Вместо этого он с недоумением произнес:

- Королева Психора! Что вы здесь делаете? Почему госпожа Потерянная впустила вас?

- Госпожа Потерянная считает , что я -госпожа Клервой, - огрызнулась королева. Может, госпожа Потерянная и считает себя великим лидером, но она глупа, и, как и многие глупцы, недостаточно умна, чтобы не обращать внимания на внешность... Пару недель назад она собеседовала меня в качестве нового учителя для уроков старкрафта, и даже не догадалась, что я Воитель. А теперь я прекрасно знаю, что именно ты, Бодкин, скрываешься под этой довольно жалкой маскировкой хоба, так что не трать мое время на попытки отрицать это. (Королева Психора, конечно, была не так умна, как ей казалось, и у нее сложилось впечатление, что она разговаривает с Бодкиным).

- У меня есть для тебя задание, Бодкин. Я хочу, чтобы ты принес мне ложку, волшебный меч и «Книгу заклинаний», - приказала королева Психора. - Я пыталась заполучить их, но Виш не выпускает их из виду. Но она доверяет тебе, Бодкин. Она отдаст их тебе, если ты попросишь одолжить их на минутку. Уверена, ты сможешь придумать причину, по которой тебе нужно их одолжить.

Зар молчал, думая: Что происходит????

- Почему этот нелепый мальчишка Бодкин смотрит на меня с открытым ртом? раздраженно подумала королева Психора.

Затем она заговорила очень медленно, как будто считала, что Бодкин немного заторможен.

- Виш не сдастся мне, пока у меня не будет ложки, меча и книги Заклинаний, - объяснила королева. - Как только они окажутся у меня, я смогу отвести вас с Виш в безопасное место, в Железный Опллот Воителей. Вы же знаете, что это - единственное место, где она будет в безопасности от Короля Ведьм. Если я могу проникнуть в это учебное заведение, то и Король Ведьм сможет... И твой долг как ее телохранителя - защищать ее.

Зар ничего не ответил.

Королева Психора улыбнулась, одной из своих прекрасных золотых улыбок, слаще меда.

- Если ты сделаешь то, что я хочу, я вознагражу тебя, Бодкин, - ворковала королева Психора. - Хочешь всю жизнь быть помощником телохранителя? Если ты принесешь мне ложку, книгу и меч, я никогда не скажу ей, что ты сделал это добровольно. Я скажу, что отняла их у тебя силой... и, наконец, ты будешь достоин ее, ибо я сделаю тебя рыцарем и героем моего королевства. Подумай, как огорчился бы твой отец, увидев тебя в таком нелепом одеянии, и как бы он радовался, если бы его единственный сын стал рыцарем-воином!

Нет, ты не сделаешь Бодкина рыцарем, подумал Зар. Не верь ей, Бодкин! Она лживая королева, которая не выполняет своих обещаний!

Медовая улыбка королевы Психор померкла, и за сладостью открылось жало.

- Но если ты не сделаешь так, как я хочу, это повлечет за собой наказание, - мрачно сказала королева Психора. - Я расскажу Виш, что это ТЫ предал ее... Это ТЫ послал мне весточку о том, где ты был в лесу...

- Бодкин предал нас!!! - подумал Зар. Это Бодкин виноват в том, что королева Психора устроила нам засаду в лесу!

- ...и Виш никогда больше не будет доверять тебе, Бодкин, - горестно сказала королева Психора. - Никогда больше не полюбит тебя... Конечно, у нее не и до этого было никаких шансов полюбить тебя, ведь ты всего лишь помощник телохранителя, не имеющий ни имени, ни положения, в то время как Виш - королевская особа, но все же оставалась надежда... Ты мог бы держать ее меч, полировать доспехи и делать все те вещи, которые делает помощник телохранителя... - Королева Психора немного замялась, потому что понятия не имела, в чем заключаются обязанности помощника телохранителя - они были вне ее понимания. - Но если ты пойдешь по выбранному пути, вся надежда пропадет, не говоря уже о том, что Виш попадет в лапы Короля-колдуна.

Наступило долгое, долгое молчание.

Перед комнатой, стоя на коленях у замочной скважины двери, плакал Бодкин. Он вытер слезы тыльной стороной рукава, встал и убежал.

Внутри комнаты королева ждала ответа от мальчика, которого она приняла за Бодкина.

- Я вижу, ты начинаешь приходить в себя, - удовлетворенно сказала королева Психора.

Ты начинаешь понимать, что твое недавнее неповиновение было ошибкой.

Наконец Зар ответил.

Это ты, королева Психора, совершила ошибку, - сказал Зар, почти с трудом выговаривая слова.

Настала очередь королевы Психоры удивляться.

- Прошу прощения? - сказала она.

А когда Зар достал самодельный волшебный посох Бодкина и направил его на нее, она удивилась еще больше.

Что делает этот дурацкий посох? подумал Зар. Ах да... он приклеивает вещи к другим вещам. Что ж, с этим я могу работать.

ПИУУУУ!!!

Он направил посох, и тот пригвоздил руки королевы Психоры к столу.

- Ты что, совсем спятил? - спросила королева Психора, глядя на свои руки, пытаясь оторвать их от стола и все больше злясь, когда начала понимать, что это невозможно. - Направлять магическое оружие на учителя? Использовать магическое оружие на учителе! Я доложу о вас... Вы будете исключены! Опусти посох, непослушный мальчик Бодкин!

- Ты не единственная, кто может выглядеть как кто-то другой! - рассердился Зар. - Я не Бодкин, глупая ты королева!

- О, не будь смешным! - огрызнулась королева Психора. - Конечно, ты Бодкин! Я разглядела твои нелепые маскировки за две секунды, и никакая шерсть меня не обманет. Освободите меня, или я расскажу Вишу о вашем предательстве.

- Расскажешь! - завопил Зар. – Да мне все равно! Может, я сейчас и похож на Бодкина, но на самом деле я не Бодкин! Я Зар...

Теперь настала очередь королевы Психоры уронив челюсть и уставиться на Зара с вытаращенными от изумления глазами.

- Нет... - прошептала королева Психора, - это невозможно...

- Мы взяли Интересное зелье превращения и поменялись местами, - сказал Зар.

- О боже, - прошептала королева Психора. Это невозможно...

- Я - Зар, а ТЫ, - закричал Зар, - самая злая, самая жестокая, самая лживая королева Воителей, которую я встречал за всю свою жизнь!!! Я встречал более гораздо более прямолинейных людей, чем ты! ТЫ ХИТРЕЕ, ЧЕМ СОТНЯ ЛИСИЦ! ТЫ КРИВЕЕ, ЧЕМ СПИНА УЛИТКИ С КРИВОЙ СПИНОЙ!

Только Зар мог быть таким грубым.

Королева Психора побелела как простыня.

- Ладно, - сказала королева Психора, кисло скривив губы. - Ты точно Зар, сын Энканцо.

Зар был самым грубым мальчиком, которого когда-либо встречала королева , и настоящей занозой в боку. Психора привыкла к тому, что люди ее боятся или, по крайней мере, уважают. Но в этом тринадцатилетнем мальчике она, похоже, всегда находила себе пару, и именно поэтому она была так груба с ним, когда выглядела как мадам Клервой. Но Зар оказался еще хитрее, чем она. И он был намного грубее.

- Я должен был догадаться, что эта ужасная мадам Клэрвой - ты! - рычал Зар. «МОЖЕТ, У ТЕБЯ И САМЫЙ КРАСИВЫЙ НОС В ДИКИХ ЛЕСАХ, НО КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ТЫ ГОВОРИШЬ НЕПРАВДУ, ОН СТАНОВИТСЯ ЕЩЕ ЧУТЬ БОЛЕЕ ОСТРЫМ!»

Королева задумчиво фыркнула. Конечно, это была чепуха, но она очень гордилась своим носом, который действительно был самым красивым в диком лесу, и мысль о том, что он станет острее или приобретет какую-то иную форму, кроме идеальной, была ей неприятна. Чудовищный мальчишка!

Королева Психора умела действовать по обстоятельствам. Она думала. Быстро.

- Даже если ты Зар, сын Энканцо, у тебя большие проблемы, - сказала она. Я анонимно передала твоему отцу, что ты прячешься здесь, и мои шпионы сообщают мне, что Энканцо вот-вот явится, чтобы забрать своего сына и вернуть тебя в тюрьму Горминкрёг, где тебе самое место.

Зар успокоился. Теперь он был менее зол, но очень растроен.

- Ну, здесь он меня не найдет. Мы снова убегаем, а ведь здесь мы были счастливы, - с тоской сказал он. - Виш была счастлива. Бодкин был счастлив. Я был счастлив, а ты заставляешь нас бежать…

- Счастье было лишь иллюзией, не так ли? - сказала Психора. - Это реальная жизнь, а в реальной жизни волшебники и воители никогда не могут быть друзьями. С кем ты собираешься бежать? С мальчиком Бодкиным, который уже предал тебя? Конечно он не сможет пойти с тобой... И если Виш не может доверять даже Бодкину, почему она должна доверять тебе?

- На твоем месте, королева Психора, я бы подумал о твоих собственных проблемах, - посоветовал ей Зар. - Ты прикована к этому столу. Ты не можешь дотянуться до шкафа, чтобы пристроить свою голову мадам Клервой. Так что мадам Потерянная и все остальные найдут тебя здесь, королеву воинов в учебном заведении для волшебников.

- При всей своей грозности госпожа Потерянная мягкая, - презрительно сказала Психора. Она отпустит меня.

Зар направился к двери и, едва дойдя до нее, обернулся.

- Ты ведь не собиралась делать из Бодкина рыцаря-воителя и героя своей королевы, правда, королева Психора? - спросил Зар.

- Конечно, нет! - ответила она. - У нас, Воителей, очень строгие правила на этот счет. Раз слуга - всегда слуга. Я просто сказала это, потому что иногда приходится лгать...

…Во имя высшего блага, - закончил за нее Зар.

- И Бодкин поверил мне, потому что хотел верить, - сказала королева Психора. Любовь - это слабость, Зар, сын Энканцо, и ты должен помнить об этом, если хочешь однажды стать правителем. Но с кем я говорю? Ты, как никто другой, должен это знать. Мальчик, который так хотел власти, что взял магию у ведьмы...

- Я был молод и совершил ошибку, но, возможно, я не такой, каким ты меня видишь. Ты можешь считать себя великим вождем, королева Психора, - сказал Зар, - но, как и многие другие глупцы, возможно, ты недостаточно умна, чтобы не видеть очевидного.

Только у Зара хватило бы наглости процитировать королеву Психора в ответ на слова королевы Психоры.

- Я еще не знаю, кем хочу стать, - сказал Зар. Но я точно знаю, что, чем бы это ни было, я не хочу, чтобы это было то, чем, похоже, стала ты.

Он очень тихо закрыл дверь.

И это последнее замечание заставило королеву Психору задуматься гораздо больше, чем все оскорбления.

— Благодарю, Елена Павловна, но не сегодня, — Черемыш покачал головой. — Времени в обрез. Простите, что задержался. Были обстоятельства.

Его взгляд скользнул по собственной забинтованной руке. Быстро, почти незаметно. Но Дима заметил.

— Что с рукой? — спросил он.

Черемыш посмотрел на него. Секунду помедлил, как будто решал, сколько можно сказать.

— Столкнулся кое с чем в дороге. Бывает. Ничего опасного, просто... скажем так, есть в наших лесах вещи, которые не любят, когда через них ходят. Подробнее расскажут в школе, на защитных чарах. Там целый раздел про это.

Он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. Серебристый бинт на руке мерцнул ярче, и Черемыш машинально прикрыл его полой пальто.

Дима хотел спросить ещё, но профессор уже перешёл к делу.

— Значит так. У нас примерно два часа. Этого хватит, чтобы купить всё по списку, если не будем отвлекаться. Дмитрий, одевайся. Что-нибудь удобное, в чём не жалко ходить, там бывает пыльно. И обувь нормальную, не шлёпанцы.

Дима метнулся наверх. Натянул джинсы, кроссовки, ту самую футболку с динозавром (мама крикнула снизу: «Надень нормальную!», но он уже бежал обратно). Схватил рюкзак на всякий случай. Берестяной конверт сунул во внутренний карман. Бася попытался запрыгнуть в рюкзак, Дима аккуратно вытащил его и поставил на пол.

— Не сегодня, Бась. Я вернусь.

Кот посмотрел на него тяжёлым взглядом. Не обиженным. Серьёзным. Как будто хотел сказать что-то важное, но промолчал. Потом отвернулся и ушёл на подоконник.

Дима сбежал вниз, перепрыгнув через третью скрипучую ступеньку.

На крыльце Черемыш разговаривал с родителями. Папа стоял, скрестив руки на груди, мама теребила край фартука.

— Два часа, — повторил Черемыш. — Вернёмся сюда же, к порогу. Не волнуйтесь. С ним ничего не случится, пока он со мной.

— А с вами ничего не случится? — папа кивнул на забинтованную руку.

Черемыш усмехнулся.

— Сергей Андреевич, я тридцать лет вожу детей на Берёзовый рынок. Ни одного не потерял. Рука заживёт. Это просто царапина.

Серебристый бинт мерцнул, словно не согласился со словом «царапина».

— Ну что, готов? — Черемыш повернулся к Диме.

— Готов.

— Тогда встань рядом. Вплотную. И не отпускай мою руку, пока не скажу.

Дима встал рядом. Черемыш протянул правую руку, и Дима взял её. Ладонь у профессора была сухая, тёплая и крепкая. Неожиданно крепкая для такого маленького человека.

А потом Черемыш поднял левую руку, ту самую, забинтованную, и сделал движение. Не взмах. Скорее плавный жест, как будто рисовал в воздухе невидимый круг.

И тут мама увидела.

На указательном пальце левой руки, поверх серебристого бинта, блеснуло кольцо. Широкое, золотое, с узором, похожим на переплетённые корни или ветви. В тот миг, когда Черемыш завершил жест, кольцо вспыхнуло. Ярко, горячо, так что на секунду стало больно смотреть. Золотой свет разлился от кольца по пальцам, по руке, по воздуху вокруг.

Мама ахнула.

Папа шагнул вперёд.

А Дима и Черемыш исчезли.

Просто исчезли. Были на крыльце, и нет их. Только воздух чуть качнулся, как бывает в жару над асфальтом, и запахло берёзовой корой.

Мама стояла, прижав ладонь ко рту. Папа стоял рядом. Оба смотрели на пустое крыльцо.

— Два часа, — сказал папа наконец. — Он сказал, два часа.

— Я слышала, — тихо ответила мама.

— Пойдём подождём внутри.

— Я лучше здесь постою.

— Лен.

— Серёж, я здесь постою.

Папа вздохнул и встал рядом.

---

Перемещение оказалось похожим на то, как если бы тебя засосало в гигантский пылесос. Только без звука. Мир вокруг размазался, стал полосами света, закрутился. Дима зажмурился. Желудок подскочил к горлу, потом упал обратно. В ушах зазвенело, хлопнуло, и всё кончилось.

— Можешь открыть глаза, — сказал Черемыш.

Дима открыл.

И забыл, как дышать.

Они стояли на узкой улочке, мощённой старым кирпичом. По обеим сторонам тянулись ряды. Не магазины, не торговые центры. Ряды. Прилавки под деревянными навесами, маленькие лавочки с резными вывесками, палатки из грубого полотна, раскрашенные яркими узорами. Красное, синее, золотое, зелёное. Всё пёстрое, шумное, живое.

Людей было много. Они ходили, толкались, торговались, спорили, смеялись. Но не все из них были людьми.

Справа от Димы, за прилавком с горой яблок такого размера, что каждое не поместилось бы на ладони, стояла женщина. Вроде бы обычная, в платке и сарафане. Но кожа у неё была зеленоватая, а из-под платка торчали пряди, похожие не на волосы, а на речную траву. Она перебирала яблоки длинными пальцами с перепонками и напевала что-то тихое, мелодичное, от чего яблоки на прилавке начинали едва заметно светиться.

— Русалка, — шёпотом сказал Дима.

— Речница, если быть точным, — поправил Черемыш. — Русалка это простонародное. Они не любят, когда их так называют. Запомни на будущее.

Слева от них располагалась лавочка поменьше, полутёмная, заваленная пучками трав, связками кореньев и склянками с жидкостями всех цветов. За прилавком сидело существо, при виде которого Дима остановился. Маленькое, сгорбленное, с длинным носом и мохнатыми ушами, торчащими в стороны. Глаза огромные, жёлтые, как у совы. На голове что-то вроде гнезда из мха и веточек. Существо перетирало в ступке что-то бурое и бормотало себе под нос, не обращая ни на кого внимания.

— Кикимора, — сказал Черемыш, проследив за взглядом Димы. — Болотная. Лучший травник на всём рынке. Зелья у неё отменные, но характер тяжёлый. Не пялься, обидится.

Дима отвёл глаза, хотя отводить их не хотелось вообще. Хотелось стоять и смотреть. На всё сразу.

Рынок был огромный. Улочка уходила вперёд и разветвлялась, как дерево, на десятки переулков и тупичков. Над головой между крышами лавочек были натянуты верёвки, на которых сушились какие-то травы и висели бумажные фонарики. Фонарики светились сами по себе, без огня, мягким тёплым светом, хотя на улице был ясный день.

А в небе...

Дима задрал голову и замер.

В небе над рынком летали птицы. Десятки, может, сотни. Но не обычные. Среди них были и обычные голуби, и вороны, и какие-то мелкие пёстрые пичужки, которых Дима не мог опознать. Но между ними носились другие. Бумажные самолётики. Маленькие, белые, сложенные из бумаги или бересты. Они летели целеустремлённо, как настоящие птицы, ныряли между крышами, обгоняли голубей и исчезали в переулках.

— Это почта, — объяснил Черемыш. — Голубиная и бумажная. Голуби для длинных писем, самолётики для коротких записок. Быстро, надёжно, не перехватишь. Каждый самолётик знает, кому лететь. Заколдован на адресата. Если чужой поймает, бумага станет чистой.

— Круче телеграма, — выдохнул Дима.

— Чего?

— Неважно.

Черемыш усмехнулся и двинулся вперёд, ловко лавируя между людьми и нелюдьми. Дима пошёл за ним, стараясь не отставать и одновременно пытаясь разглядеть всё вокруг. Получалось плохо. Глаза разбегались.

Вот прилавок с овощами. Но какими овощами. Морковь размером с руку, свёкла, которая переливалась изнутри багровым светом, пучки зелени, от которой шёл пар, хотя она лежала на открытом воздухе. Тыквы, огромные, оранжевые, одна из которых тихо гудела, как трансформаторная будка. Продавец, дородный мужик в вышиванке, нахваливал товар зычным басом:

— Налетай

! Репа-скороспелка, посадишь с утра, к обеду выросла! Капуста-тихоня, ни один заяц не найдёт! Чеснок-сторожевой, от любой хвори и от тёщи!

Дима хихикнул. Черемыш потянул его за рукав дальше.

— Потом поглазеешь. Сначала дело.

Они свернули в переулок, поуже и потише. Здесь лавочки стояли плотнее, вывески были скромнее, а товар серьёзнее. Над одной дверью висела табличка: «Скобяные и Рунные Принадлежности. Ерофеич и Сыновья. С 1637 года». Над другой: «Одежда для учеников. Кроим по мерке, штопаем по совести». Над третьей просто: «Книги». Без имени, без года. Просто «Книги».

— Начнём с одежды, — сказал Черемыш.

Они вошли в лавку.

Внутри было тесно и пахло льном. Вдоль стен стояли рулоны ткани, на вешалках висели мантии, рубахи, накидки. За прилавком сидела пожилая женщина с седыми волосами, собранными в высокий узел, и вязала. Спицы двигались сами, без помощи рук. Женщина просто сидела, сложив ладони на коленях, а спицы мелькали в воздухе, и клубок шерсти подпрыгивал на полу, разматываясь ровно настолько, насколько нужно.

— Здравствуй, Велимир, — сказала она, не поднимая глаз. — Новенький?

— Здравствуй, Пелагея Фоминична. Новенький. Первый курс, стандартный набор.

Пелагея наконец посмотрела на Диму. Взгляд у неё был острый, оценивающий, как у портнихи, которой не нужна мерная лента, чтобы определить размер.

— Худой, — сказала она. — Вырастет за год. Буду шить с запасом.

Она встала, подошла к Диме, обошла его кругом. Ничего не измеряла. Просто смотрела. Потом щёлкнула пальцами, и с полки слетели три рулона ткани. Тёмно-серая, белая и тёмно-красная. Ножницы поднялись с прилавка сами по себе и повисли в воздухе, ожидая команды.

— Через полчаса будет готово, — сказала Пелагея. — Зайдёте на обратном пути. И скажи мальчику, чтобы не вертелся, мне нужно запомнить фигуру.

Дима замер. Стоял, не дыша, пока ножницы в воздухе начали резать ткань сами, быстро, точно, без единой ошибки. Обрезки падали на пол и тут же сворачивались в аккуратные рулончики, будто извиняясь за беспорядок.

— Всё, можешь идти, — махнула Пелагея. — Спицы, двадцать второй ряд.

Спицы, висевшие в воздухе без дела, встрепенулись и застучали снова.

На улице Дима выдохнул.

— Она даже мерки не сняла.

— Пелагея шьёт семьдесят лет, — сказал Черемыш. — Ей не нужны мерки. Она видит. Понимает ткань, понимает тело. Лучший портной на рынке. Мантии от неё носятся по десять лет и не рвутся. Ну, если специально не рвать, конечно. А мальчишки на первом курсе умудряются рвать всё.

Он сказал это с такой интонацией, что Дима понял: Черемыш и сам когда-то рвал мантии на первом курсе.

Следующей была лавка с вывеской «Книги».

Внутри оказалось больше, чем снаружи. Намного больше. Дима переступил порог и оказался в помещении размером с небольшой спортзал, хотя снаружи лавка выглядела как чулан. Стены от пола до потолка были заставлены полками, а полки забиты книгами. Толстыми, тонкими, огромными, крошечными. В кожаных переплётах, в берестяных обложках, в холщовых чехлах. Некоторые книги лежали смирно. Другие нет. Одна толстая книга в бордовом переплёте тихо ворчала, как недовольная собака. Другая, тоненькая, в голубой обложке, пыталась улететь с полки и была привязана за корешок верёвочкой.

За прилавком никого не было. Зато на прилавке сидел кот. Огромный, серый, полосатый. Он посмотрел на Диму, потом на Черемыша, потом зевнул и спрыгнул куда-то за стеллажи.

— Кот тут вместо продавца? — спросил Дима.

— Кот тут вместо каталога, — ответил Черемыш. — Он знает, где какая книга. Эй, Тихон! Набор для первого курса Коловрата!

Из-за стеллажей донеслось утробное мяуканье. Потом шуршание. Потом на прилавок одна за другой стали прилетать книги. Не падать, а именно прилетать, мягко, аккуратно, укладываясь в ровную стопку. Пять, шесть, семь штук.

Дима прочитал корешки.

«Основы стихийной магии. Ступень первая.» Автор — Г.Д. Огнев.

«Травы, коренья и зелья. Учебник для начинающих.» Автор — П.П. Муромец.

«Рунное письмо. От азов до первого слова.» Автор не указан, только значок, похожий на молнию.

«Защитные чары. Теория и начальная практика.» Автор — Е.В. Щитова.

«История магии славянских земель. Том первый.» Авторов было трое, и фамилии были такие длинные, что Дима не стал читать.

«Магические существа. Определитель для учащихся.» С картинками, судя по толщине.

И последняя, самая тоненькая: «Кольцо и Искра. Пособие для первокурсников.»

Дима потянулся к ней.

— Что это?

— Самый важный учебник, — сказал Черемыш серьёзно. — Про кольцо. Прочитаешь до начала занятий. Обязательно.

— Про какое кольцо?

Черемыш поднял левую руку. Серебристый бинт сполз чуть выше, и Дима снова увидел золотое кольцо на указательном пальце. Узор из переплетённых ветвей. Тёплый блеск.

— У каждого волшебника есть кольцо, — сказал Черемыш. — Это проводник. Без него магия дикая, неуправляемая. Помнишь свои выбросы? Фломастеры, лейка, телефон? Это искра без кольца. Сырая сила, которая идёт куда хочет. Кольцо направляет. Фокусирует. Превращает хаос в инструмент. Ты получишь своё на первом занятии в школе.

— На указательный палец?

— Всегда на указательный. Правой или левой руки, зависит от волшебника. Школа определит.

Дима посмотрел на свои руки. Обычные руки одиннадцатилетнего мальчика. Худые, загорелые, с царапиной на костяшке от того, что неудачно залез на яблоню неделю назад. Скоро на одном из этих пальцев будет кольцо. Настоящее. Волшебное.

У него закружилась голова. Не от страха. От масштаба.

Серый кот Тихон вернулся на прилавок, сел на стопку книг и посмотрел на Диму с выражением «будешь покупать или как?». Черемыш расплатился. Не деньгами, не обычными. Он достал из кармана горсть монет, тяжёлых, тускло-серебряных, с узором. Положил на прилавок. Тихон пересчитал монеты лапой, подвинул одну обратно (сдача, видимо) и снова зевнул.

Книги сами сложились в стопку и перевязались бечёвкой. Дима сунул их в рюкзак. Рюкзак стал неожиданно лёгким. Вернее, книги в нём ничего не весили.

— Это лавка так делает, — пояснил Черемыш, заметив удивление Димы. — Товар не тяжелит покупателя, пока не принесёшь домой. Удобно. Иначе бы люди надорвались после каждого похода за учебниками.

Они вышли обратно в переулок.

— Теперь рунные принадлежности, — сказал Черемыш.

Лавка «Ерофеич и Сыновья» оказалась тёмной, прохладной и пахла металлом и чем-то кислым, вроде уксуса. За прилавком стоял молодой парень с закатанными рукавами и сажей на лбу. Видимо, один из сыновей.

Здесь купили набор для рунного письма: деревянный пенал, внутри которого лежали резцы разных размеров (Дима насчитал двенадцать штук), баночка с чёрной тушью, которая пахла грозой, и набор берестяных пластинок для практики.

— Не режь по живому дереву, — предупредил парень за прилавком. — Руны на живом дереве это уже не учёба, это уже колдовство. Наставники объяснят.

Дима кивнул, хотя не до конца понял. Потом поймёт. Времени много.

Они вышли обратно на главную улицу рынка. Народу прибавилось. Было шумно, пёстро, суетливо. Где-то играла музыка, что-то вроде гуслей, но с каким-то странным гулом, будто струны были не из металла, а из ветра.

И тут Черемыш остановился.

— Нам нужна береста. Хорошая, писчая. Для записей и домашних работ. Обычная бумага в Коловрате не используется, только береста. Я знаю, у кого лучшая.

Он свернул в узкий проход между двумя лавками. Дима протиснулся следом. Проход вывел на крошечную площадку, почти дворик, зажатый между стенами. Там стоял один-единственный прилавок, грубо сколоченный из необструганных досок. На нём аккуратными стопками лежала береста. Тонкая, светлая, гладкая, как дорогая бумага.

А за прилавком сидел... Дима не сразу понял, кто.

Сначала он увидел бороду. Длинную, до пояса, не расчёсанную, с застрявшими в ней листьями. Настоящими листьями, зелёными, живыми. Потом увидел лицо. Морщинистое, тёмное, как кора старого дуба. Глаза узкие, зелёные, глубоко посаженные. На голове вместо волос было что-то вроде мха, из которого торчала тонкая веточка с тремя листочками. Одет он был в длинный балахон, сшитый из чего-то, похожего на мешковину, но при ближайшем рассмотрении оказавшийся корой. Натуральной, настоящей древесной корой, каким-то образом мягкой и гибкой, как ткань.

Существо было высоким. Даже сидя на низком табурете, оно возвышалось над прилавком. Руки длинные, узловатые, с пальцами, которые, казалось, могли обхватить арбуз целиком.

— Леший, — шепнул Дима.

Черемыш кивнул.

— Лесьян Берёзович. Старый знакомый. Лучшая писчая береста во всей Москве. Сам деревья растит, сам кору снимает, сам выделывает. Ни одно дерево при этом не страдает, он с ними договаривается. Он вообще с деревьями разговаривает лучше, чем с людьми.

Они подошли к прилавку. Леший поднял голову и посмотрел на них. Сначала на Черемыша. Долгим, тяжёлым взглядом.

— Велимир, — сказал он. Голос был как скрип старого дерева на ветру. Низкий, медленный. Каждое слово как будто продиралось через кору. — Давно не заходил. Думал, помер.

— Жив пока, Лесьян Берёзович.

— Вижу. Рука.

— Пустяки.

— Врёшь.

Черемыш промолчал.

Леший перевёл взгляд на Диму. Зелёные глаза изучали его секунд десять, неподвижные, нечеловечески спокойные. Дима почувствовал себя так, будто его рассматривает не существо, а сам лес. Древний, старый, всё помнящий.

— Молодой, — сказал леший.

— Первый курс.

— Искра?

— Сильная.

Леший хмыкнул. Протянул длинную руку и взял со стопки пачку бересты. Но не ту, что лежала сверху. Он выбирал. Перебирал пластинки пальцами, поглаживал, подносил к уху, как будто слушал. Три пластинки отложил обратно, видимо, они не прошли его проверку. Остальные сложил в стопку и обвязал тонкой бечёвкой из лыка.

— Берёза-первогодка, — сказал он, кладя стопку на прилавок. — Молодая, гибкая. Чернила впитывает мягко, руны держит крепко. Для мальчишки самое то.

Потом достал из-под прилавка ещё кое-что.

И человеку страшно это осознавать. Страшно сомневаться в том, во что он годами вкладывал смысл: «Если я стану лучше — они изменятся». Нет. Не изменятся. И терапия не для того, чтобы вы научились терпеть то, что терпеть не нужно. Терапия дает определенную смелость увидеть: проблема не в вашем «отношении». Проблема в том, что кулак летит в лицо, что у ребенка неврологический диагноз и нужна коррекция его поведения при помощи специалистов. Что бутылка важнее вас. Что родственники не родственники, а токсичные мудаки.

И если вы пришли за волшебством — вы пришли не ко мне. Я работаю с реальностью. Даже когда она бьёт ниже пояса.

Пост не рекомендован к прочтению людям, для которых:

- а чо такого-то пивасик каждый вечер норма же, все так живут.

- Бох терпел и нам велел.

- рожУ-ка второго или третьего, авось одумаеца и бухать/торчать перестанет.

дабы не задеть их светлые чувства. Шутка)

Фокусник – плохое слово. Оно напоминает о человек в цилиндре и черном плаще, который с натугой вытаскивает из воздуха монетки на детском празднике. Куда лучше звучит  слово «иллюзионист». Повелитель иллюзий, способный показать все, что захочет, пройти сквозь стену, взлететь, вынуть живого тигра прямо из воздуха. Фокусник дурит людей, а иллюзионист создает для них новую  реальность.  Да и сама реальность разве не одна большая иллюзия? Люди видят то, что хотят увидеть. И шоу начинается! Шоу Зервана Дайсони.

Его имя собрало в зале всех любителей высококлассного обмана, мечтающих стать его жертвой. Эти люди не шуршали бумажными кульками и не булькали стаканами с газировкой, не разговаривали. Они ждали, когда Мастер Иллюзий появится на сцене. И его появление должно быть эффектным.

В этом суть – в эффектности! Эхнэя первой появится на сцене.  Едва ли родители назовут своих детей Зерваном и Эхнэей, но эффектному шоу нужны яркие имена, и именно эти украшали афиши представления.

Платье из сверкающих полосок ткани, расходящихся при каждом движении, едва прикрывало совершенное тело. Походка, больше похожая на танец, завораживала, а рокот музыки и блеск огней отправляли зрителей в плавание по волнам легкого транса. Эхнэя не делала трюков на сцене, и даже не отвлекала внимание от иллюзиониста, пока трюки делал он. Ее роль – роль яркой обертки, которая привлекает внимание, интригует и завораживает, до тех пор пока не будет сорвана и отброшена в сторону, ради того, что лежит в коробке с подарком.

Музыка смолкла,  и браслеты на руках Эхнэи громко звякнули, когда она вскинула руки на последней ноте оркестра. Только эти руки на потемневшей сцене оставались освещены лучами прожекторов, и облако тумана растеклось между ними.

Браслеты издали новый звон в тишине, когда Эхнэя развела руки, и облако потянулось за ними. Оно росло, наполняло сцену, обретало форуму. Еще один звон, слышный в самом дальнем ряду зала, еще взмах, и туман исчез. Вместо него на сцене стоял большой стеклянный шар.

В таких шарах обычно прячется крохотный домик, а если потрясти шар, то начинается снег. Этот отличался от своих заурядных собратьев и размерам, и содержимым. В нем не было снега и маленького домика. Мастер Иллюзий, Зерван Дайсони, сидел в центре шара. Обернутый в оранжевую ткань, как тибетский лама, в позе лотоса, он опирался только на воздух.

Время шло.

Зал ждал.

Зерван открыл глаза, и их красный отблеск заставил зрителей вздрогнуть. Он поднялся, все так же опираясь на воздух, шагнул вперед и прошел сквозь стенку шара.  Пока иллюзионист шагал по невидимой лестнице, его оранжевый наряд сменился на джинсы и белую рубашку.

Зал молчал, когда он коснулся сцены. Зал молчал, когда он повел рукой и шар из литого стекла поднялся вверх.  Он начал вращаться, и крутился все быстрее, с гулом разрывая воздух. Этот гул оставался единственным звуком в зале, пока новый взмах ладони не сорвал его с места. Шар метнулся в зрительный зал, и гул сменился воплями. Шар лопнул, как мыльный пузырь, и исчез. Оркестр выдал новый музыкальный залп, но его почти не было слышно. Крики, вопли и аплодисменты звучали куда громче.

Эффектное появление удалось, и теперь Зерван Дайсони мог начать выступление. Трюк с шаром – лишь легкая разминка перед всеми чудесами этого вечера.  И пока шоу продолжается, каждый в зале будет верить, что эти чудеса – настоящие. Но что значит слово «настоящее» в мире, сотканном из иллюзий?

***

Зерван блаженно растянулся в кресле, в своей гримерке, увешанной плакатами великих мастеров прошлого. Гудини, гений побегов и освобождений. Робер-Уден, которого называли отцом иллюзий. Хасан аль Азре, великий мастер, погибший прямо на сцене. Собратья и предшественники, своими трудами проложившие путь ему, как лучшему из них.

Зерван наслаждался своим миром иллюзий куда больше, чем его зрители. К тому же им приходилось платить за право увидеть иллюзию, а он на  этом еще и богател! Разве жизнь не прекрасна? А холодное белое вино делает ее еще лучше, и отлично освежает после выступлений. Выступления упоительны и прекрасны! Но утомительны.

-Я давно наблюдаю за тобой, Зерван.

Голос  Эхнэи выдернул его из глубин собственных мыслей. Со своим бокалом она сидела напротив, все еще в скудном сценическом платье. Платье скорее открывало тело для обзора, чем прятало его, и Зерван охотно пользовался еще одним бонусом своего положения – видом на безупречные ноги, перекрещенные в лодыжках.

-За мной все наблюдают! В этом суть представления, разве нет? Люди готовы платить, что бы понаблюдать за мной.

-Я не о том. Я соучастник всех твоих номеров. Это я устраиваю эффектные появления,  ловлю попугаев, которые ты достаешь из воздуха, и все такое.

-Интересно, ты сказала: «Соучастник»,  как будто речь о преступлении. Тебе налить еще?  - Зерван поднял бутылку. – Нет? А я себе налью. Знаешь, вино так бодрит после выступления.

-Не отвлекай меня! – Эхнэя гневно  взмахнула  своим бокалом. Несколько капель прыгнули через край  и упали на платье.

-Погоди! – Зерван поднялся и накрыл влажные пятна ладонью. Он поцеловал помощницу в плотно стиснутые губы и убрал руку. Мокрые пятна исчезли.

-Вот! – она  оставила бокал в сторону. – Вот я про это как раз. Я участвуют во всех номерах, и понятия не имею, как ты это делаешь! Вот сейчас, как ты это сделал? Почему я не знаю ничего?

-Потому что я иллюзионист. Помнишь? А иллюзионист не раскрывает своих секретов. Это вам не какой-то там шпионаж – это фокусы!  Тут надо уметь хранить секреты. Но я тебе один открою.

Зерван нагнулся к самому ее уху и прошептал:

-Ткань платья не впитывает воду. А в моей ладони – салфетка. В нее все впиталось, и никаких следов.

Он снова взял бокал.

-Видишь –  теперь в руке нет салфетки. Пока я тебе про нее рассказывал, я ее просто спрятал в карман.

Отличное объяснение, которое устроило бы почти кого угодно. Почти – но не Эхнэю. Она слишком хорошо знала его, видела слишком много выступлений и уже начала задавать вопросы. Она хочет знать секреты,  и будет снова спрашивать, будет выведывать и подсматривать.

Каждая из них однажды начинает задавать вопросы. И когда вопросов становится слишком много, когда на них начинают появляться ответы, приходится менять помощниц. Эхнэя  была отличной ассистенткой и на сцене смотрелась божественно! Но продержалась меньше других. Ее будет не хватать! Не хватать ему. А больше никто ее не хватится.

-Так что это просто фокус, иллюзия! – закончил он свою речь из глубины кресла, снова обнявшего его тело.

-Это не просто фокус! А ткань как раз обычная, все она впитывает! Смотри!

Эхнэя плеснула вином на платье, и мокрое пятно расползлось по ткани.

-Видишь? Оно промокает. Хватит мне врать!

Она рывком встала, дернула застежку, и платье  упало на пол. Не стоило переоценивать такой жест, ей просто нужно переодеться. Сменить наряд, и сменить гнев на милость. Она швырнула платье в лицо Зервану.

-Это просто платье, а ты не просто трюкач! И ты мог бы ... Мог бы ... Да ты до хрена чего мог бы, если бы не сидел в этом кресле! Столько можно сделать, а ты просто сидишь, и напиваешься!

Не стоило произносить гневные речи, прикрывая тело только прозрачными трусиками. Какой мужчина сможет прислушаться к словам в такой момент?

-Выпей и ты со мной! За твою красоту! За наш общий успех! – Зерван поднял бокал, и Эхнэя возмущенно фыркнула. Она не сказала больше ни слова, пока одевалась в повседневное, уходила, и  так гневно хлопнула дверью, как только могла.

-А я и так много чего добился!  - чуть обижено сообщил  Зерван закрытой двери. – Меня все знают, меня все любят, я сижу в кресле  и пью вино по восемь тысяч за бутылку, как компот. Разве этого мало?

Бокал опустел. Он поставил его на стол и провел пальцем по стеклянной стенке. Он не на сцене, тут не нужны никакие эффектные появления, так что не было ни музыки, ни вспышек света. Только облачко тумана, которое почти всегда идет впереди его иллюзий. Бокал снова наполнился вином и Зерван сделал глоток. Что может сравниться с этим прекрасным напитком? Разве что красота Эхнэи в ярости, чем он уже полюбовался,  и вкус спелой клубники, блюдце которой теперь висело в воздухе рядом с его креслом.

***

-Так, все собрались и не тупим! Танцевальная группа – вы не в ритме. Вы должно четко следовать за музыкой, никаких отвлечений.  Еще раз, с начала!

Танцоры вяло забормотали. Зерван на репетиции совсем не проходил на Зервана, потягивающего вино в гримерке. Шоу превыше всего и никому не позволено отступать от его правил. И если танцоры должны пройти по сцене сотню раз подряд, они пройдут.

-Еще раз, все на исходную!

Танцоры все еще бормотали,  и Зерван разобрал что-то вроде: «Да сколько можно-то!» и «Вот же мудак!», но никто не скажет ничего вслух, прямо и громко.  Пока он платит им впятеро больше, чем кто угодно другой, им придется четко следовать сценарию шоу.

Фигуры танцоров заполонили сцену, и огни отражались от их одежд, словно живой огонь танцевал перед пока еще пустым залом. В центре этого огня Мастер Иллюзий поднимался в воздух. Никто не смог бы ответить, как он это делает. Ни один танцор не смел отвлечься от своего выступления, что бы просмотреть вверх и  разглядеть проволоку, на которой он висит. Там должна быть проволока, это единственное разумное объяснение! Все фокусники так делают, полет – совсем не сложный трюк! В отличие от исчезающего фонтана.

Зерван  протянул руки перед собой, и из центра его ладоней забил родник. Он становился сильнее, рос, и превратился в фонтан. Когда иллюзионист развел руки в стороны, два потока воды блеснули в лучах прожекторов. Вода взлетала к потолку и падала вниз, но исчезала, не касаясь танцоров. Ни одна капля не упала на сцену.

Во всяком случае, так должно быть. Исчезающий фонтан оживет, оторвется от ладоней иллюзиониста, промчится над зрительным залом. Он превратится в дождь, и сменится снегом. Снег упадет в зал и растает, не составляя следов. Новое шоу, полностью  построенное на погоде, будет прекрасным! Если пройдет, как задумано.

Зерван дернулся в воздухе. Вскрикнул. И упал под ноги танцорам. Потоки воды обрушились на сцену и танцоры завопили. Ледяная вода смывала сценический грим, портила костюмы и сбивала с ног. Музыка умолкла.

-Ладно, перерыв три часа! – Зерван подал голос прямо с пола, где лежал в луже воды.

-Я пока устраню технически пробелы. Эхнэя, мне надо с тобой серьезно поговорить.

За кулисы он ушел, оставляя потоки воды за спиной. Три часа спустя сцена будет сухой и идеально чистой, как и его костюм, и те, кто спросят: «Как он это сделал?» не найдут ответа. Они не знают,  где его искать. Но знает Эхнэя. И это становится проблемой.

-Ты вмешалась. Я почувствовал, ты вмешалась, и я навернулся с двух метров.

-Как бы я могла вмешаться? – Эхнэя изумленно захлопала ресницами. - Я даже не знаю, как ты это все делаешь, откуда вся эта вода берется.

-Ты вмешалась! – Зерван повысил голос. – Больше так не делай. И хватит играть со мной! Играть – это моя работа. Хватит увиливаний. Ты отлично знаешь, откуда вода. Давно все поняла.

Последние слова он произнес стоя уже в сухой одежде.

-Ты испортила мне номер. Ладно еще, что на репетиции! Я сразу ощутил, что это ты вмешиваешься. И уже не первый раз!

Первый раз чужую волю он заметил две недели назад, когда доставал попугаев из обруча. Обруч появлялся в его руке из пустоты, как и все остальное. Зерван  взмахивал им, проводил сквозь воздух, и на той стороне обруча вспыхивал образ джунглей. Ревели слоны, текла река, и яркий попугай вылетал из него, делал круг над залом, и садился на плечо иллюзиониста.

Так было обычно. Но две недели назад попугай спикировал  в зрительный зал и исчез, немного не дотянув до полного падения.

Второй раз чужая воля вошла в его выступление позавчера.  Зерван ловил руками пулю. Это  старый трюк, и каждому понятно, что пулю фокусник прячет в руке, а патрон в пистолете незаметно подменяет на холостой. Но нельзя стать великим, если повторять то, что делают другие, и Зерван не подменял патрон. Настоящая пуля летела к нему и замирала в воздухе, откуда он ее и доставал.

В этот раз пуля не зависла. Она пробила его грудь, и он упал, заливая кровью сцену. А потом поднялся в воздух, торжественно воскрес, и решил использовать этот ход на  других концертах. Пуля не убила его, но смерть – просто еще одна иллюзия. Пуля не подчинилась  – вот что страшно.  Чужая воля нарастала, и он уже знал, чья это воля.

-Ты испортила номер. И вот только что чуть-чуть не убила меня на представлении с пулей. Я же чувствую, что это ты! Зачем? И как?

-А ты думал, можно вечно мозолить мне глаза своими трюками, и я не пойму, что к чему? Не научусь? Я столько лет с тобой, было время понаблюдать и перенять опыт. И никакие это не иллюзии!

Она протянула руку и на ладони зажглась сверкающая точка, как на руке Зервана появлялся родник. Точка  росла и разгоралась в пламя. Оно поднялось, вздрогнуло, охватило руку. Эхнэя вскрикнула и замахала рукой. Пламя погасло.

-Так себе номер! – прокомментировал Зерван. – Навыка нет, и контролю ты еще не научилась. На оттачивание мастерства уйдут годы, причем годы в беспробудной самодисциплине! Я больше двадцати лет провел...

-В Тибете! – перебила его Эхнэя. - Занятый медитациями по пятнадцать часов в сутки. Знаю, слышала твои байки.

-В Непале!  - поправил Зерван. – Провел в Непале.  И ты не права – все это именно иллюзии. Все иллюзии! Нет никакой реальности, то, что ты так называешь, а есть иллюзия. Знаешь, как буддисты говорят:  форма есть пустота, и пустота есть форма. Ты видишь, слышишь, осязаешь, но все это – майя, иллюзия! Вся реальность – иллюзия. А я иллюзионист.

-Ты идиот! – крикнула Эхнэя ему в лицо. - Ты же можешь менять реальность, как угодно!

-Это не реальность. – Зерван заговорил медленно и громко, как будто втолковывал что-то слабоумному ребенку. - Это все иллюзии. Я, ты, это место, мир вокруг, все – просто иллюзии.

-А это иллюзия?  - крик Эхнэи взметнулся к потолку, как пламя, недавно горящее на ее ладонях.

Она вздохнула глубоко, скривилась от  напряжения, и облако тумана возникло перед ней. Оно сгущалось, обретало форму. Тело, мощные лапы, висящий хвост. И острые оскаленные зубы. Огромный волк стоял перед ней и скалился на иллюзиониста.

-Не плохо. Но ты зря напрягаешься. Ты пытаешься лепить реальность, а надо расслабиться и понять, что реальности не существует. Все вокруг только иллюзия.

Волк прижался к полу и оскалился. Он шагнул вперед и Зерван отдернул ногу. Эхнэя засмеялась.

-А если все иллюзия, то что ж ты ногу-то убрал? Неужто, страшно?  Волк мой, он не твоя иллюзия, а моя! Я его создала! Тебе с ним не справиться, не убрать его. Ты не можешь управлять чужими иллюзиями, не ты создал волка, он тебе не подчинится. Он мой! А ты идиот. Катаешься со своими концертами, винишко попиваешь. Тварь убогая! Это все, что ты смог придумать?

-А есть еще варианты?

-Есть! Ты можешь создать золото. Бриллианты. Деньги. Можешь сделать себе армию. Или создать дракона и спалить город.

-Зачем бы мне это делать? – удивился Зерван. – Мне этот город понравился.

-Заткнись! Не беси меня. Ты убогий и ограниченный идиот. Ты можешь... Да все, что угодно! Хоть миром править. Ты почти бог! А тратишь себя на дебильные фокусы!

-А разве сам бог – не такая же иллюзия, как и все прочее?  - ответил Зерван, и чуть печали прокралось в его спокойный голос.  –  Весь мир – просто иллюзия. И у меня есть веская причина, что бы показывать фокусы, а не завоевывать мир. Знаешь, как говорят, что у каждого свой путь?

-Заткнись! Я поняла, как ты это делаешь. И я не буду прозябать на твоих тупых концертах, хватит с меня. Я хочу все и сразу! Взять его!

Волк отлично понял команду. Его тело сжалось пружиной,  и клыки, белоснежные, слишком идеальные для настоящего волка, разошлись в сторону,  на пути к горлу Зервана. Зверь взлетел, как серая молния и приземлился на колени иллюзиониста.

-Мяууу! – сказал он, и свернулся в пушистый комок.

-Ты не поняла суть! – Зерван погладил котенка на коленях и тот замурлыкал. – Твой волк – все равно моя иллюзия. И я все равно им управляю, а кошки мне нравятся больше, чем волки.  И не трудись создавать что-то еще!

Он махнул рукой, и новое облако тумана под ногами Эхнэи рассыпалось.

-Ты права, спору нет, нельзя управлять чужими иллюзиями. Вот только  все иллюзии, созданные моими иллюзиями, тоже, по сути, мои, и я могу ими управлять. А ты уволена.

Эхнэя кричала что-то, но звука уже не было. А за ним не стало и ее тела. Оно становилось прозрачным, исчезало, и растаяло в воздухе, как туман.

Она была прекрасной ассистенткой! Но продержалась совсем не долго. Рано или поздно все они решают, что могут копировать мастера и творить какое-то безумие в этом и так слишком беспокойном мире. Придется опять создавать новую помощницу. И в этот раз имечко ей надо придумать попроще.

-У каждого свой путь. – Зерван закончил, наконец, мысль, прерванную нападением волка. - И мой путь – показывать фокусы. И на то есть веская причина: править миром  хлопотно и скучно, а показывать фокусы весело, и мне это нравится. Так что никаких драконов, и сожженные города тоже отменяются. Вот так вот!

Он посадил котенка на пол. Пожалуй, новую ассистентку стоит сделать блондинкой. А лучше даже сотворить двух близняшек, это можно будет отлично обыграть  на следующем представлении. Новый сценарий уже крутился в голове. Шоу всегда должно продолжаться!

Алексей Игнатов https://author.today/u/ignatovbooks