И произошло чудо. Или проклятие.
Едва застегнув фибулу на груди, Весняна изменилась. Сутулость прачки, привыкшей гнуться над рекой, исчезла. Спина выпрямилась. Подбородок вздернулся. Она провела ладонью по бедру, чувствуя под пальцами не дерюгу, а гладкий, царственный ворс.
В ее глазах, отразивших огонек свечи, исчез страх затравленного зверя. Там зажегся холодный блеск хозяйки.
Ярослава же натянула на себя платье подруги.
Грубая, колючая шерсть поневы тут же впилась в ноги, кусая нежную кожу. От рубахи несло застарелым, кислым потом, речной тиной и дешевым луком. Этот запах, въевшийся в волокна, казалось, душил.
Яра сразу стала меньше. Серее. Незаметнее. Она превратилась в пыль под ногами, в ту самую "голь", на которую не смотрят бояре.
— Вот, — Ярослава протянула Весняне тяжелый кожаный кошель. — Сбережения матери. Тут гривны, серебряные кольца, немного византийских монет. Хватит, чтобы подкупить слуг или... прожить, если что пойдет не так.
Весняна выхватила мешочек хищным, резким движением. Взвесила на руке, довольно хмыкнув.
— И гребень, — Яра положила на стол костяной гребень с резными птицами. — Он заговорен на женскую долю. Мама говорила...
— Оставь там, — перебила Весняна, не глядя на нее.
Она уже сидела у медного зеркала. Дрожащими от жадности руками она примеряла массивные височные кольца с бирюзой. Она смотрела на свое отражение и не верила. Из мутной меди на нее глядела боярыня. Красивая. Властная.
"Это я, — читалось в её взгляде. — Это моё место по праву".
Ярослава стояла у двери, чувствуя себя лишней в собственной комнате. Между ними выросла стена — толщиной в кошелек золота и сословие.
— Весняна... — тихо позвала она.
Та даже не обернулась. Она была занята — поправляла складку на рукаве.
— Иди уже, — бросила она через плечо. Голос ее стал чужим. В нем звенел металл. — Чего стоишь? Стражник проснется. Вали отсюда. И дверь прикрой плотнее, дует.
Ни "спасибо". Ни "прощай". Ни объятия напоследок. Для Весняны подруга детства умерла в ту секунду, как отдала платье. Осталась только соперница, тень, от которой нужно избавиться.
В этой комнате теперь была только одна Ярослава Мстиславна. И это была не та, что стояла у порога в лохмотьях.
Яра стиснула зубы, глотая горький ком обиды. Она нашарила рукой на поясе ножны. Маленький кинжал с потертой рукоятью. Единственное, что она не отдала. Холодная сталь прикоснулась к бедру сквозь грубую ткань, и это придало сил.
— Прощай, — шепнула она спине той, кто украла её жизнь (или спасла её — Яра уже не знала).
Она вышла в темный коридор.
Влас спал все так же крепко, пуская слюну на бороду. Яра прошла мимо него на цыпочках, затаив дыхание. Сердце колотилось о ребра, как птица в силках. Только бы не скрипнула половица. Только бы он не открыл глаза и не схватил «нищенку», что шныряет по господскому дому.
Заднее крыльцо встретило ее сырым ветром. Яра, ежась от холода, просочилась сквозь тени хозяйственного двора к дыре в частоколе, которую знала с детства. Псы, чуя знакомый запах (пусть и смешанный с запахом нищеты), лениво тявкнули, но не залаяли.
За забором, на тракте, темнели силуэты груженых телег.
Купец Твердило, мужик кряжистый, с бородой лопатой и глазами-буравчиками, проверял упряжь. Увидев фигуру в лохмотьях, он потянулся к дубинке.
— Твердило, — негромко окликнула Яра. — Это я. Мы договаривались.
Купец опустил руку. Он подошел ближе, светя фонарем ей в лицо.
— Ишь ты, — крякнул он, оглядывая ее с головы до пят. — Была пава, стала ворона. Голь перекатная, да и только. Хорошо замаскировалась, бояры...
— Цыц! — шикнула Яра. — Нет больше боярышни. Марья я теперь. Сирота.
— Ну, Марья так Марья, — Твердило усмехнулся в бороду, пряча в кошель вторую половину обещанной платы, которую Яра ему сунула. — Деньги не пахнут, а одежда — дело наживное. Только вот глаза твои...
— Взгляд-то не спрячешь. Смотришь как волчонок, а не как холопка. Спрячь глаза, девка. Беда от них будет.
Он сплюнул под колесо и кивнул на крайнюю телегу, груженую мешками с зерном.
— Лезь под рогожу. Там сухо. И сиди тихо, как мышь под веником, пока от города верст на десять не отъедем. Лешие с тобой, да чтоб нам дорогу не спутали.
Яра, цепляясь сбитыми ногтями за борт, вскарабкалась на воз. От мешков пахло пылью и зерном, от рогожи — дегтем. Она зарылась в солому, натянув грубую дерюгу на голову.
Вскоре послышался окрик возничего, свист кнута, и телега, скрипнув осями, качнулась.
Ярослава лежала в темноте, сжавшись в комок. Колеса мерно стучали по грязи. Каждый оборот колеса уносил ее все дальше от родного дома, от умирающего отца, от брата-предателя, от шелковых перин.
В кармане не было ни гроша. На ней была чужая, вонючая одежда. Впереди была неизвестность.
Страх ледяной рукой сжал сердце, но следом пришло другое чувство. Странное. Пьянящее.
Сквозь щель в рогоже она видела кусочек ночного неба.
И она была абсолютно, бесконечно одна.
Свобода пахла не ветром и луговыми травами, как мечталось в душном тереме. Свобода пахла мокрой псиной, конским потом и прогорклым дегтем.
Караван купца Твердилы полз уже пятый день. И с каждым днем этот путь все больше напоминал пытку. Осенняя распутица превратила тракт в жирную, чавкающую трясину, которая жадно хватала колеса телег, не желая отпускать добычу. Лошади хрипели, выкатывая налитые кровью глаза, возницы орали матом, хлеща несчастных животных, а небо, серое и низкое, равнодушно сыпало мелкой, промозглой моросью.
Ярослава — теперь для всех Марья — шла рядом с телегой, держась рукой за скользкий борт.
Сапоги Весняны, грубые, стоптанные набок, оказались велики и жесткие, как деревянные колодки. Ступни горели огнем. Каждый шаг отдавался болью: стертая кожа на пятках лопнула, портянки пропитались сукровицей и грязью, присохнув к ранам.
Твердило, сидевший на передке первой телеги, закутанный в медвежью шубу, был скуп не только на слова, но и на жизнь.
— Жрать в Киеве будете! — рыкал он на привале. — А здесь нечего брюхо набивать, лошадям тяжелее идти!
На обед выдавали сухари — черствые, каменные куски черного хлеба, о которые можно было сломать зубы. Их приходилось долго размачивать в воде, чтобы проглотить. Вода была под стать еде: ее черпали из бочек, набранных еще в прошлой деревне. Она застоялась, пахла тиной и затхлостью, на поверхности плавали какие-то щепки. Пить эту жижу Ярославе, привыкшей к ключевой воде из серебряного ковша, было мучительно. Но жажда не знает гордости. Она пила, закрыв глаза и зажимая нос, стараясь не думать, что плавает на дне бочки.
Яра поняла: она здесь — ничто. Даже не служанка. Лишний рот, заплативший за то, чтобы молча страдать. Она стала "мясом", которое везут на рынок жизни.
Вечером пятого дня караван встал на ночевку у кромки темного ельника. Яра сидела у колеса, пытаясь размотать присохшую к ноге тряпку, и закусывала губу, чтобы не взвыть.
К ней прибился Ждан. Из всей охраны — сборища угрюмых, битых жизнью мужиков, смотревших на "Марью" сальными взглядами, — он один был другим.
Молодой, не старше двадцати. Лицо конопатое, открытое, нос картошкой, а в глазах цвета летней травы прыгали веселые бесята. Он еще не успел огрубеть, не успел напитаться дорожной злостью.
Яра подняла голову. Ждан протягивал ей яблоко.
Маленькое, сморщенное, с коричневым бочком, оно, казалось, вобрало в себя все тепло ушедшего лета.
— С родительского сада припас, — улыбнулся парень, и щербинка между передними зубами сделала его похожим на ребенка. — Мамка в дорогу сунула. Бери, Марья. А то ты на призрака похожа. Того и гляди ветром сдует.
Ярослава взяла яблоко грязными, дрожащими пальцами. Поднесла к лицу. Сквозь запах навоза и мокрых овчин пробился тонкий, нежный аромат антоновки. Запах дома. Запах той жизни, которой больше нет.
Она вгрызлась в мякоть жадно, хищно. Кислый сок брызнул на язык, и от этой сладости у неё свело скулы.
Ждан присел рядом на корточки, поправляя пояс с топором.
— Чего такая смурная-то? Все молчишь да молчишь. Али обидел кто?
Яра прожевала кусок, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку.
— Боюсь, — честно сказала она. Голос был хриплым от долгого молчания. — Страшно здесь. Лес... темный. Люди... злые.
Ждан рассмеялся, звонко хлопнув себя по колену.
— Тю! Не боись, Марья! Мы с парнями лихие, мы тут каждую кочку знаем. Со мной не пропадешь! Топор у меня острый, рука крепкая.
Он выпятил грудь, красуясь.
— Вот доедем до Киева, там красота! Церкви златоверхие, Днепр широкий — конца-края не видать! Терема каменные, торг шумный. Там жизнь другая, веселая. Я там уже два раза был. Может, наймусь в гридни к князю. Куплю себе кафтан красный, сапоги сафьяновые...
Он болтал без умолку, рисуя в воздухе руками картины их будущей прекрасной жизни. А Ярослава доела яблоко, до самого черенка, и смотрела на него.
Смотрела не в веселые глаза, а ниже.
Она была тонкой, мальчишеской. Ворот грубой рубахи был расстегнут, и в ямке между ключицами беззащитно билась жилка. Тук-тук. Тук-тук.
И вдруг в голове Яры, словно червь в том яблоке, шевельнулась странная, страшная мысль.
«Какой он мягкий. Какой хрупкий. Один удар — и всё. Хрустнет, как сухая ветка».
Её пальцы непроизвольно сжались, словно сжимая невидимую рукоять.
Ей стало жутко от самой себя. Откуда это? Раньше она бы умилилась его доброте. А теперь... теперь она смотрела на своего защитника и видела не парня, а ходячий кусок плоти, который слишком легко повредить.
— ... а девки там, говорят, песни поют так, что заслушаешься! — продолжал щебетать Ждан, не замечая её взгляда.
— Спасибо за яблоко, — оборвала его Яра, отводя глаза. — Спать пора, Ждан.
Она отвернулась к телеге, натянув рогожу на голову, чтобы он не увидел того холодного, оценочного выражения, что застыло в её серых глазах.
Доброта в этом лесу казалась ей теперь не даром, а слабостью. Непростительной слабостью.
Утро не принесло рассвета. Мир просто посерел, растворившись в густом, липком тумане. Это был не легкий речной пар, а настоящая белая стена, плотная, как скисшее молоко. Она глушила звуки, искажала расстояния. Даже уши лошадей, запряженных в первую телегу, казались размытыми тенями.
Караван едва полз. Твердило, сидевший на облучке, нервничал, поминутно оглядываясь, но жадность гнала его вперед — купец не хотел терять ни часа.
— Шевелись, клячи! — прикрикнул возница, ленивый мужик по имени Прохор. — Чего встали?
Ответом ему стал не стук копыт, а влажный, хлюпающий звук. Чвяк.
Словно мясник с размаху разрубил кусок сырого мяса на колоде.
Прохор даже не вскрикнул. Его голова мотнулась назад, и там, где секунду назад было лицо — курносое, с сонными глазами, — вдруг расцвела страшная, черно-красная дыра.
Тяжелый боевой топор, вылетевший из молочной белизны, вошел прямо в переносицу, расколов череп, как глиняный горшок. Возница мешком повалился под колеса, и только тогда из тумана раздался свист.
Никто не кричал "Сдавайся!". "Лихие люди" — лесные разбойники, что живут грабежом, — слов на ветер не бросали. Они сразу пришли убивать.
— К бою!!! — заорал Твердило, срывая с плеча арбалет, но выстрелить не успел. В борт телеги, в вершке от его колена, вонзилось копье.
Начался ад. Туман ожил. Из него полезли серые фигуры в звериных шкурах, воняя псиной и немытым телом.
Лошади бились в упряжи, ломая оглобли, их визг перекрывал лязг железа и мат охранников.
Ярослава застыла, оглушенная. Кровь Прохора брызнула ей на рукав чужой рубахи. Она смотрела на мертвого возницу, по которому проехало колесо, и не могла сдвинуться с места.
Сильная рука схватила её за шкирку и швырнула вниз, в грязь.
Ждан. Его лицо было бледным, конопушки на носу казались черными точками. В руке он сжимал топор, который ходил ходуном.
— Под телегу! Живо! — заорал он, срывая голос. — Не вылезай!!!
Он пихнул её ногой под днище воза. Ярослава ударилась плечом об ось, но послушалась. Она вжалась в мокрую землю, пахнущую навозом и теперь уже — свежей медью крови.
Её мир сузился до узкой полоски пространства между колесами и землей.
Отсюда, снизу, бой выглядел как безумный танец ног. Сапоги Твердилы. Лапти нападающих. Грязные портянки. Кто-то упал прямо перед ней, хрипя и царапая грязь ногтями, а потом его голову размозжила дубина, оббитая гвоздями.
Яра зажала рот обеими руками, давя в себе крик.
Над её головой, прикрывая борт, дрался Ждан.
Он был смелым. Глупым и смелым.
— Н-на, сука! Получи! — орал он, размахивая топором, как колуном для дров.
На него вышел Огр. Или человек, похожий на медведя. Огромный разбойник, закутанный в бурую шкуру, возвышался над Жданом на голову. В руках он держал не меч, не топор, а рогатину — тяжелое охотничье копье с широким наконечником, каким берут вепря.
— Отойди, сопляк, — прогудел гигант.
Ждан не отошел. Он знал, что за его спиной, под телегой, дрожит девчонка, которой он вчера подарил яблоко. В его голове это был момент славы. Момент, когда он станет гриднем.
Он с диким воплем кинулся в атаку, занося топор для удара сверху. Открылся. Поверил в свою удаль.
Разбойник даже не сдвинулся с места. Он лишь коротко, лениво ткнул рогатиной навстречу. Сделал обманное движение древком, отводя топор Ждана в сторону, а потом, когда парень по инерции полетел вперед, резко ударил вторым концом.
Ждан рухнул в грязь, потеряв оружие. Он попытался вскочить, но тяжелый сапог гиганта наступил ему на грудь, выдавливая воздух.
— Храбрец, — сплюнул разбойник без злости, как палач на работе.
Он перехватил рогатину двумя руками и с хрустом, спокойно и деловито, вогнал широкое лезвие в живот парня. Прямо под ребра.
Ждан не закричал. У него просто не было воздуха. Он издал странный, булькающий звук: «Гхы-ы…».
Разбойник провернул древко, расширяя рану, выдернул оружие и шагнул дальше, к Твердиле, оставив парня подыхать.
Ждан лежал на боку, всего в полуметре от лица Яры.
Он видел её. А она видела его.
В его глазах, цвета летней травы, застыло колоссальное, детское удивление. «Как же так? Я же... герой?»
Он пытался вдохнуть, судорожно открывая рот, похожий на выброшенную на берег рыбу. Но легкие были пробиты. На губах пузырилась розовая пена.
Ярослава смотрела, как жизнь уходит из него толчками, вместе с темной кровью, заливающей грязь.
Она помнила, как вчера думала о том, какая у него хрупкая шея. Она оказалась права. Ждан был добрым, веселым и смелым. И в этом мире ему не было места.
Рука умирающего дернулась, пальцы царапнули землю, пытаясь дотянуться до колеса, за которым пряталась Яра, но силы кончились. Взгляд остекленел, уставившись в никуда.
Теперь её единственным защитником осталось дощатое дно телеги.
Глава 8. Крещение железом
Мир под телегой перестал быть убежищем. Тяжелая рука в грязной варежке с обрезанными пальцами, пахнущая кислым потом и старым салом, рванула дерюгу, которой прикрывалась Ярослава.
В ее убежище хлынул серый свет и чье-то сиплое дыхание.
— Ишь ты, мышка! — прокаркал голос.
К ней наклонилось лицо. Страшное, широкое, как блин. Рот растянулся в ухмылке, обнажая черные пеньки вместо передних зубов и красные, воспаленные десны. В клочковатой рыжей бороде, сбившейся колтунами, застряли куски засохшей утренней каши.
Глаза разбойника — того самого, что секунду назад отправил Ждана на тот свет, — светились животной радостью мародера, нашедшего нежданный клад.
— Прячешься? — он хохотнул, и этот звук булькнул в его горле мокротой. — Поди сюда, я тебя пожалею!
Он схватил её за лодыжку. Хватка была стальной. Боль от вывихнутого сустава пронзила ногу до самого бедра. Он дернул, легко, играючи, вывалякивая её из-под телеги в чавкающую грязь, прямо к трупу её защитника.
Ярослава упала на спину. Небо над ней кружилось, смешиваясь с грязью.
Она должна была закричать. Визжать, умолять, царапать землю, пытаясь отползти. Так ведут себя барышни в теремах, увидев мышь. Так ведут себя жертвы.
Но крик застрял в горле, скованный ледяным обручем ужаса.
А тело... Тело вспомнило.
Память выстрелила яркой картинкой. Задний двор. Пьяный Мезенмир, качаясь, сует ей в руку деревянный нож.
"Слушай сюда, волчонок! Если тебя схватили — не тянись назад. Зверь ждет, что ты будешь бежать. Не будь добычей. Стань сталью".
Он учил её грязно. Не благородным дуэлям, а подлому бою кабацких драк.
Разбойник тянул её к себе, перехватывая руки, намереваясь прижать к земле своей тушей. Он уже распахнул объятия, растопырил пальцы, готовясь сграбастать мягкое тело, чтобы смять, подавить, взять свое.
Он ожидал, что она будет вырываться. Что будет тянуть прочь.
Вместо этого Ярослава сгруппировалась. Уперлась здоровой ногой в склизкую колею.
И, сжав зубы так, что они скрипнули, рванулась к нему.
Это шло вразрез со всеми инстинктами самосохранения, но именно это и спасло её. Разбойник на мгновение растерялся, потерял равновесие. Её тело врезалось в него.
В правой руке Яры уже блеснула тусклая сталь.
Материнский кинжал. Маленький, с простой деревянной рукоятью, которую она знала наизусть.
— Н-на! — выдохнула она вместе с воздухом.
Удар пошел не в живот, где толстая шкура. Не в грудь, где кость.
В шею. Чуть ниже мочки уха. Туда, где под тонкой кожей пульсирует жизнь. Как учили колоть свинью на убой.
Лезвие вошло на удивление мягко, словно в гнилое яблоко. Яра почувствовала лишь, как оно уперлось во что-то твердое (позвонок?), а потом рука провалилась в теплую влажность.
Разбойник захрипел. Странно, с присвистом, как дырявые мехи.
В следующую секунду Ярославу ослепило.
Густая, горячая, пахнущая железом и солью струя ударила ей прямо в лицо. Кровь залила глаза, нос, рот. Мир стал алым.
Хватка на её ноге разжалась. Гигант пошатнулся, хватаясь руками за горло, пытаясь заткнуть фонтан, который хлестал между его пальцами. Он оседал, заваливаясь на неё.
Но Яра уже ничего не видела. Пелена красного тумана застилала разум. В ней проснулась дикая, первобытная ярость существа, загнанного в угол.
Выдернув кинжал, она ударила снова.
Лезвие с глухим стуком вошло в плечо, пробило меховую безрукавку.
В скулу, соскользнув и разодрав щеку до кости.
В ключицу, лязгнув о кость.
Разбойник уже лежал в грязи, булькая, пытаясь отмахнуться от неё слабеющими руками, как от назойливой мухи. А она сидела на нем верхом, маленькая, залитая чужой кровью с головы до пят, и всаживала клинок снова и снова, превращая его лицо и грудь в фарш.
Она рычала. Тонко, страшно, по-звериному.
Только когда тело под ней перестало дергаться и обмякло тяжелым, мертвым грузом, рука её замерла в воздухе.
Она жадно, сипло дышала, хватая воздух ртом, чувствуя на губах солоноватый привкус чужой смерти.
Туман вокруг никуда не делся, бой где-то рядом продолжался — слышались крики, звон тетивы, мат Твердилы.
Но Ярослава сидела в луже крови, сжимая рукоять кинжала так, что костяшки пальцев побелели. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, размазывая красное.
Это было её крещение. Не святой водой в купели.
Сегодня она приняла крещение железом. Девочка из терема умерла под той телегой вместе со Жданом. На теле убийцы сидело существо, которое только что поняло страшную истину этого мира: или ты режешь, или режут тебя.
Бой затих не потому, что закончилась злость, а потому, что Твердило наконец вспомнил про свой главный аргумент.
Купец, до этого прятавшийся за мешками с солью, выпрямился во весь рост. В руках у него дрожал тяжелый, окованный медью самострел — дорогая немецкая игрушка.
Тетива гулко ударила воздух.
Короткий толстый болт с жужжанием прошил плечо одному из нападавших, пригвоздив его к стволу осины. Тот завыл, роняя дубину.
Увидев, что легкой добычи не будет, а вместо баб и трусов перед ними встала сталь и механика, "лихие люди" дрогнули.
— Уходим! Леший с ними! — рявкнул кто-то из тумана.
Тени метнулись обратно в лес, утаскивая своих раненых. Мертвых бросили — разбойничья честь недорого стоит.
Осталась тишина, нарушаемая лишь стонами раненой лошади да хрипом умирающих.
Земля была мерзлой, копать глубоко не стали. Ждана и возницу Прохора положили в одну неглубокую яму, забросав ветками ельника и камнями, чтобы зверье не растащило сразу. Ни молитв, ни плача. У дорогих похорон своя цена, а здесь платить было некому.
Ярослава сидела у ледяного ручья, протекавшего неподалеку. Она уже полчаса терла лицо и руки пучком жесткой травы.
Вода была ледяной, от нее сводило пальцы, но Яра этого не чувствовала. Она пыталась смыть с себя бурое, липкое вещество, которое засохло коркой на веках, на щеках, в волосах. Кровь того разбойника. Она въелась в поры, забилась под ногти. Казалось, сколько ни три — запах железа останется навсегда.
Яра вздрогнула. За спиной стоял Твердило. Купец держал в зубах незажженную трубку, его лицо было серым от усталости, но глаза смотрели цепко. Он разглядывал её, как разглядывают лошадь на торгу — проверяя, нет ли скрытых изъянов, и оценивая тягловую силу.
— Я видел, — продолжил он, не дождавшись ответа. — Дико ты его. Как зверя. Ножом-то пырнуть каждый дурак может, а вот добивать... Это, девка, нутро особое нужно.
Он помолчал, сплюнув в ручей.
— Это хорошо. Значит, не совсем балласт ты в обозе. Лишний нож мне пригодится, раз уж мы без охраны остались. Но Ждана жалко. Добрый был малый. Глупый только.
Он развернулся и пошел к костру, тяжело ступая. Ярослава посмотрела на свои руки. Они были чистыми, покрасневшими от холода. Но ей все равно казалось, что вода, стекающая с них, имеет розоватый оттенок.
"Нутро особое", — эхом отдалось в голове.
Ночью на лагерь опустилось другое зло.
Оно пришло не с шумом битвы, а с тишиной. С такой плотной, ватной тишиной, от которой закладывает уши. Птицы смолкли. Ветер стих.
Сначала захрипели лошади. Оставшаяся тройка коней, до этого мирно жевавшая овес, вдруг начала биться в путах. Животные выкатывали глаза, пена капала с губ, они рвали веревки, пытаясь убежать куда угодно, хоть в огонь, лишь бы подальше от черноты леса.
— Что за бесовщина? — проворчал один из выживших возниц, хватаясь за топор.
Из стены елей, окружающей стоянку, вытекла Тьма. Она отделилась от деревьев, приняв форму огромных зверей.
Волки. Но не те серые санитары леса, что режут овец зимой. Эти были чудовищны. Размером с годовалого теленка, с черной, лоснящейся шерстью, которая словно поглощала свет костра. Их было трое.
Они не рычали. Не скалились. Они просто сели на границе света и тьмы, аккуратно обернув лапы хвостами.
Лошади завизжали так, что у Яры кровь застыла в жилах. Люди попятились к огню, выставляя вперед рогатины. Руки у мужиков тряслись. Каждый знал древние сказки. Это не звери. Это дети Нави. Псы Мары.
Волки смотрели. Их глаза горели ровным, багровым огнем, как тлеющие угли в печи.
Твердило начал читать молитву, путая христианское "Отче наш" с языческими заговорами к Велесу.
Ярослава сидела у колеса, сжимая в руке тот самый, уже отмытый, но все еще помнящий вкус плоти кинжал.
Она подняла взгляд. И встретилась с ними глазами.
Центральный волк, самый крупный, с седой полосой на морде, смотрел не на трясущихся мужиков. Не на лошадей, истекающих страхом. И даже не на купца.
Яра почувствовала этот взгляд физически. Он был холодным, проникающим под кожу, взвешивающим душу. Зверь втянул носом воздух, словно пробуя его на вкус. В воздухе все еще пахло кровью — той самой яростью, которую она выплеснула днем.
Ей стало жутко. Не так, как днем перед бандитом. Тот страх был животным. Этот страх был могильным. Она поняла: они пришли на запах её гнева. Она сама позвала их, когда всаживала нож в горло человека и рычала.
В абсолютной тишине вдруг зашелестели ветки, хотя ветра не было. Этот шелест сложился в слова, прозвучавшие не снаружи, а прямо у неё в голове, похожие на скрип старого дерева:
Яра мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение.
— Чур меня... — прошептала она пересохшими губами.
Волк чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнула искра понимания. Не звериного.
Он медленно поднялся. Смерил её долгим, прощальным взглядом, развернулся и беззвучно растворился в ночи, уводя свою стаю.
Лошади тут же затихли, дрожа мелкой дрожью. Мужики начали креститься.
— Пронесло... Свят-свят... Отвела Богородица...
Все радовались, что смерть прошла мимо.
И только Ярослава знала правду. Смерть не прошла мимо. Смерть просто поздоровалась. Она узнала её. И пообещала вернуться.
