа повернулся к нему.

— Помните, я разбил кружку в грозу?

— Ну?

— Я её не ронял. Она сама упала. Все вещи на столе подпрыгнули. Сами. Из-за меня.

Мама побледнела, но ничего не сказала.

— И ещё. Лейка, которой я грядки поливал. Она стала легче, когда я об этом подумал. На несколько секунд, но стала. И телефон... он показывал лес. Живой лес, с огоньками. Я его не включал, оно само.

Он замолчал. В комнате было тихо. Филя мурчал во сне.

— Я не рассказывал, потому что не хотел вас пугать, — добавил Дима. — Но сейчас подумал, что нечестно молчать. Вы же волнуетесь. И я волнуюсь. Но теперь я... я правда хочу поехать. В Коловрат. Не потому что вы так решили, а потому что сам понял.

Он посмотрел на папу.

— Пап, ты был прав тогда. Это шанс. По-настоящему крутой шанс. Научиться тому, что никто вокруг не умеет. Я ведь волшебник. Это же... это же круто, если подумать. Просто раньше мне было страшно, а теперь не так страшно. Ну, может, немножко. Но я хочу попробовать.

Папа молчал. Потом встал, подошёл к Диме и обнял. Крепко, по-мужски, одной рукой за плечи.

— Горжусь тобой, старик, — сказал он хрипло.

Мама подошла, обняла обоих и заплакала. Но в этот раз Дима почувствовал, что слёзы не грустные. Или не только грустные. Там было ещё что-то. Гордость, наверное.

Филя, которого согнали с колен, обиженно мяукнул и ушёл на кухню.

---

Последняя неделя августа наступила.

Понедельник. Дима проснулся рано, сам, без Баси. Оделся, спустился вниз, сел у окна в гостиной. Ждал. Смотрел на дорожку от калитки до крыльца. Каждый шорох, каждый звук за забором заставлял его вздрагивать.

Никто не пришёл.

Вторник. То же самое. Дима старался не показывать, что нервничает, но мама видела. Конечно видела, мамы всегда видят. Она ничего не говорила. Просто положила ему двойную порцию за обедом и погладила по голове, когда он выходил из кухни.

Среда. Дима не выдержал и достал берестяной конверт. Перечитал приглашение в десятый, нет, в двадцатый раз. «Занятия начинаются 1 сентября». Первое сентября через пять дней. Черемыш обещал прийти на последней неделе. Неделя идёт. Где он?

На конверте не было ни адреса, ни телефона, ни даже намёка на то, как связаться со школой. Просто печать с солнцем и подпись директора. Всё.

Четверг. Дима сидел на крыльце с утра до вечера. Бася сидел рядом. Оба молчали. Оба смотрели на калитку.

Мимо прошла соседка, тётя Люда, с собакой. Проехал грузовик. Пробежали чьи-то дети. Профессор не пришёл.

Вечером папа вышел на крыльцо, сел рядом.

— Может, задержался, — сказал он. — Мало ли. Дела.

— Какие дела?

— Откуда я знаю? Волшебные, наверное.

Дима не улыбнулся.

— А если он не придёт вообще?

Папа помолчал.

— Придёт.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Это был слабый аргумент, и оба это понимали.

Пятница. Четыре дня до первого сентября. Напряжение в доме можно было резать ножом. Мама готовила. Когда мама нервничает, она готовит. К обеду на столе стояли борщ, котлеты, пирог с капустой и зачем-то два салата. Есть это всё было некому, но мама продолжала готовить, потому что руки должны быть заняты, иначе она начнёт думать, а думать сейчас было невыносимо.

Папа чинил в гараже что-то, что не нуждалось в починке. Дима слышал, как он гремит инструментами, роняет их и тихо ругается. Тоже нервничает. Просто по-своему.

Дима лежал на кровати и смотрел в потолок. Бася лежал рядом и тоже смотрел в потолок. Филя спал на стуле. Ему было всё равно. Ему всегда было всё равно.

Вечером Дима попытался уснуть и не мог. Ворочался, мял подушку, пинал одеяло. В голове крутились мысли, одна хуже другой. «Он не придёт. Это был розыгрыш. Нет никакой школы. Нет никакого Коловрата. Черемыш был сумасшедший фокусник, а мы повелись.»

Потом другая мысль, ещё хуже: «Школа есть. Но они передумали. Я им не подхожу. Искра слишком слабая. Или слишком сильная. Или ещё что-то не так.»

Бася боднул его в щёку и замурчал. Дима прижал кота к себе и наконец провалился в сон.

Суббота. Три дня до первого сентября.

Этот день начался плохо.

Точнее, он начался с кошмара.

Дима видел сон. Сначала обычный, бессмысленный, как бывает. Школьный коридор, почему-то с красными стенами, кто-то бежит, кто-то смеётся. А потом коридор исчез, и Дима оказался в темноте.

Не в комнате без света. Не на улице ночью. В настоящей темноте. Густой, тяжёлой, давящей со всех сторон. Она была живой. Дима чувствовал, как она дышит. Медленно, глубоко, с присвистом, как огромное спящее животное.

А потом в темноте открылись глаза.

Два глаза. Далеко, высоко, как два окна в чёрной стене. Не красные, не жёлтые. Белые. Мертвенно-белые, без зрачков, без радужки. Просто два белых пятна в кромешной черноте.

И голос. Даже не голос. Шёпот. Но такой, от которого хотелось закричать и проснуться. Шёпот шёл отовсюду: сверху, снизу, из-за спины, изнутри.

«Я знаю о тебе, мальчик.»

Дима хотел бежать. Ноги не двигались. Хотел закричать. Рот не открывался.

«Я уже иду.»

Белые глаза стали ближе. Темнота сгустилась. Воздух стал ледяным. Дима почувствовал, как что-то холодное коснулось его лица, его лба, как мёртвые пальцы, как...

Мокрый нос ткнулся ему в щёку.

Дима распахнул глаза и сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что было слышно. Футболка промокла от пота. Руки тряслись.

Бася сидел перед ним на подушке и внимательно смотрел прямо в глаза. Потом наклонился и снова ткнулся носом, на этот раз в нос Диме. Мокрый, холодный кошачий нос. Самая реальная вещь на свете.

— Бася, — выдохнул Дима. — Бася...

Кот муркнул. Тихо, коротко. «Я тут. Всё нормально. Проснулся. Дыши.»

Дима сел на краю кровати и потёр лицо ладонями. Сон уже уходил, рассыпался, как это бывает с кошмарами при свете дня. Но ощущение осталось. Холод на лбу. Белые глаза. И шёпот.

«Я знаю о тебе, мальчик.»

Он помотал головой. Хватит. Просто дурной сон. Нервы, ожидание, вот и приснилась ерунда. Всё.

За окном было солнечное утро. Обычное августовское утро. Птицы поют, яблоня шелестит, где-то далеко тарахтит газонокосилка.

Снизу донёсся мамин голос:

— Дима! Вставай! Блинчики!

Дима выдохнул. Блинчики. Мама. Дом. Всё на месте. Всё хорошо.

Он натянул шорты и ту самую футболку с динозавром (мама так и не выбросила, только смирилась), подхватил Басю подмышку и пошёл вниз. Бася не сопротивлялся. Обычно он терпеть не мог, когда его таскали, но сегодня позволил. Как будто понимал, что Диме нужно держать что-то тёплое и живое.

На кухне пахло блинчиками и кофе. Мама стояла у плиты в фартуке с подсолнухами, папа сидел за столом. Филя лежал на своём стуле и созерцал миску с кормом, решая, стоит ли ради неё вставать.

Дима сел на свой стул. Мама поставила перед ним тарелку. Блинчики, сметана, варенье. Как в день рождения. Как всегда.

— Ты бледный, — сказала мама, внимательно посмотрев на него. — Плохо спал?

— Нормально, — соврал Дима. — Просто жарко было ночью.

Мама не поверила. Но не стала допытываться. Только положила ему лишний блинчик.

Папа молча пил кофе и смотрел в телефон. Очки он опять оставил наверху. Щурился.

Дима откусил блинчик. Тёплый, мягкий, с малиновым вареньем. Кошмар отступил ещё на шаг. Белые глаза потускнели, шёпот стих. Тут, на этой кухне, с мамой и папой, с Басей и Филей, с блинчиками и запахом кофе, никакая темнота не могла его достать.

Он жевал и думал, что надо бы рассказать про сон Черемышу. Если тот вообще придёт. Если...

Три удара. Пауза. Два удара.

Дима замер с блинчиком во рту.

Мама замерла с лопаткой над сковородой.

Папа поднял голову от телефона.

Три удара. Пауза. Два удара.

Так стучал только один человек.

Бася спрыгнул со стула и побежал к двери. Филя открыл один глаз, оценил обстановку и закрыл обратно.

Дима посмотрел на маму. Мама посмотрела на папу. Папа посмотрел на Диму.

— Ну, — сказал папа тихо. — Кажется, пора.

Дима промолчал. Он не был согласен. То есть головой он понимал, что профессор говорит разумные вещи. Но внутри всё сжималось от мысли, что придётся уехать из этого дома, от мамы с её блинчиками, от папы, который стукается головой о потолок в его комнате, от Баси и Фили. От всего.

— Ладно, — Черемыш хлопнул себя по коленям и посмотрел на маму с папой. — Мне нужно поговорить с вами. Отдельно. Без Дмитрия. Есть вещи, которые я должен объяснить именно родителям.

Потом повернулся к Диме.

— Дмитрий, ты кажешься мне хорошим человеком. Поэтому скажу прямо: не подслушивай, пожалуйста. Договорились?

Дима кивнул. Горло сжалось. Он хотел сказать «хорошо», но не смог, поэтому просто кивнул ещё раз и поднялся с дивана.

Родители и Черемыш ушли на кухню. Дверь закрылась. Щёлкнул замок, хотя Дима точно помнил, что на кухонной двери не было никакого замка.

Он стоял в гостиной один. Бася сидел на ковре и смотрел на него, чуть наклонив голову. Филя спал.

Дима сел обратно на диван. Взял планшет. Открыл. Закрыл. Положил.

Он обещал не подслушивать. Он хороший мальчик. Мама всегда говорила, что Дима честный, и он этим гордился. Честные люди не подслушивают.

Минута прошла.

Две.

Тишина за дверью кухни была полной. Ни звука. Может, Черемыш наложил какое-нибудь заклинание? Может, там вообще ничего не слышно?

Дима встал и на цыпочках подошёл к двери.

«Я просто мимо иду, — сказал он себе. — В туалет. Мимо кухни. Случайно.»

Прижался ухом к двери.

Тишина.

Полная, ватная тишина, как будто за дверью не кухня, а пустота.

Он уже собирался отойти, когда что-то дрогнуло. Как будто невидимая стена на секунду стала тоньше. И он услышал. Обрывками, кусками, как радио с плохим сигналом.

Голос Черемыша, серьёзный, без тени улыбки:

— ...если не научится контролировать... последствия бывают тяжёлые... не хочу пугать, но вы должны знать...

Потом пропало.

Потом снова, чуть громче:

— ...были случаи... дети, которых не обучили вовремя... магия копится, как вода за плотиной... и когда прорывает...

Мамин голос, испуганный:

— ...это опасно для него?

Черемыш:

— ...именно поэтому... в Коловрате он будет под присмотром... лучшие наставники... мы за каждого ученика отвечаем головой...

Папин голос, глухой, напряжённый:

— ...а если мы откажемся?

Длинная пауза. Потом Черемыш, тихо, так что Дима еле разобрал:

— ...Сергей, я вам честно скажу... отказаться можно. Никто не заставляет. Но дар от этого не исчезнет. Он будет расти. К пятнадцати-шестнадцати годам... неконтролируемые выбросы... мебель, стёкла, это мелочи... бывает хуже... я видел...

Снова тишина. Стена снова стала толстой, непроницаемой.

Дима отшатнулся от двери.

Сердце колотилось. Ладони стали мокрыми. Он вытер их о шорты и сел на нижнюю ступеньку лестницы, обхватив колени руками.

Значит, это не просто школа. Не просто «хочешь — езжай, не хочешь — не надо». Его магия будет расти. Копиться. Как вода за плотиной. И когда-нибудь прорвёт.

Он вспомнил тот случай на горке. Что-то подхватило его в воздухе. Тогда это спасло от удара. А если в следующий раз оно не спасёт, а ударит? Не его, а кого-то рядом? Маму? Папу?

Бася подошёл и боднул его головой в коленку. Дима машинально погладил его и почувствовал, как в глазах защипало.

Не от страха. От того, что выбора, оказывается, не было. Точнее, выбор был, но только один правильный.

Прошло, наверное, минут двадцать. Может, полчаса. Дима не считал. Он сидел на ступеньке и гладил Басю, и думал. Про школу. Про магию. Про то, что он, оказывается, не обычный мальчик из обычного дома. И никогда не был обычным.

Дверь кухни открылась.

Первым вышел папа. Лицо у него было странное. Не испуганное, не радостное, а такое... решительное. Как бывает, когда он чинит что-то сложное в доме и говорит: «Ладно, разберёмся».

За ним мама. Глаза красные. Плакала. Но улыбается. Через силу, но улыбается.

Черемыш вышел последним. Увидел Диму на ступеньке и чуть прищурился. Посмотрел на него долгим взглядом. Наверное, понял, что Дима слышал. Но ничего не сказал.

Мама села рядом, обняла его одной рукой.

— Дим, — начала она и запнулась. Откашлялась. — Дим, мы с папой поговорили. И... мы думаем, что тебе нужно поехать.

— Мам...

— Подожди. Послушай. Мы не отдаём тебя насовсем. Ты будешь приезжать на каникулы. Мы будем писать. Велимир Игнатьевич сказал, что у них есть способы связи, не телефон, но что-то похожее. Мы не потеряем друг друга, слышишь?

Папа сел с другой стороны. Положил тяжёлую руку Диме на плечо.

— Старик, — сказал он тихо. — Я тебе так скажу. Если бы мне в одиннадцать лет предложили поступить в школу волшебства, я бы всё отдал. Это шанс. Настоящий. Таких не бывает два раза.

— А коты? — спросил Дима, и голос дрогнул.

— Коты будут тебя ждать, — мама прижала его крепче. — Бася и Филя никуда не денутся. И мы никуда не денемся.

Дима опустил голову. Посидел так. Потом поднял.

— Ладно, — сказал он. — Я поеду.

Мама всхлипнула и обняла его обеими руками. Папа сжал плечо сильнее.

Черемыш деликатно отвернулся и почесал Басю за ухом.

Когда обнимания закончились и мама вытерла глаза, а папа откашлялся и сделал вид, что у него просто запершило в горле, Черемыш снова сел в кресло и достал из кармана записную книжку. Маленькую, в кожаном переплёте, с закладкой из серебряной ленты.

— Значит, так, — сказал он деловым тоном. — До первого сентября у нас есть время. Но подготовиться нужно заранее. Дмитрию понадобятся вещи. Учебники, инструменты, кое-что из одежды. Всё это не продаётся в обычных магазинах, сами понимаете.

— И где это покупать? — спросил папа.

— Я помогу. Давайте договоримся так: в последнюю неделю августа я приду к вам снова. Сюда, к дому. И мы вместе с Дмитрием отправимся за покупками. Там есть место... но об этом потом. Всему своё время.

Он записал что-то в книжке, захлопнул её и убрал в карман.

— А деньги? — мама спросила осторожно. — Это всё стоит... наверное, дорого?

— Об этом не переживайте, — Черемыш махнул рукой. — У школы есть фонд для учеников. Всё необходимое будет. Никто не останется без учебников из-за денег, это не тот случай.

Мама выдохнула. Папа тоже.

И тут Черемыш посмотрел на Диму. Хитро. С тем самым прищуром, который был в начале.

— А теперь, — сказал он, — хватит серьёзных разговоров. У кого-то тут день рождения, если я правильно помню.

Он поднял руку и щёлкнул пальцами.

Из его ладони посыпались искры. Не опасные, мягкие, как светлячки. Они разлетелись по комнате, кружась, и каждая оставляла за собой тонкий золотистый след. Искры сложились в слова, висящие в воздухе:

«С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ДМИТРИЙ!»

Буквы мерцали, переливались и медленно рассыпались на сотни крошечных звёздочек, которые оседали на мебель, на ковёр, на Басину шерсть. Бася чихнул. Филя открыл оба глаза, посмотрел на звёздочки, попытался поймать одну лапой, промахнулся и снова уснул.

Мама засмеялась. По-настоящему, легко, как будто не плакала десять минут назад.

Папа покачал головой и улыбнулся.

— Ну вы даёте, Велимир Игнатьевич.

— Это так, баловство, — Черемыш подмигнул Диме. — В Коловрате ты научишься вещам посерьёзнее. Но иногда баловство тоже нужно. Для настроения.

Он поднялся с кресла, надел шляпу и протянул папе руку. Папа пожал. Потом маме. Мама, неожиданно для всех, вместо рукопожатия обняла маленького профессора. Черемыш слегка покраснел, но не отстранился.

Потом подошёл к Диме.

— Последняя неделя августа. Жди. И ничего не бойся.

Дима кивнул. Горло снова сжалось, но на этот раз не от страха.

Черемыш вышел за дверь, шагнул на крыльцо и обернулся.

— Да, забыл. Коты у вас замечательные. Особенно рыжий. В нём, между прочим, тоже кое-что есть. Но это уже другая история.

И зашагал по дорожке к калитке.

Дима стоял на пороге и смотрел ему вслед. Маленькая фигура в зелёном пальто дошла до конца улицы, свернула за угол и пропала. Не «скрылась за домом», а именно пропала. Раз, и нет.

Дима закрыл дверь.

На ковре в гостиной всё ещё мерцали маленькие золотые звёздочки. Бася сидел посреди них и умывался, похожий на рыжего кота из сказки.

А потом другой голос. Низкий, густой, совершенно не сочетающийся с тем, кого Дима увидел, когда выглянул в прихожую.

На пороге стоял человек. Маленький. Очень маленький. Может, метр тридцать, может, чуть больше. Широкий в плечах, с окладистой бородой каштанового цвета, заплетённой в короткую косичку. На нём было длинное пальто тёмно-зелёного цвета, явно не из магазина, потому что ткань переливалась как-то неправильно, будто не могла определиться с оттенком. На голове сидела шляпа, похожая на котелок, только чуть вытянутая вверх.

Он был похож на гнома. Прямо вот один в один, как в кино или в книжках. Но что-то подсказывало, что гномом он не был.

Может, дело в глазах. Глаза у него были ярко-зелёные, живые, с хитрым прищуром. Совсем человеческие.

— Добрый день, — сказал маленький человек и снял шляпу, обнажив копну густых, слегка вьющихся волос. — Меня зовут Велимир Игнатьевич Черемыш. Я профессор. Мне бы поговорить с родителями Дмитрия... — он заглянул в какую-то бумагу, которую достал из внутреннего кармана пальто, — Дмитрия Сергеевича.

Мама моргнула. Посмотрела на Диму. Посмотрела обратно на гостя.

— Это... по поводу школы? — спросила она осторожно. Видимо, решила, что речь про обычную школу, хотя какая обычная школа присылает профессоров ростом метр тридцать.

— Совершенно верно, — Черемыш расплылся в улыбке. — По поводу школы. Но не совсем обычной. Позволите войти? Разговор будет не короткий.

Мама, то ли от растерянности, то ли из вежливости, посторонилась.

Черемыш переступил порог, аккуратно вытер ноги о коврик (ботинки у него были тяжёлые, кожаные, с медными пряжками) и огляделся. Его взгляд скользнул по прихожей, задержался на вешалке, на обоях, на фотографиях в рамках на стене. На секунду он посмотрел прямо на Диму, и Дима почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страшный. Скорее... щекотный.

— А вот и Дмитрий, — сказал Черемыш мягко. — Одиннадцать лет, если не ошибаюсь? Сегодня?

— Да, — Дима кивнул, не очень понимая, что происходит.

— Замечательно. Значит, я вовремя.

Папа появился из гаража, вытирая руки тряпкой, пахнущей маслом. Увидел гостя, поднял брови, но ничего не сказал. Только переглянулся с мамой. Мама пожала плечами.

Они прошли в гостиную. Мама предложила чай, Черемыш согласился. Пока мама возилась с чайником, профессор сел в кресло, из которого пришлось согнать Филю (Филя ушёл с видом оскорблённого достоинства и лёг под стол). Бася, что удивительно, запрыгнул Черемышу на колени и замурчал. Бася никогда так не делал с чужими. Вообще никогда.

Черемыш почесал Басю за ухом, и тот замурчал ещё громче.

— Итак, — профессор принял от мамы чашку, поблагодарил кивком и посмотрел на родителей. — Я понимаю, что всё это выглядит... необычно. Маленький человек в странном пальто стучит в дверь и говорит про какую-то школу. Я бы тоже насторожился. Поэтому давайте сразу к делу.

Он отпил чаю, одобрительно хмыкнул и поставил чашку на стол.

— Ваш сын, Дмитрий, волшебник.

Тишина.

Папа посмотрел на маму. Мама посмотрела на папу. Дима посмотрел на всех по очереди и потом на Черемыша.

— В смысле? — спросил папа.

— В прямом. Дмитрий обладает магическим даром. Это врождённая способность, она передаётся покрови, иногда через поколения. Бывает, родители самые обычные люди, а ребёнок рождается с искрой. Так бывает. Не часто, но и не так редко, как вы думаете.

— Подождите, — мама села на край дивана. — Вы серьёзно сейчас?

Черемыш вздохнул. Видимо, он слышал этот вопрос часто. Очень часто.

Он протянул руку ладонью вверх. Над его ладонью вспыхнул огонёк. Не из зажигалки, не фокус. Маленький, тёплый, золотистый огонь, который завертелся на месте, превратился в крошечную птицу, облетел комнату, задел крылом абажур и растаял в воздухе, оставив после себя запах летнего луга.

Бася даже не шевельнулся. Филя из-под стола приоткрыл один глаз и снова закрыл.

Мама ахнула. Папа поставил кружку с кофе мимо стола. Кружка упала на ковёр, но никто не обратил внимания.

— Это... — начал папа.

— Магия, — закончил Черемыш. — Самая настоящая. Славянская. Древняя. Наша, родная, если хотите. Не заморская, не книжная. Та, о которой ваши прабабушки знали, но молчали.

Дима сидел с открытым ртом. Буквально. Он потом вспоминал этот момент и понимал, что выглядел, наверное, глупо, но ему было всё равно. Потому что золотая птица только что летала по его гостиной. По его обычной гостиной с обоями в цветочек и телевизором на стене.

— Я пришёл, — продолжил Черемыш, — чтобы передать приглашение.

Он достал из кармана пальто конверт. Не бумажный. Берестяной. Светлый, гладкий, с красной печатью, на которой был изображён знак, похожий на солнце с загнутыми лучами. Под знаком стояла надпись: «Коловрат. Школа Волшебства и Чародейных Наук».

— Коловрат, — повторил Черемыш, протягивая конверт Диме. — Старейшая школа магии на славянских землях. Основана, по разным источникам, то ли в девятом веке, то ли раньше. Мы сами точно не знаем, записи горели не один раз. Но школа стоит. И принимает учеников.

Дима взял конверт. Береста была тёплой на ощупь. Не как вещь, которую держали в кармане, а по-другому. Как будто живой.

Он открыл конверт и достал лист. Тоже берестяной, но тонкий, почти как бумага. Текст был написан от руки, тёмно-синими чернилами, красивым почерком с завитушками:

Уважаемый Дмитрий Сергеевич!

С радостью сообщаем, что Вы приняты в Школу Волшебства и Чародейных Наук «Коловрат» для прохождения полного курса магического обучения. Занятия начинаются 1 сентября. Список необходимых вещей и принадлежностей прилагается.

С почтением, Директор Школы — Яромир Петрович Дубровин.

— Подождите, подождите, — Дима поднял голову. — Какое обучение? Какой курс? Я... я даже не знал, что я волшебник!

— Никто не знает, пока ему не скажут, — Черемыш снова улыбнулся. — Вспомни. Бывало ли так, что происходило что-то странное? Что-то, чему ты не мог найти объяснение?

Дима задумался. И вдруг вспомнил. В прошлом году, зимой, он поскользнулся на горке и должен был упасть прямо на железный бортик. Но не упал. Как будто что-то подхватило его в воздухе и мягко поставило на ноги. Он тогда решил, что ему показалось.

А ещё раньше, во втором классе. Мальчишки дразнили его, и он разозлился, сильно разозлился, и у одного из них лопнул шнурок на ботинке. Сам по себе. Просто взял и лопнул с хлопком. Все тогда удивились, но быстро забыли.

— Было, — тихо сказал Дима.

— Конечно было, — кивнул Черемыш. — Искра даёт о себе знать. Особенно когда страшно или когда злишься. Без обучения она так и будет вырываться случайно. А в Коловрате мы научим тебя управлять ею.

— Чему конкретно? — папа наконец подобрал кружку с пола и вытер пятно от кофе. — Что там преподают?

Черемыш просиял. Видимо, этот вопрос он любил.

— Основы стихийной магии. Это огонь, вода, земля, воздух. Каждый волшебник тяготеет к чему-то своему, и мы помогаем определить, к чему именно. Травничество и зельеварение, целительские науки, это очень важная часть. Рунное письмо. Защитные чары. История магии, куда же без неё. Обращение с магическими существами. Есть ещё предметы по выбору на старших курсах, но до этого далеко.

Он загибал пальцы, перечисляя, и с каждым новым предметом его глаза загорались всё ярче.

И самое главное. Мы учим не просто колдовать. Мы учим понимать, зачем ты колдуешь. Магия без головы и без сердца — опасная штука. В Коловрате это знают хорошо.

Дима слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Восторг? Страх? Всё вместе? Он не мог разобрать. Ладони вспотели, и он вытер их о шорты.

И тут до него дошло.

— Подождите. А школа далеко?

Черемыш чуть помедлил.

— Школа расположена... скажем так, не рядом. Это закрытая территория, скрытая от обычных глаз. Ученики живут при школе в течение учебного года.

— То есть я уеду? — голос Димы дрогнул. — Из дома? Надолго?

— Учебный год, с каникулами. На зимние праздники можно вернуться домой, на летние тоже.

Дима посмотрел на маму. Мама смотрела на него, и лицо у неё было такое, как будто она одновременно хочет обнять его и заплакать.

— Я не хочу уезжать, — сказал Дима. Голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Я не хочу далеко от вас.

Повисла пауза.

Черемыш поставил чашку и посмотрел на родителей долгим, серьёзным взглядом. Без улыбки, без хитрого прищура. Совсем другим лицом.