Криптид
Часть 4
****
Было это зимней ночью семнадцать лет назад, от мороза трещали деревья, светила полная луна. Две лайки, коим в такие ночи разрешалось спать в сторожке, неожиданно подползли, поскуливая, к моей кровати и с поджатыми хвостами залезли под нее, вскоре кто-то дважды ударил в дверь. Я было бросился к винтовке, третий нетерпеливый удар в дверь едва ли не разнес ее в щепки, а внутренний голос предупредил, чтобы я даже и не думал про оружие. Я снял щеколду, и в сторожку вошло огромное волосатое чудовище, чуть ли не заполнившее половину пространства. Это была женщина, нескладная, сутулая, с длиннющими руками и обвисшими до пояса грудями, лицо морщинистое, с приплюснутым носом, без волос, узкий покатистый лоб, из-под которого смотрели на меня с животной печалью и мольбой два желтоватых глаза с острыми, как у кошки, зрачками. Она ткнула мне в грудь сверток из грубой ткани, в котором оказался абсолютно нагой, истощенный карапуз. Живот был рахитично вздут, выступающие ребра растягивали кожу, а тельце пылало жаром. Я тут же завернул его в одеяло, растопил на огне масло, добавил в него мед и поднес ложечку ко рту ребенка, который тут же с жадностью всосал содержимое, затем еще и еще. «Будет жить!» — услышал я внутри себя голос, — «будет жить с тобой!» Так у меня появился Олеженька, ребенок лесной женщины, либо нагулянный, либо украденный у людей.
Откуда-то издалека доносился до Саши голос егеря Палыча, к которому внезапным образом вернулась нормальная артикуляция. Сознание возвращалось медленно, веки были еще тяжелы, но кожей он чуял, что переместился в какую-то другую локацию. Чуть приоткрыв глаза, увидел крупный костер из сваленных бревен, их поляна была окружена стеной из высоченного папоротника, а над головой, гигантские, как в затерянном мире, кроны деревьев. Вокруг костра ходил, подпрыгивая и вихляя бедрами в каком-то подобии нелепого танца совершенно нагой Олеженька, спина и пах его были покрыты густой черной шестью, в такт танца подёргивался выступающий, наливающийся кровью член.
— Олеженька — дитя двух миров, милый наивный и доверчивый человеческий ребенок, над которым бы издевались бы его сверстники в детском саду или школе, — продолжал рассказ егерь, — в лесу — он ловкий и хитрый зверь с инстинктами и чуйкой, которые мы утратили многие тысяч лет назад. Поэтому я решил, что его социализация меж людей была бы ошибкой, растил его в лесу, зная, что, это, хоть возможно и полукровка, редчайший и вымирающий вид «лесного человека». И, может быть, за это лес также был к нам благосклонен, с Олеженькой мы никогда не обделены в дичи, охотничьей удаче, не говоря уже о грибных и ягодных местах, где бы мы ни были, сопутствует нам удача и желтоватый взгляд его родительницы….
«Мы сейчас на дне этой чертовой балки!» внезапно догадался Саша, чуть сбоку послышался стон, он повернул голову и увидел Аглаю, что также полностью нагая сидела, привязанная к стволу дерева, свисающая голова начинала слегка подёргиваться, словно она также просыпалась из глубокого сна.
— Ну вот и невеста подошла, и свидетель очнулся, а женишок уж совсем в истоме! — бодро прокомментировал Палыч, я тут в ваше отсутствие в сторожку сбегал, приоделся, вставную челюсть нашел, — он демонстративно улыбнулся пластиковыми белыми зубами, — да еще вот этого хряка в подарок на свадьбу привел, он кивнул в сторону, где лежала обездвиженная туша Алика.
От Олеженьки также не скрылось, что Аглая начала приходить к себя, с радостным мычанием он стал приближаться к девушке.
— Тппппрррр, Олежек, — осадил его егерь, — все ж мы не звери, подожди вот благословим, авось мамка заглянет, «горько» покричим, а там уж у вас и медовый месяц начнется. Напоминающий лесного сатира Олежек послушно отпрянул от девушки и вновь заходил вокруг костра, бубня «маааам, мааам-каааа».
Саше вновь показалась, что земля сотрясается от чьей-то тяжелой поступи.
— В общем я, как приемный отец, ответственность за Олеженьку несу. И вот со временем задумались мы с ним о продлении рода, нельзя, чтоб лесной человек навсегда нас покинул. И уж очень нам тут Аглаюшка глянулась, стали в интернете за ней следить, налюьоваться не можем — собою ладная, зубы белые, бровь соболиная, грудь торчком, бёдра округлые — такая и в постели утехой будет и нарожает, сколько хочешь!
— Уроды и извращенцы гребаные! За меня вас уроют! — раздался хрипловатый голос девушки.
— Ты голос побереги, Аглаюшка! Стерпится, слюбится! — деланно радушным голосом проговорил Палыч, затем продолжил, — Ну а я и возьми, да и напиши ей электронное письмо, мол, кой такую известную блогершу реликтовый гоминид интересует, то он есть у меня! И не соврал ведь! Припылила, как и ожидал, только вот с тобой вместе, Сашк. А ты в этой схеме —лишний. Поначалу думал я, как тебе несчастный случай в лесу подстроить, но в итоге остерёгся — человек ты иностранный, будут искать, шум нам не нужен. Вот Алик на нас, как манна небесная с неба и свалился. Во-первых, сочный очень, думаю Олеженькина мамка от печенки и сердца не откажется, а остаток вместе с тобой мы в его Гелике и сожжем, воткнетесь где-нибудь за пределами нашего лесного хозяйства в кювет, либо в сосну.
— Маамк, мааамка! Мамка! — в мычание Олеженьки проскользнула радостная нотка.
Александру показалось, что задвигалось одно из деревьев, сутулое, кряжистое, поросшее мхом и шерстью. Она вышла из тени леса, где явно уже наблюдала за ними, широченная нижняя челюсть с толстой черной губой осклабилась, обнажая потертые клыки, из-под неряшливых спадающих на лоб клочков двумя желтыми огнями отражался свет костра.
— Эй, это что за страхоубище! — внезапно заорал пришедший в себя Алик.
— Ну вот теперь, крикнем все: «горько!» «Родители дают добро!» —торжественно произнес Палыч.
Олежек, издав глубокий нечеловеческий рёв, одним прыжком переместился к Аглае. Хлесткий выстрел, как удар плети, разнесся эхом по крам балки. Первый выстрел Саша сделал, не вынимая пистолет из кармана, целился в эрегированный член Олеженьки, достигший таких размеров, что промахнуться было трудно. Рёв перешел в тонкий визг, следующий выстрел был направлен в середину меж стертых резцов огромного рта, которые стали приближаться, затем в колено Палыча, потом еще куда-то в волосатую спину Олеженьки, затем еще один в промежность, потом в плечо Палыча или грудь, пять или шесть были направленны в приближающиеся желтые огни глаз. Затем Сашу накрыла темнота.
***
По мере приближения рыцаря Уго к логову Гриммбарта решимость его соратников стала таять, я вскоре и их количество. Мертвый лес встретил их стеной тишины, что казалось невыносимой. Сухие ветви деревьев, будто руки из человеческих костей цепляли и царапали путников, затем тишину разрезал свист, от которого псы стали метаться словно сумасшедшие и затем разбежались прочь, ломясь по сторонам в слепом ужасе. Двенадцать крестьянских парней, что сопровождали Уго, стали девятью после крайней таверны на их пути, мертвый лес миновало шестеро, а после привала рассвет вместе с Уго встретили только трое, и те явно не потому, что отличались смелостью, а были лишь медлительными тугодумами.
Когда на бой явился сам Гриммбарт, то и повидавший виды Уго был поражен, как размерами, так и мерзостью того, что, казалось бы, должно оставаться только в аду и некогда не являться на Свет Божий. Словно кто-то хотел поиздеваться над человеческим родом, поместив в рот кабаньи клыки, а меж ними раздвоенный язык, под веки – глаза совы, полностью покрытый грязными волосами и шерстью, ростом он был гораздо выше любого самого высокого всадника на коне, ожерелье из человеческих черепов служили ему украшением, а покрасневший от крови ствол дуба оружием, но самое гнусное в его виде — невероятных размеров и длины срамной уд, что змием вился, находясь в вечной похоти.
Выстрел из арбалета только разозлил Гриммбарта, в несколько прыжков он подлетел к рыцарю и размахнулся дубиной, нависнув над ним, как утёс. Но «Видпфайф» был куда скорее, едва он рассек воздух, и толстый уд разрубленным аспидом завертелся в траве, струя крови ослепила Уго, и он выставив вверх меч шагнул вперед, уйдя от падающей дубины, распластал брюхо великана, что упал на него вместе с гнилым своим нутром и долго рвал когтями в конвульсии землю, покуда оттуда не потек ручей, названный Урбахом. Здесь же и построил Уго наш семейный замок, а земли вокруг него получил в подарок от благодарных жителей окружных деревень, которые он в последствии силой меча обратил в своих рабов.
Да, да, мой дорогой Александр, окунувшись в кровь и нутро великана, ты сам становишься таким же людоедом, недаром на позднем фамильном гербе за спиной рыцаря стоит великан, что вовсе ему не враг. А разочаровавшиеся крестьяне горько сожалели во многих поколениях, о том, что людоед в лесу — меньшая беда, нежели тот, что живет в замке. От первого можно убежать и скрыться, а от второго не спрячешь ни колоска, ни пфеннига, ни миловидной юной дочери.
И говорю я это к тому, мой дорогой внук, что род наш древний и необычный, хоть это и звучит для тебя теперь, как легенда или небылица, но я несказанно обрадовался увидев тебя, значит линия отца не прервалась, и еще где-то живы великаны, покуда есть они, будем и мы. Возможно, и ты когда-то повстречаешь предков и протянешь древнюю нить дальше, с этой мыслью мне легче уйти в мир иной. Не огорчайся, если твоя родная мать кажется чужой, она всего лишь человек, найди себе девушку для проложения рода и будь уверен, ты – другой, ты и рыцарь и великан древней расы, в тебе спит древняя сила, а наша родина – леса, лощины и горы. Однажды ты услышишь зов своей крови.
Так заканчивалось письмо, полученное Александром от нотариального конторы, в день своего восемнадцатилетия. Прочитав его, он покачал головой, вспоминая умершего пару лет веселого престарелого фантазера, что всю юность пичкал его историями про гаргулий, вервольфов, ведьм, оборотней и гномов…. Ну вот напоследок и великаны….
***
В очередной раз сознание вернулось к нему на мягком заднем сиденье Гелендвагена, рядом находилась завернутая в одеяло Аглая, забравшись с ногами на подушку кресла, отрешенно смотрела, как за окном над сосновым бором занимался рассвет. Ведомый Аликом джип осторожно петлял по лесной дороге.
— Вроде бы был на свадьбе, а подробностей не помню, — попытался пошутить он.
Оба спутника, услышав его голос, вздрогнули, Аглая вымученно улыбнулась, а Алик облегченно провел ладонью по редеющему ежику волос.
— Я думаю, пару трехсотых, не уверена, но один-два двухсотые в результате твоего визита на свадьбу, — кратко по-военному отчиталась она, — разбираться было некогда, Алик тебя на своем горбу упер из чертовой балки и меня сзади подталкивал.
— Да ладно, управился-таки. А красавица и чудовище, оказывается, вечно живой сюжет, — неожиданно тонко подметил Алик.
— Вытащил, чтобы замочить самому? Счет ко мне крупный накопился? — осторожно поинтересовался Саша у широкой борцовский спины.
— Скажи ему просто спасибо. Это на самом деле добрейшей души человек, и отличнейший друг, — неожиданно вступилась за бандюгана Аглая, Али Фаик Оглы Кафар-заде-Саидахмедов — композитор и дирижер нашей областной филармонии, я попросила его по-дружески сыграть бандоса, чтобы мотивировать тебя поскорей уехать из города на экспедицию. Не было полной уверенности, что ты согласишься.
— Вот как?! — не скрыл удивления Саша, — ну а пушка-то настоящая, зачем композитору Беретта?
— Чтобы отстаивать авторские права на музыку! — улыбнулся Алик, — Творческому человек в наше время нужно уметь постоять за себя. Ты меня, однако в том кабаке неплохо успокоил, не ожидал, респект! Только после того, как вы с Аглаей так шустро подорвались, возникло у меня ощущение, что не столь уж безобидна эта история, куда тебя эта рыжая бестия втянула. Подумал, дай подстрахую, всякое бывает, вот чуйка и не подвела меня.
— Ты настоящий друг! — Аглая послала ему воздушный поцелуй и ласково погладила круглое, как футбольный мяч, плечо Алика, чем неожиданно вызывала невиданное до этого чувство ревности у Саши, — Я уже сама поняла, что Палыч непрост, айфон я вовсе не теряла, подрезал у меня где-то незаметно в лесу.
— Так что ж в итоге у нас там получилось? – спросил он, поморщась от боли в затылке, у меня явно черепно-мозговая травма….
— В итоге, думаю, у Палыча и его приемного шалуна по три-четыре пулевых, вряд ли они пережили эту ночь…. А у этого, — она замолчала.
— У этой, — поправил её Саша
— Этой пули твои казались вовсе не вредят, ты всю оставшуюся обойму в нее высадил, пять-семь раз, не менее. А получил от неё на удивление мягкую затрещину, затем она своих раненых родственников под мышки взяла и куда-то в лесные дебри поволокла, тут Алик руки себе освободил, меня отвязал, тебя на плечо закинул и двинули оттуда. От страха словно крылья выросли. Думала, не отпустит живыми, весь лес стонал и охал. Век не забуду, если б не Алик, она снова принялась поглаживать широкую спину водителя.
Саша вспомнил горящие огни глаз, что приближались к нему, в них на его удивления не читалось не злобы, ни ярости. В подсознании всплыли слова: «Я узнала тебя, ты не из их рода, не дай погибнуть нашему! Вернись!» Из леса, словно в подтверждение воспоминаний, донесся печальный стон.
— А вот еще кое-что и по дороге забрала, — рыжеволосая приподняла край кутающей ее одеялки и показала край камеры-ловушки. Эта та самая. Так что теперь и бабла поднимем, а Алик напишет типа оратории «Лесная свадьба».
Она тут же ойкнула, заметив, что спавший край одеяла обнажил груди с нежными розовыми сосками. Алик довольно ухмыльнулся и многозначно подмигнул в зеркало заднего вида.
— И в самом деле спасибо! — сказал Александр фон Урбах, похлопывая плечо водителя, затем внезапно опустил ладонь на небритый подбородок и, придавив другой рукой затылок, вложившись всей массой, рванул бритую голову, словно выкручивал огромную лампочку. Раздался мокрый хруст, автомобиль сошел с лесной дороги и продравшись по тонкому сосняку, уперся бампером в толстый ствол. Александр, не обращая внимания на визг и царапающие ногти, обернул девушку одеялом, и легко, как овцу закинул себе на плечи. Почувствовал его животную силу и решительность, она перестала кричать и вскоре повисла безвольной ношей. Он шел мягкими длинными шагами, подсознательно угадывая лесные направления, лишь время от времени успокаивая бьющие от радости сердце, радости встречи с настоящей праматерью рода, радости скорого продления рода. Лишь коротко остановился у пруда, чтобы выпить водицы из впадающего ручья и закинуть в его середину уже ненужные камеры-ловушки.