— Ага. А ещё он думает, что он офигеть какой крутой. Однажды он спросил Льдинкова, крутой ли он, и когда он сказал, что нет, то Цветков так пнул его, что Льдинков упал.

— Я это помню, — сказал Льдинков, который стоял рядом. — Цветков думает, что мы его прислуга. Я так рад, что хотя бы вы ко мне так не относитесь. И с Пузырьковым мы тоже дружим. Правда, Пузырьков?

— Ай!, — внезапно воскликнул Пузырьков, стоявший рядом. — Этот Блоков меня уколол!

Спичков и Карандашов посмотрели на Блокова.

— Зачем ты это делаешь, Блоков?, — спросил Карандашов.

— Не знаю. У меня сегодня просто плохое настроение.

С этими словами Блоков пнул Деревяшкина. Деревяшкин пролетел несколько метров и упал возле Листикова.

— Зачем ты лежишь? Вокруг тебя столько всего интересного, — сказал Листиков.

Деревяшкин встал.

— Зачем ты пнул Деревяшкина, Блоков? Это могло серьёзно навредить ему., — сказал Блокову Мячов.

Деревяшкин начал уходить, но внезапно споткнулся и упал. Деревяшкин громко заорал.

— Боже, Деревяшкин такой слабак. Он такой не крутой, — сказал Блоков. — А ты, Ручкин, крутой.

Ручкин кивнул.

— Что в тебе крутого, Ручкин? Ты такой же, как и все мы — обыкновенный человек вида Homo sapiens, — сказал Мячов.

— Мячов такой умный, — сказал Ручкин.

— Ну да. Он как занудный робот, — ответил Блоков.

Ручкин и Мячов пристально посмотрели на Блокова.

— Ну типа, как занудный робот. Как робот, которого запрограммировали занудным. Я бы сделал всё, чтобы не видеть Мячова. Я вижу его слишком много. Точно так же, как и Цветкова, и Деревяшкина.

— Кажется, нам стало здесь тесно, — сказал Огоньков. — Нам нечем заняться, поэтому мы и ссоримся без причины. Мне кажется, нам пора отправляться на новые земли. Пора сломать стену, что отделяет нас от остального мира. Пора отправляться на новый удел! Кто со мной?

Первым присоединился Листиков:

— Я! Я всегда мечтал увидеть, что находится за этой стеной.

Затем присоединились Пузырьков, Льдинков, Деревяшкин, Спичков, Карандашов, Ручкин и Мячов.

Присоединился и Блоков:

— Хотя это не совсем то, о чём я мечтаю, надеюсь, мы увидим что-то интересное.

Цветков спросил:

— Ты предлагаешь нам покинуть наши дома, чтобы уйти непонятно куда, где нас может ждать непонятно что?

Огоньков ответил:

— Ну, если хочешь, оставайся один.

Цветков понял, что выбора у него нет, поэтому присоединился к колонне.

Огоньков спросил Мячова:

— У тебя есть бензорез? Нам нужно вскрыть шпунтовую стенку.

Мячов достал бензорез, включил его и начал разрезать шпунтовую стенку. Спустя минуту в стенке образовался проём.

Огоньков скомандовал:

— За мной!

Ребята устремились в проём и покинули Гойковск. Никто не знал, что ждёт их на той стороне.

Конец главы 1

Вдохновлено мультсериалом Battle for Dream Island

А потом: «Но ведь птица. Золотая птица летала по гостиной. Это было. Это правда было.»

Родители старались вести себя как обычно. Мама готовила, поливала грядки, ругалась на кротов, которые рыли ходы по всему участку. Папа чинил забор, возился в гараже, смотрел футбол по вечерам. Они не говорили про школу. Почти совсем не говорили. Иногда Дима ловил мамин взгляд, долгий, задумчивый, с какой-то грустинкой на дне, и понимал, что она думает о том же, о чём и он. Но она быстро отворачивалась и спрашивала что-нибудь обычное, типа «будешь компот?» или «ты носки в стирку кинул?».

Папа пару раз начинал разговор и обрывал на полуслове. Скажет: «Дим, вот когда ты...» — и замолчит. Покашляет. Скажет: «Ладно, потом». И уйдёт в гараж.

Они берегли друг друга. Все трое. Как будто договорились без слов: давайте просто проживём это лето. Обычное, нормальное, домашнее лето. Последнее такое.

Бася вёл себя странно.

Нет, не так. Бася вёл себя очень странно.

Раньше он был просто нахальным рыжим котом. Воровал сметану, будил в семь утра, скидывал вещи со стола для развлечения. Типичное кошачье поведение, ничего сверхъестественного.

Но после визита Черемыша что-то сдвинулось.

Началось с мелочей. Дима заметил, что Бася стал смотреть на него по-другому. Не как кот на хозяина, а как... ну, сложно объяснить. Как будто он понимал. Не просто «пора кушать» или «почеши пузо», а по-настоящему понимал. Дима сидит грустный, думает про отъезд, и Бася приходит, ложится рядом, кладёт голову ему на колено и тихо-тихо мурчит. Не требовательно, не нагло, а утешительно. Как будто говорит: «Я тут. Не переживай.»

Потом Дима стал замечать другое. Бася начал реагировать на слова. Не на «кис-кис» и «кушать», это любой кот умеет. А на обычные фразы. Дима скажет: «Бась, принеси мяч», и Бася идёт, находит мяч и приносит. Не сразу, не каждый раз, но достаточно часто, чтобы это перестало быть совпадением.

Однажды вечером Дима читал список предметов из берестяного конверта (он перечитывал его раз в десятый, наверное) и вслух произнёс: «Интересно, что такое рунное письмо». Бася, лежавший на подоконнике, поднял голову и посмотрел на него таким взглядом... Дима мог поклясться, что кот хотел ответить. Хотел, но не мог. Или мог, но не считал нужным. С Басей никогда не знаешь.

Черемыш ведь сказал тогда, на пороге: «В рыжем тоже кое-что есть». Дима всё чаще думал об этих словах.

Филя при этом оставался Филей. Чёрный бублик на кресле. Спал, ел, опять спал. Иногда выходил на крыльцо, щурился на солнце, зевал во всю пасть и уходил обратно спать. Его не волновала магия, школы волшебства, судьбы мира и прочие глупости. Его волновал ужин. И чтобы никто не занимал его кресло.

Дима любил Филю за это. За то, что хоть кто-то в этом доме остался абсолютно нормальным.

А потом начались выбросы.

Первый случился в середине июля. Дима сидел во дворе под яблоней и пытался дозвониться Лёхе, лучшему другу, который уехал в лагерь. Связь не ловила. Дима злился, тыкал в экран, злился ещё больше. И телефон завис. Экран пошёл рябью, как старый телевизор, а потом вдруг стал показывать что-то странное. Не приложения, не контакты. Картинку. Лес, густой, тёмный, с огромными деревьями, между которыми мерцали огоньки. Картинка была живой. Деревья качались, огоньки двигались. Длилось это секунд пять, потом экран погас и телефон перезагрузился как ни в чём не бывало.

Дима просидел с телефоном в руках минут десять, не двигаясь. Потом тихо сказал: «Ничего себе». Бася, лежавший рядом в тени, согласно мяукнул.

Второй случай был в начале августа. Мама попросила полить грядки, и Дима тащил тяжёлую лейку от колонки к помидорам. Лейка была здоровая, литров на десять, и Дима пыхтел и ругался под нос. В какой-то момент он подумал: «Вот бы она сама летела». И лейка стала легче. Не невесомой, но заметно легче, как будто кто-то взял на себя половину веса. Дима от неожиданности остановился, и лейка тут же потяжелела обратно. Он попробовал ещё раз. Подумал, сосредоточился. Ничего. Лейка как лейка, тяжеленная.

Но он точно не придумал. Она была легче. Секунд на пять, но была.

Третий случай напугал его по-настоящему.

Это было в середине августа. Дима поздно вечером лежал в кровати и читал книжку. За окном начиналась гроза. Небо потемнело, ветер гнул яблоню, первые капли застучали по стеклу. Дима грозы не боялся, но эта была какая-то неправильная. Тяжёлая. Воздух давил на виски, и в комнате стало трудно дышать.

А потом ударила молния. Близко, где-то за полем. Грохот был такой, что дом вздрогнул. И в этот момент все вещи на столе Димы подпрыгнули. Фломастеры, кружка, учебники, планшет. Подпрыгнули сантиметров на десять и упали обратно. Кружка скатилась на пол и разбилась.

Мама прибежала на грохот. Дима сказал, что уронил кружку. Мама поворчала, собрала осколки и ушла. Дима лежал в темноте и слушал, как колотится сердце. Бася запрыгнул на кровать, лёг ему на грудь и замурчал. Тяжёлый, тёплый, живой. Сердце постепенно успокоилось.

В ту ночь Дима понял. По-настоящему, окончательно понял.

Черемыш был прав. Магия копится. Она живёт в нём, и она растёт. И если он не научится ей управлять, в следующий раз подпрыгнут не фломастеры. В следующий раз может быть что-то такое, о чём страшно думать.

Ему нужно в Коловрат.

Не потому что его уговорили. Не потому что родители решили. А потому что он сам это понял. Своей головой, своим опытом, своими подпрыгнувшими фломастерами.

Дни после этого потекли быстрее. Дима стал спокойнее. Перестал маяться и грустить. Даже начал с любопытством перечитывать список предметов из конверта, пытаясь представить, как выглядит урок стихийной магии или что делают на рунном письме. Стал больше гулять. Ходил в лес за домом, сидел на поваленной берёзе, слушал птиц и иногда, когда был уверен, что никто не видит, вытягивал руку ладонью вверх и пытался повторить то, что делал Черемыш. Огонёк не появлялся. Ни разу. Но один раз ему показалось, что воздух над ладонью чуть дрогнул. Может, показалось. А может, и нет.

Бася ходил за ним по пятам. Вообще везде. В лес, во двор, на второй этаж, обратно. Сидел рядом и наблюдал. Иногда казалось, что кот одобряет. А иногда, что переживает. Трудно сказать точно, потому что морда у Баси была устроена так, что всегда выглядела немного нахальной, даже когда он волновался.

За неделю до конца августа, вечером, Дима спустился в гостиную.

Мама с папой сидели на диване и смотрели какой-то сериал. Филя спал у мамы на коленях. Бася сидел на спинке дивана и делал вид, что тоже смотрит.

Дима сел в кресло напротив. Помолчал. Потом сказал:

— Мам, пап. Мне надо вам кое-что рассказать.

Мама взяла пульт и выключила телевизор. Папа повернулся к нему.

— Помните, я разбил кружку в грозу?

— Ну?

— Я её не ронял. Она сама упала. Все вещи на столе подпрыгнули. Сами. Из-за меня.

Мама побледнела, но ничего не сказала.

— И ещё. Лейка, которой я грядки поливал. Она стала легче, когда я об этом подумал. На несколько секунд, но стала. И телефон... он показывал лес. Живой лес, с огоньками. Я его не включал, оно само.

Он замолчал. В комнате было тихо. Филя мурчал во сне.

— Я не рассказывал, потому что не хотел вас пугать, — добавил Дима. — Но сейчас подумал, что нечестно молчать. Вы же волнуетесь. И я волнуюсь. Но теперь я... я правда хочу поехать. В Коловрат. Не потому что вы так решили, а потому что сам понял.

Он посмотрел на папу.

— Пап, ты был прав тогда. Это шанс. По-настоящему крутой шанс. Научиться тому, что никто вокруг не умеет. Я ведь волшебник. Это же... это же круто, если подумать. Просто раньше мне было страшно, а теперь не так страшно. Ну, может, немножко. Но я хочу попробовать.

Папа молчал. Потом встал, подошёл к Диме и обнял. Крепко, по-мужски, одной рукой за плечи.

— Горжусь тобой, старик, — сказал он хрипло.

Мама подошла, обняла обоих и заплакала. Но в этот раз Дима почувствовал, что слёзы не грустные. Или не только грустные. Там было ещё что-то. Гордость, наверное.

Филя, которого согнали с колен, обиженно мяукнул и ушёл на кухню.

---

Последняя неделя августа наступила.

Понедельник. Дима проснулся рано, сам, без Баси. Оделся, спустился вниз, сел у окна в гостиной. Ждал. Смотрел на дорожку от калитки до крыльца. Каждый шорох, каждый звук за забором заставлял его вздрагивать.

Никто не пришёл.

Вторник. То же самое. Дима старался не показывать, что нервничает, но мама видела. Конечно видела, мамы всегда видят. Она ничего не говорила. Просто положила ему двойную порцию за обедом и погладила по голове, когда он выходил из кухни.

Среда. Дима не выдержал и достал берестяной конверт. Перечитал приглашение в десятый, нет, в двадцатый раз. «Занятия начинаются 1 сентября». Первое сентября через пять дней. Черемыш обещал прийти на последней неделе. Неделя идёт. Где он?

На конверте не было ни адреса, ни телефона, ни даже намёка на то, как связаться со школой. Просто печать с солнцем и подпись директора. Всё.

Четверг. Дима сидел на крыльце с утра до вечера. Бася сидел рядом. Оба молчали. Оба смотрели на калитку.

Мимо прошла соседка, тётя Люда, с собакой. Проехал грузовик. Пробежали чьи-то дети. Профессор не пришёл.

Вечером папа вышел на крыльцо, сел рядом.

— Может, задержался, — сказал он. — Мало ли. Дела.

— Какие дела?

— Откуда я знаю? Волшебные, наверное.

Дима не улыбнулся.

— А если он не придёт вообще?

Папа помолчал.

— Придёт.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Это был слабый аргумент, и оба это понимали.

Пятница. Четыре дня до первого сентября. Напряжение в доме можно было резать ножом. Мама готовила. Когда мама нервничает, она готовит. К обеду на столе стояли борщ, котлеты, пирог с капустой и зачем-то два салата. Есть это всё было некому, но мама продолжала готовить, потому что руки должны быть заняты, иначе она начнёт думать, а думать сейчас было невыносимо.

Папа чинил в гараже что-то, что не нуждалось в починке. Дима слышал, как он гремит инструментами, роняет их и тихо ругается. Тоже нервничает. Просто по-своему.

Дима лежал на кровати и смотрел в потолок. Бася лежал рядом и тоже смотрел в потолок. Филя спал на стуле. Ему было всё равно. Ему всегда было всё равно.

Вечером Дима попытался уснуть и не мог. Ворочался, мял подушку, пинал одеяло. В голове крутились мысли, одна хуже другой. «Он не придёт. Это был розыгрыш. Нет никакой школы. Нет никакого Коловрата. Черемыш был сумасшедший фокусник, а мы повелись.»

Потом другая мысль, ещё хуже: «Школа есть. Но они передумали. Я им не подхожу. Искра слишком слабая. Или слишком сильная. Или ещё что-то не так.»

Бася боднул его в щёку и замурчал. Дима прижал кота к себе и наконец провалился в сон.

Суббота. Три дня до первого сентября.

Этот день начался плохо.

Точнее, он начался с кошмара.

Дима видел сон. Сначала обычный, бессмысленный, как бывает. Школьный коридор, почему-то с красными стенами, кто-то бежит, кто-то смеётся. А потом коридор исчез, и Дима оказался в темноте.

Не в комнате без света. Не на улице ночью. В настоящей темноте. Густой, тяжёлой, давящей со всех сторон. Она была живой. Дима чувствовал, как она дышит. Медленно, глубоко, с присвистом, как огромное спящее животное.

А потом в темноте открылись глаза.

Два глаза. Далеко, высоко, как два окна в чёрной стене. Не красные, не жёлтые. Белые. Мертвенно-белые, без зрачков, без радужки. Просто два белых пятна в кромешной черноте.

И голос. Даже не голос. Шёпот. Но такой, от которого хотелось закричать и проснуться. Шёпот шёл отовсюду: сверху, снизу, из-за спины, изнутри.

«Я знаю о тебе, мальчик.»

Дима хотел бежать. Ноги не двигались. Хотел закричать. Рот не открывался.

«Я уже иду.»

Белые глаза стали ближе. Темнота сгустилась. Воздух стал ледяным. Дима почувствовал, как что-то холодное коснулось его лица, его лба, как мёртвые пальцы, как...

Мокрый нос ткнулся ему в щёку.

Дима распахнул глаза и сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что было слышно. Футболка промокла от пота. Руки тряслись.

Бася сидел перед ним на подушке и внимательно смотрел прямо в глаза. Потом наклонился и снова ткнулся носом, на этот раз в нос Диме. Мокрый, холодный кошачий нос. Самая реальная вещь на свете.

— Бася, — выдохнул Дима. — Бася...

Кот муркнул. Тихо, коротко. «Я тут. Всё нормально. Проснулся. Дыши.»

Дима сел на краю кровати и потёр лицо ладонями. Сон уже уходил, рассыпался, как это бывает с кошмарами при свете дня. Но ощущение осталось. Холод на лбу. Белые глаза. И шёпот.

«Я знаю о тебе, мальчик.»

Он помотал головой. Хватит. Просто дурной сон. Нервы, ожидание, вот и приснилась ерунда. Всё.

За окном было солнечное утро. Обычное августовское утро. Птицы поют, яблоня шелестит, где-то далеко тарахтит газонокосилка.

Снизу донёсся мамин голос:

— Дима! Вставай! Блинчики!

Дима выдохнул. Блинчики. Мама. Дом. Всё на месте. Всё хорошо.

Он натянул шорты и ту самую футболку с динозавром (мама так и не выбросила, только смирилась), подхватил Басю подмышку и пошёл вниз. Бася не сопротивлялся. Обычно он терпеть не мог, когда его таскали, но сегодня позволил. Как будто понимал, что Диме нужно держать что-то тёплое и живое.

На кухне пахло блинчиками и кофе. Мама стояла у плиты в фартуке с подсолнухами, папа сидел за столом. Филя лежал на своём стуле и созерцал миску с кормом, решая, стоит ли ради неё вставать.

Дима сел на свой стул. Мама поставила перед ним тарелку. Блинчики, сметана, варенье. Как в день рождения. Как всегда.

— Ты бледный, — сказала мама, внимательно посмотрев на него. — Плохо спал?

— Нормально, — соврал Дима. — Просто жарко было ночью.

Мама не поверила. Но не стала допытываться. Только положила ему лишний блинчик.

Папа молча пил кофе и смотрел в телефон. Очки он опять оставил наверху. Щурился.

Дима откусил блинчик. Тёплый, мягкий, с малиновым вареньем. Кошмар отступил ещё на шаг. Белые глаза потускнели, шёпот стих. Тут, на этой кухне, с мамой и папой, с Басей и Филей, с блинчиками и запахом кофе, никакая темнота не могла его достать.

Он жевал и думал, что надо бы рассказать про сон Черемышу. Если тот вообще придёт. Если...

Три удара. Пауза. Два удара.

Дима замер с блинчиком во рту.

Мама замерла с лопаткой над сковородой.

Папа поднял голову от телефона.

Три удара. Пауза. Два удара.

Так стучал только один человек.

Бася спрыгнул со стула и побежал к двери. Филя открыл один глаз, оценил обстановку и закрыл обратно.

Дима посмотрел на маму. Мама посмотрела на папу. Папа посмотрел на Диму.

— Ну, — сказал папа тихо. — Кажется, пора.

Дима промолчал. Он не был согласен. То есть головой он понимал, что профессор говорит разумные вещи. Но внутри всё сжималось от мысли, что придётся уехать из этого дома, от мамы с её блинчиками, от папы, который стукается головой о потолок в его комнате, от Баси и Фили. От всего.

— Ладно, — Черемыш хлопнул себя по коленям и посмотрел на маму с папой. — Мне нужно поговорить с вами. Отдельно. Без Дмитрия. Есть вещи, которые я должен объяснить именно родителям.

Потом повернулся к Диме.

— Дмитрий, ты кажешься мне хорошим человеком. Поэтому скажу прямо: не подслушивай, пожалуйста. Договорились?

Дима кивнул. Горло сжалось. Он хотел сказать «хорошо», но не смог, поэтому просто кивнул ещё раз и поднялся с дивана.

Родители и Черемыш ушли на кухню. Дверь закрылась. Щёлкнул замок, хотя Дима точно помнил, что на кухонной двери не было никакого замка.

Он стоял в гостиной один. Бася сидел на ковре и смотрел на него, чуть наклонив голову. Филя спал.

Дима сел обратно на диван. Взял планшет. Открыл. Закрыл. Положил.

Он обещал не подслушивать. Он хороший мальчик. Мама всегда говорила, что Дима честный, и он этим гордился. Честные люди не подслушивают.

Минута прошла.

Две.

Тишина за дверью кухни была полной. Ни звука. Может, Черемыш наложил какое-нибудь заклинание? Может, там вообще ничего не слышно?

Дима встал и на цыпочках подошёл к двери.

«Я просто мимо иду, — сказал он себе. — В туалет. Мимо кухни. Случайно.»

Прижался ухом к двери.

Тишина.

Полная, ватная тишина, как будто за дверью не кухня, а пустота.

Он уже собирался отойти, когда что-то дрогнуло. Как будто невидимая стена на секунду стала тоньше. И он услышал. Обрывками, кусками, как радио с плохим сигналом.

Голос Черемыша, серьёзный, без тени улыбки:

— ...если не научится контролировать... последствия бывают тяжёлые... не хочу пугать, но вы должны знать...

Потом пропало.

Потом снова, чуть громче:

— ...были случаи... дети, которых не обучили вовремя... магия копится, как вода за плотиной... и когда прорывает...

Мамин голос, испуганный:

— ...это опасно для него?

Черемыш:

— ...именно поэтому... в Коловрате он будет под присмотром... лучшие наставники... мы за каждого ученика отвечаем головой...

Папин голос, глухой, напряжённый:

— ...а если мы откажемся?

Длинная пауза. Потом Черемыш, тихо, так что Дима еле разобрал:

— ...Сергей, я вам честно скажу... отказаться можно. Никто не заставляет. Но дар от этого не исчезнет. Он будет расти. К пятнадцати-шестнадцати годам... неконтролируемые выбросы... мебель, стёкла, это мелочи... бывает хуже... я видел...

Снова тишина. Стена снова стала толстой, непроницаемой.

Дима отшатнулся от двери.

Сердце колотилось. Ладони стали мокрыми. Он вытер их о шорты и сел на нижнюю ступеньку лестницы, обхватив колени руками.

Значит, это не просто школа. Не просто «хочешь — езжай, не хочешь — не надо». Его магия будет расти. Копиться. Как вода за плотиной. И когда-нибудь прорвёт.

Он вспомнил тот случай на горке. Что-то подхватило его в воздухе. Тогда это спасло от удара. А если в следующий раз оно не спасёт, а ударит? Не его, а кого-то рядом? Маму? Папу?

Бася подошёл и боднул его головой в коленку. Дима машинально погладил его и почувствовал, как в глазах защипало.

Не от страха. От того, что выбора, оказывается, не было. Точнее, выбор был, но только один правильный.

Прошло, наверное, минут двадцать. Может, полчаса. Дима не считал. Он сидел на ступеньке и гладил Басю, и думал. Про школу. Про магию. Про то, что он, оказывается, не обычный мальчик из обычного дома. И никогда не был обычным.

Дверь кухни открылась.

Первым вышел папа. Лицо у него было странное. Не испуганное, не радостное, а такое... решительное. Как бывает, когда он чинит что-то сложное в доме и говорит: «Ладно, разберёмся».

За ним мама. Глаза красные. Плакала. Но улыбается. Через силу, но улыбается.

Черемыш вышел последним. Увидел Диму на ступеньке и чуть прищурился. Посмотрел на него долгим взглядом. Наверное, понял, что Дима слышал. Но ничего не сказал.

Мама села рядом, обняла его одной рукой.

— Дим, — начала она и запнулась. Откашлялась. — Дим, мы с папой поговорили. И... мы думаем, что тебе нужно поехать.

— Мам...

— Подожди. Послушай. Мы не отдаём тебя насовсем. Ты будешь приезжать на каникулы. Мы будем писать. Велимир Игнатьевич сказал, что у них есть способы связи, не телефон, но что-то похожее. Мы не потеряем друг друга, слышишь?

Папа сел с другой стороны. Положил тяжёлую руку Диме на плечо.

— Старик, — сказал он тихо. — Я тебе так скажу. Если бы мне в одиннадцать лет предложили поступить в школу волшебства, я бы всё отдал. Это шанс. Настоящий. Таких не бывает два раза.

— А коты? — спросил Дима, и голос дрогнул.

— Коты будут тебя ждать, — мама прижала его крепче. — Бася и Филя никуда не денутся. И мы никуда не денемся.

Дима опустил голову. Посидел так. Потом поднял.

— Ладно, — сказал он. — Я поеду.

Мама всхлипнула и обняла его обеими руками. Папа сжал плечо сильнее.

Черемыш деликатно отвернулся и почесал Басю за ухом.

Когда обнимания закончились и мама вытерла глаза, а папа откашлялся и сделал вид, что у него просто запершило в горле, Черемыш снова сел в кресло и достал из кармана записную книжку. Маленькую, в кожаном переплёте, с закладкой из серебряной ленты.

— Значит, так, — сказал он деловым тоном. — До первого сентября у нас есть время. Но подготовиться нужно заранее. Дмитрию понадобятся вещи. Учебники, инструменты, кое-что из одежды. Всё это не продаётся в обычных магазинах, сами понимаете.

— И где это покупать? — спросил папа.

— Я помогу. Давайте договоримся так: в последнюю неделю августа я приду к вам снова. Сюда, к дому. И мы вместе с Дмитрием отправимся за покупками. Там есть место... но об этом потом. Всему своё время.

Он записал что-то в книжке, захлопнул её и убрал в карман.

— А деньги? — мама спросила осторожно. — Это всё стоит... наверное, дорого?

— Об этом не переживайте, — Черемыш махнул рукой. — У школы есть фонд для учеников. Всё необходимое будет. Никто не останется без учебников из-за денег, это не тот случай.

Мама выдохнула. Папа тоже.

И тут Черемыш посмотрел на Диму. Хитро. С тем самым прищуром, который был в начале.

— А теперь, — сказал он, — хватит серьёзных разговоров. У кого-то тут день рождения, если я правильно помню.

Он поднял руку и щёлкнул пальцами.

Из его ладони посыпались искры. Не опасные, мягкие, как светлячки. Они разлетелись по комнате, кружась, и каждая оставляла за собой тонкий золотистый след. Искры сложились в слова, висящие в воздухе:

«С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ДМИТРИЙ!»

Буквы мерцали, переливались и медленно рассыпались на сотни крошечных звёздочек, которые оседали на мебель, на ковёр, на Басину шерсть. Бася чихнул. Филя открыл оба глаза, посмотрел на звёздочки, попытался поймать одну лапой, промахнулся и снова уснул.

Мама засмеялась. По-настоящему, легко, как будто не плакала десять минут назад.

Папа покачал головой и улыбнулся.

— Ну вы даёте, Велимир Игнатьевич.

— Это так, баловство, — Черемыш подмигнул Диме. — В Коловрате ты научишься вещам посерьёзнее. Но иногда баловство тоже нужно. Для настроения.

Он поднялся с кресла, надел шляпу и протянул папе руку. Папа пожал. Потом маме. Мама, неожиданно для всех, вместо рукопожатия обняла маленького профессора. Черемыш слегка покраснел, но не отстранился.

Потом подошёл к Диме.

— Последняя неделя августа. Жди. И ничего не бойся.

Дима кивнул. Горло снова сжалось, но на этот раз не от страха.

Черемыш вышел за дверь, шагнул на крыльцо и обернулся.

— Да, забыл. Коты у вас замечательные. Особенно рыжий. В нём, между прочим, тоже кое-что есть. Но это уже другая история.

И зашагал по дорожке к калитке.

Дима стоял на пороге и смотрел ему вслед. Маленькая фигура в зелёном пальто дошла до конца улицы, свернула за угол и пропала. Не «скрылась за домом», а именно пропала. Раз, и нет.

Дима закрыл дверь.

На ковре в гостиной всё ещё мерцали маленькие золотые звёздочки. Бася сидел посреди них и умывался, похожий на рыжего кота из сказки.

А потом другой голос. Низкий, густой, совершенно не сочетающийся с тем, кого Дима увидел, когда выглянул в прихожую.

На пороге стоял человек. Маленький. Очень маленький. Может, метр тридцать, может, чуть больше. Широкий в плечах, с окладистой бородой каштанового цвета, заплетённой в короткую косичку. На нём было длинное пальто тёмно-зелёного цвета, явно не из магазина, потому что ткань переливалась как-то неправильно, будто не могла определиться с оттенком. На голове сидела шляпа, похожая на котелок, только чуть вытянутая вверх.

Он был похож на гнома. Прямо вот один в один, как в кино или в книжках. Но что-то подсказывало, что гномом он не был.

Может, дело в глазах. Глаза у него были ярко-зелёные, живые, с хитрым прищуром. Совсем человеческие.

— Добрый день, — сказал маленький человек и снял шляпу, обнажив копну густых, слегка вьющихся волос. — Меня зовут Велимир Игнатьевич Черемыш. Я профессор. Мне бы поговорить с родителями Дмитрия... — он заглянул в какую-то бумагу, которую достал из внутреннего кармана пальто, — Дмитрия Сергеевича.

Мама моргнула. Посмотрела на Диму. Посмотрела обратно на гостя.

— Это... по поводу школы? — спросила она осторожно. Видимо, решила, что речь про обычную школу, хотя какая обычная школа присылает профессоров ростом метр тридцать.

— Совершенно верно, — Черемыш расплылся в улыбке. — По поводу школы. Но не совсем обычной. Позволите войти? Разговор будет не короткий.

Мама, то ли от растерянности, то ли из вежливости, посторонилась.

Черемыш переступил порог, аккуратно вытер ноги о коврик (ботинки у него были тяжёлые, кожаные, с медными пряжками) и огляделся. Его взгляд скользнул по прихожей, задержался на вешалке, на обоях, на фотографиях в рамках на стене. На секунду он посмотрел прямо на Диму, и Дима почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страшный. Скорее... щекотный.

— А вот и Дмитрий, — сказал Черемыш мягко. — Одиннадцать лет, если не ошибаюсь? Сегодня?

— Да, — Дима кивнул, не очень понимая, что происходит.

— Замечательно. Значит, я вовремя.

Папа появился из гаража, вытирая руки тряпкой, пахнущей маслом. Увидел гостя, поднял брови, но ничего не сказал. Только переглянулся с мамой. Мама пожала плечами.

Они прошли в гостиную. Мама предложила чай, Черемыш согласился. Пока мама возилась с чайником, профессор сел в кресло, из которого пришлось согнать Филю (Филя ушёл с видом оскорблённого достоинства и лёг под стол). Бася, что удивительно, запрыгнул Черемышу на колени и замурчал. Бася никогда так не делал с чужими. Вообще никогда.

Черемыш почесал Басю за ухом, и тот замурчал ещё громче.

— Итак, — профессор принял от мамы чашку, поблагодарил кивком и посмотрел на родителей. — Я понимаю, что всё это выглядит... необычно. Маленький человек в странном пальто стучит в дверь и говорит про какую-то школу. Я бы тоже насторожился. Поэтому давайте сразу к делу.

Он отпил чаю, одобрительно хмыкнул и поставил чашку на стол.

— Ваш сын, Дмитрий, волшебник.

Тишина.

Папа посмотрел на маму. Мама посмотрела на папу. Дима посмотрел на всех по очереди и потом на Черемыша.

— В смысле? — спросил папа.

— В прямом. Дмитрий обладает магическим даром. Это врождённая способность, она передаётся покрови, иногда через поколения. Бывает, родители самые обычные люди, а ребёнок рождается с искрой. Так бывает. Не часто, но и не так редко, как вы думаете.

— Подождите, — мама села на край дивана. — Вы серьёзно сейчас?

Черемыш вздохнул. Видимо, он слышал этот вопрос часто. Очень часто.

Он протянул руку ладонью вверх. Над его ладонью вспыхнул огонёк. Не из зажигалки, не фокус. Маленький, тёплый, золотистый огонь, который завертелся на месте, превратился в крошечную птицу, облетел комнату, задел крылом абажур и растаял в воздухе, оставив после себя запах летнего луга.

Бася даже не шевельнулся. Филя из-под стола приоткрыл один глаз и снова закрыл.

Мама ахнула. Папа поставил кружку с кофе мимо стола. Кружка упала на ковёр, но никто не обратил внимания.

— Это... — начал папа.

— Магия, — закончил Черемыш. — Самая настоящая. Славянская. Древняя. Наша, родная, если хотите. Не заморская, не книжная. Та, о которой ваши прабабушки знали, но молчали.

Дима сидел с открытым ртом. Буквально. Он потом вспоминал этот момент и понимал, что выглядел, наверное, глупо, но ему было всё равно. Потому что золотая птица только что летала по его гостиной. По его обычной гостиной с обоями в цветочек и телевизором на стене.

— Я пришёл, — продолжил Черемыш, — чтобы передать приглашение.

Он достал из кармана пальто конверт. Не бумажный. Берестяной. Светлый, гладкий, с красной печатью, на которой был изображён знак, похожий на солнце с загнутыми лучами. Под знаком стояла надпись: «Коловрат. Школа Волшебства и Чародейных Наук».

— Коловрат, — повторил Черемыш, протягивая конверт Диме. — Старейшая школа магии на славянских землях. Основана, по разным источникам, то ли в девятом веке, то ли раньше. Мы сами точно не знаем, записи горели не один раз. Но школа стоит. И принимает учеников.

Дима взял конверт. Береста была тёплой на ощупь. Не как вещь, которую держали в кармане, а по-другому. Как будто живой.

Он открыл конверт и достал лист. Тоже берестяной, но тонкий, почти как бумага. Текст был написан от руки, тёмно-синими чернилами, красивым почерком с завитушками:

Уважаемый Дмитрий Сергеевич!

С радостью сообщаем, что Вы приняты в Школу Волшебства и Чародейных Наук «Коловрат» для прохождения полного курса магического обучения. Занятия начинаются 1 сентября. Список необходимых вещей и принадлежностей прилагается.

С почтением, Директор Школы — Яромир Петрович Дубровин.

— Подождите, подождите, — Дима поднял голову. — Какое обучение? Какой курс? Я... я даже не знал, что я волшебник!

— Никто не знает, пока ему не скажут, — Черемыш снова улыбнулся. — Вспомни. Бывало ли так, что происходило что-то странное? Что-то, чему ты не мог найти объяснение?

Дима задумался. И вдруг вспомнил. В прошлом году, зимой, он поскользнулся на горке и должен был упасть прямо на железный бортик. Но не упал. Как будто что-то подхватило его в воздухе и мягко поставило на ноги. Он тогда решил, что ему показалось.

А ещё раньше, во втором классе. Мальчишки дразнили его, и он разозлился, сильно разозлился, и у одного из них лопнул шнурок на ботинке. Сам по себе. Просто взял и лопнул с хлопком. Все тогда удивились, но быстро забыли.

— Было, — тихо сказал Дима.

— Конечно было, — кивнул Черемыш. — Искра даёт о себе знать. Особенно когда страшно или когда злишься. Без обучения она так и будет вырываться случайно. А в Коловрате мы научим тебя управлять ею.

— Чему конкретно? — папа наконец подобрал кружку с пола и вытер пятно от кофе. — Что там преподают?

Черемыш просиял. Видимо, этот вопрос он любил.

— Основы стихийной магии. Это огонь, вода, земля, воздух. Каждый волшебник тяготеет к чему-то своему, и мы помогаем определить, к чему именно. Травничество и зельеварение, целительские науки, это очень важная часть. Рунное письмо. Защитные чары. История магии, куда же без неё. Обращение с магическими существами. Есть ещё предметы по выбору на старших курсах, но до этого далеко.

Он загибал пальцы, перечисляя, и с каждым новым предметом его глаза загорались всё ярче.

И самое главное. Мы учим не просто колдовать. Мы учим понимать, зачем ты колдуешь. Магия без головы и без сердца — опасная штука. В Коловрате это знают хорошо.

Дима слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Восторг? Страх? Всё вместе? Он не мог разобрать. Ладони вспотели, и он вытер их о шорты.

И тут до него дошло.

— Подождите. А школа далеко?

Черемыш чуть помедлил.

— Школа расположена... скажем так, не рядом. Это закрытая территория, скрытая от обычных глаз. Ученики живут при школе в течение учебного года.

— То есть я уеду? — голос Димы дрогнул. — Из дома? Надолго?

— Учебный год, с каникулами. На зимние праздники можно вернуться домой, на летние тоже.

Дима посмотрел на маму. Мама смотрела на него, и лицо у неё было такое, как будто она одновременно хочет обнять его и заплакать.

— Я не хочу уезжать, — сказал Дима. Голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Я не хочу далеко от вас.

Повисла пауза.

Черемыш поставил чашку и посмотрел на родителей долгим, серьёзным взглядом. Без улыбки, без хитрого прищура. Совсем другим лицом.

Дима сел на кровати и протёр глаза. Солнечный свет пробивался сквозь синие шторы с рисунком планет - мама повесила их ещё два года назад, когда Дима увлекался космосом. С тех пор увлечения менялись раз двадцать, а шторы так и остались.

Комната была небольшая, но своя - и это было главное. На втором этаже загородного дома, прямо под скатом крыши, так что потолок с одной стороны был чуть ниже, и папа, когда заходил пожелать спокойной ночи, всегда забывал об этом и стукался головой. Каждый раз.

У стены стояла кровать с потёртым деревянным изголовьем, рядом - письменный стол, заваленный всем на свете: учебники за четвёртый класс (давно пора было убрать), фломастеры без колпачков, пустая кружка из-под какао и планшет с треснувшим в углу экраном. Телефон - старенький, но рабочий - лежал на подоконнике, заряжаясь от провода, который вечно выпадал из розетки.

На полу у шкафа, свернувшись в идеальный чёрный бублик, спал Филя. Этот кот был полной противоположностью Баси: тихий, ленивый и бесконечно равнодушный ко всему, что не касалось еды. Филя мог проспать хоть до обеда, хоть до вечера, и если бы коты умели храпеть - он бы храпел.

Дима спустил ноги с кровати и нащупал тапки. Один тапок нашёлся сразу, второй, как обычно, утащил Бася куда-то под стол.

- Одиннадцать лет, - вслух сказал Дима и почему-то улыбнулся.

Сегодня ему исполнялось одиннадцать. Не то чтобы он ждал чего-то особенного - мама обещала испечь торт, папа намекал на какой-то подарок, но явно не велосипед (Дима видел, как папа прятал в гараже коробку совсем не велосипедного размера). День рождения летом - это всегда немного обидно, потому что друзья разъехались по дачам и лагерям, и большой вечеринки не соберёшь. Но Дима давно привык.

Он встал, потянулся так, что хрустнули плечи, и подошёл к окну.

За стеклом лежал их двор - не слишком большой, не слишком маленький. Забор из профлиста, грядки, на которых мама пыталась вырастить помидоры (помидоры пока проигрывали сорнякам), старая яблоня, под которой папа поставил скамейку. Дальше - дорога, за ней - поле, а за полем - лес, синеющий в утренней дымке. Обычный подмосковный пейзаж. Обычное утро. Обычный день.

Хотя нет. Не обычный. Всё-таки день рождения.

Снизу донёсся мамин голос:

- Дима! Спускайся завтракать! Блинчики стынут!

Бася, услышав слово «завтрак» (или, скорее, почуяв запах - коты на это способны), метнулся к двери и заскрёбся. Филя даже ухом не повёл.

- Иду! — крикнул Дима.

Он схватил телефон с подоконника, натянул шорты и футболку с динозавром, которую мама давно грозилась выбросить («Она тебе мала, Дим!» - «Нет, нормально!» - «У тебя пупок видно!» - «Это модно!»), и выбежал из комнаты. Бася рыжей молнией пронёсся между ног и первым слетел по лестнице.

Лестница в их доме была деревянная и скрипела на каждом шагу - особенно на третьей ступеньке снизу, которая скрипела так громко, что по ней можно было определить, кто идёт. Мама наступала осторожно, папа - тяжело, а Дима обычно перепрыгивал через неё, за что получал замечание.

Сегодня он тоже перепрыгнул.

На кухне было тепло и пахло блинчиками. Мама стояла у плиты в своём вечном фартуке с подсолнухами, переворачивая очередной блин. Папа сидел за столом с кружкой кофе и читал что-то в телефоне, щурясь - очки он опять оставил наверху.

- О, именинник! - Папа поднял голову и улыбнулся. - С днём рождения, старик!

- Какой он тебе старик, ему одиннадцать, - мама обернулась, и глаза у неё заблестели. - Малыш мой, с днём рождения!

- Мам, я не малыш, - привычно вздохнул Дима, но обнял её крепко, уткнувшись носом куда-то в плечо. Мама пахла тестом и ванилью.

- Садись, пока горячие.

Дима плюхнулся на свой стул - тот, который у окна, - и потянулся за блинчиком. Бася уже сидел рядом и гипнотизировал тарелку со сметаной немигающим взглядом. Откуда-то, видимо учуяв еду через сон и два этажа, бесшумно материализовался Филя и сел у папиных ног, изображая кота, которого не кормили как минимум неделю.

- Подарок после торта, - предупредил папа, заметив, как Дима покосился в сторону гаража.

- Я даже не думал про подарок.

- Конечно не думал, - хмыкнул папа.

Дима откусил блинчик с вареньем и посмотрел в окно. Утро было совершенно обыкновенным. Яблоня стояла на месте. Помидоры проигрывали сорнякам. Бася нагло воровал сметану, пока мама не видела.

Ничто - совсем ничто - не предвещало того, что произойдёт через два часа.

А через два часа в дверь постучат.