У свежей могилы женщина исступлённо шептала молитву. Она уже давно не чувствовала ни одеревеневших ног, ни разодранного горла, ни кровоточащих губ. А когда из рощи потянуло дымком купальского костра, её хриплый голос сорвался в звериный вой.
Закат. Последние минуты самого длинного дня. Дальше властвует Ночь. По преданиям, только в этот миг, завершая полугодовой небесный круг и сходя с огненной колесницы, Солнце может обернуться, взглянуть на землю и тогда, возможно, до него донесётся людская мольба.
Мать молилась о невозможном: о воскрешении сына.
Когда-то, ещё девчонкой, она прислуживала ведьме. Тогда и узнала об обряде возврата из царства мёртвых. Однажды, увидев, как девочка тайно переписывает слова из чёрной книги, ведьма схватила розги и жестоко отхлестала. Прогнала без жалованья и пригрозила: «Осмелишься произнести хоть слово — сгниёт вся семья».
Но теперь Варваре было нечего терять. Она требовала вернуть сына. Неистово выкликивала запретные слова. Заклинала уходящее Солнце древней, беспощадной силой.
Солнце коснулось горизонта. Берёзовую рощу пронзили расплавленные стрелы, закатное пламя обуглило могильный холм.
— Гори… гори ясно… — прохрипела женщина. Глаза впились в шар света, уже почти скрывшийся за краем земли.
Вдруг вспыхнул и погас зелёный луч. На миг мир проглотила тьма. И тут солнечный диск медленно, словно кто-то потянул за ниточку, пополз обратно. Вынырнул из мрака — и вновь настал день.
От солнца отделился крутящийся сгусток пламени и заскользил между стволами, оставляя на берёзовой коре чёрные подпалины. Замер над могилой. Варвара услышала треск и ощутила едкий запах опалённых волос. В тот же миг шар взорвался и искристый поток света пролился вниз.
Мгновение тишины. Земля вздрогнула. Могильный холм лопнул. В небо взметнулись сырые комья, и из недр ударил золотой фонтан света.
На берегу реки, за рощей, деревенский люд собрался у купальского костра.
В груде хвороста, поленьев и старого хлама возвышался шест с колесом. Старейшины в торжественном молчании добывали живой огонь. Вот вспыхнул пучок сухой травы, и красный язычок побежал от факела к факелу. Пламя замкнуло круг.
Все замерли в ожидании заката. Едва солнечный диск коснулся горизонта, пылающие жезлы опустились в кострище. Огненная змея, плюясь искрами, взметнулась в небо. Кто-то длинной жердью подтолкнул горящее колесо, и оно закрутилось, расплескивая жар. Люди закружились в хороводе.
— Гори, гори ясно, чтоб не погасло…
Купальский огонь разгорался, колесо крутилось, хоровод кружил. Время шло. Песни спеты, веселье иссякло, а пламя всё не стихает. Светло, как в полдень. Народ начал переглядываться, опасливо шептаться:
— Солнце не заходит… Вон, меж деревьев застряло. А ведь уже за полночь.
— Да нет же… гляди на колесо! Солнце — вот оно!
В середине кострища, на длинном шесте, обдавая толпу яростным жаром, крутился ослепительный шар. Он выл, разгонялся, подпрыгивал — вот-вот сорвётся. Люди шарахнулись прочь: у тех, кто ближе, одежда задымилась, косы девичьи подпалило.
Удар! Огненная вспышка ослепила, повалила народ на землю. А когда глаза продрали — глядь, стоит перед ними юноша.
Златокудрый, босоногий, в алой рубахе.
Он взвился, подмигнул собравшимся и… пошёл отплясывать: вприсядку, колесом, на руках. Девушек закружил, парней на спор вызвал. Смех его — заливистый, звонкий. Взгляд — янтарный, ласковый. Не устоять!
И стар, и млад — все поддались, вновь в неистовый пляс пустились.
— Эх, хорошо тут у вас… Пожалуй, останусь.
— Оставайся, добрый человек! — хором выдохнул люд. — А кто ты?
— Солон. Солнцев отрок.
— Оставайся! Оставайся!
— Пока я здесь, не тронут вас ни старость, ни болезнь. Ни тьма, ни холод. Ни сама Смерть.
— Солон! Солон! Солон! — неистово скандировал хоровод.
Солон взмахнул руками — и застывшее над горизонтом солнце покатилось не ввысь, в небо, а бочком, по самой кромке земной, словно яблочко наливное по блюдечку.
Люди, уставшие, охмелённые, возвращались в деревню.
У кладбищенской ограды встретились с Варварой. Босая, всклокоченная, в сгоревших лохмотьях и безумной улыбкой она вцепилась в шатающегося паренька.
— Вот… — бормотала каждому встречному, — Семён. Сыночек мой… вернулся…
Семён отводил взгляд, стыдливо прикрывал гниющую плоть, стряхивая личинок с останков рубахи.
— Здравствуйте… здравия желаю… будьте…
Пожелания здоровья из уст мертвеца… так нелепо. Но люди, опьянённые посулами вечной жизни, приняли это как начало великих чудес. Многие бросились к могилам — встречать своих.
А на кладбище земля бурлила. Надгробья ходуном ходили. Сотни рук тянулись наружу. Раздавались стоны, хрипы, костяной скрежет.
С новым рассветом в деревне началась другая жизнь.
Сначала селяне суетились с мертвецами.
Одни — сразу в дом и за стол, другие — не признали, на порог не пустили. Сами же мёртвые оказались тихими, боязливыми, куда укажут — там и будут. Впрочем, опознать по оставшимся приметам можно было лишь умерших в последний год. Эти хоть разумеют что-то, порой и слово молвят, вроде того же Семёна. А вот с голыми скелетами как быть? Повылезла их целая тьма. Ни имён, ни примет. Костяшками гремят, зубами клацают и приставучие — хуже попрошаек в базарный день. В деревне их от порога гонят, так они в стайки сбились: на перекрёстках да у опушки грудой свалились — косточки свои греют. А живой мимо — они вслед бренчат, будто собаки облаивают. Что хотят — не поймёшь.
Горше всех досталось матерям с мёртвыми младенцами. Те хнычут беспрестанно, не спят, не едят, живых пугаются, от материнских рук и вовсе криком заходятся. Только рядом с мертвецом и замолкают. Помаялись мамаши, да и отнесли чад своих бездомным скелетам. На окраине — кучка костей, а вокруг тельца, гнилью тронутые. Такой вот детский сад.
А счастливая Варвара глаз с Семёна не сводит: моет, наряжает, пылинки сдувает. А он силушку соберёт и едва слышно выдохнет:
— Отпусти…
Отмахнётся Варвара и снова с материнскими ласками.
Ведьма приходила — та самая, у которой Варвара обряд подглядела. Мать испугалась, сына заслонила, но та тиха была:
— Варварушка, ну и делов ты натворила — тебе и поправлять. Место знаешь, срок знаешь, слова знаешь. Наоборот читай. Срок — на Радогощь. Имя...
— Нет! — Варвара уши заткнула. — Сыночка не отдам. Навеки вместе.
Ведьма рванула Варварины ладони прочь от головы — хруст! — и руки женщины плетьми повисли. Наклонилась к самому уху, имя прошипела — и нет её. А из уха кровь.
Но и других перемен хватало.
Солнце на небе спиралью ходило. С каждым разом выше, быстрее, жарче.
У природы рост без меры. Всё зреет, наливается, нектаром сочится.
И диковинки пошли: на грядке тыквы с ананасами толкаются, яблоню виноград обвивает, тут же гранаты, персики и ещё всякие — чудные, заморские.
Народ — урожай собирать, да куда там. Плод сорвёшь — тут же два. А трава и вовсе — за ночь доски пробивает. Сады превратились в душные, непролазные дебри. Раздутые плоды от собственного сока лопаются. Всюду липкое месиво, гниль и приторный хмельной смрад. Безумное солнце по воле Солона волчком вертится, малейшую тень выжигает.
Люди без ночного отдыха вскоре с мертвецами смешались. Глаза красные, лица иссушённые, тела в шматьях облезлой кожи и ожоговых розово-мясных пятнах.
А Солон всё требует плясок и песен. Ни покоя, ни сумрака не терпит. Замолчишь — огненная стрела под ноги. Человек от пала крутится, хрипит, воздух хватает, глаза от ужаса вот-вот лопнут — а божку забава. Уснёшь — так во сне плясать заставит. В ухо твердит: «Пой! Пляши! Хвали! Глаз не отводи!».
Смерть-то ушла, да жизнь превратилась в бесконечную адскую ярмарку.
Пробовали роптать — только идола раздразнили.
Лишь мельник заупрямился. Идол искры мечет, а тот — ни с места, набычился. Тогда Солон и пустил пламя прямо в него. Человек в огне корчится, по земле катается, вопит истошно — а умереть-то не может. Натешился божок, пальцем — щёлк — огонь стих. Мужик на колени рухнул. А Солон улыбается — покорности ждёт.
Поднялся мельник. В обугленные ладоши — хлоп, одну ножку с подвывертом — раз, потом другую — два. И вприсядку, и по кругу: «Гори, гори ясно...»
Вздумал Солон, чтобы не только живые, но и восставшие мертвецы отплясывали да оды горланили. А мёртвых-то смертушкой не напугаешь. Она им — покой и матерь родимая. В адском пламени лишь стонут да в прах рассыпаются.
Среди них кузнец выделялся. Умер накануне Купалы: тело и разум тлен не разъел, да и чувства человеческие ещё оставались. Дочка у него была — Сонечка. Девочка к тятеньке ластится, а он её от жара стылым телом укрывает, по головке гладит, нежности бубнит.
Увидел это Солон, в ярости огонь метнул. Тут Сонечка вперёд ступила и в пляс — тятеньку выгораживает. Вот и платьице уже в подпалинах... Кузнец дочь в охапку — и на Солона с рыком. От мёртвого дыханья даже пламя притухло. Божок застыл в изумлении, а кузнец с дочуркой на руках — прочь из деревни. Всюду обыскали, да не нашли.
Идол вконец взбесился. В мертвецах угрозу чуял, всех подряд жёг. И до Семёна добрался.
— Холодный! — взревел Солон, указывая на паренька. — Пляши!
Семён лишь качнулся. Взглянул на мать. Прощальная улыбка тронула синие губы. Варвара бросилась вперёд, загораживая сына:
— Не тронь! Мой он! Мой!
Солон лишь хохотнул. Взмахнул рукой — и огненная волна отшвырнула женщину. Пламя вмиг поглотило Семёна, и серый прах закружился в раскалённом вихре.
— Нет... — стенала Варвара, загребая ладонью опалённую землю. — Нет...
Солнце в небе бешено крутилось, выжигая мир.
«...Сгинет вся семья. Слова знаешь. Наоборот читай... Срок — на Радогощь».
Варваре удалось выбраться незамеченной. Ползком да украдкой добралась она до развороченного, пустого кладбища. Там, в лесу за оградой — ведьмина могила. Сюда воля Солона не дотянулась. Тут всё как прежде: стройные берёзы зелёные косицы до земли спустили, покоем и прохладой дышат.
У могилки — кузнец, на коленях Сонечка.
— Тётушка Варвара... А мы тут хоронимся. Нас ведунья укрыла, велела тебя дожидаться. Сказала — ты можешь всё вспять воротить.
— Когда Радогощь? — лишь выдохнула женщина.
— Так сегодня уже.
Варвара опустилась на колени. Вырвала клок волос, к надгробью возложила, горсть зерна рассыпала, себя щепотью земли покрыла и затянула:
Тухни. Гасни. Тьмой погасни.
Не звучи, не будь, не бейся.
Грядь, Моран, и мглой разлейся.
Посреди неба на расплавленный солнечный диск чёрной дырой наползла луна. За лунной кромкой забились языки пламени, пуская палящие стрелы. Всюду вспыхнули кострища. Только женщину с ребёнком и мертвеца обходил огненный дождь — над ними непроницаемым куполом застыла тень ночного светила.
— Грядь, Моран! Мглой разлейся! — кричали они.
Наконец стихло. В сизом лунном свете догорала земля.
Первой очнулась Сонечка. Растолкала Варвару.
Занялось осеннее утро. Вместо кладбища — выжженное поле, едва тронутое белёсой изморозью. Вдали, над полосой плотного тумана, торчали чёрные печные трубы — всё, что осталось от деревни.
Варвара потянула за собой озябшую девочку.
— Пойдём. Я знаю, где укрыться.
Дом ведьмы стоял неподалёку. Давно пустой, но казалось — хозяйка только вышла. Печь дышала теплом, в избе манил запах хлеба. Сонечка заглянула в миску на столе — не остались ли блинчики? И точно — свежие, пышные!
Вскоре их нашли люди из соседних деревень, спешившие на помощь погорельцам. Зарево пожара на много вёрст пылало.
Но о том, что в деревню спускался солнечный идол и восставшие мертвецы бродили по улицам, ни Варвара, ни Соня не сказали ни слова.
