Серия «Русский Север»

Валю привезли хоронить в феврале, семнадцатого – ровно через три месяца и восемь дней после гибели. В день похорон с раннего утра горят окна трёх домов: в доме Валиных родителей готовится тушёнка, раскладывается по чашкам студень; в доме Валиной сестры нарезаются салаты и жарится рыба; в моём доме варится кутья, нарезается тазик винегрета и пекутся блины. К полудню едем на аэродром – встречать. Привезли тело специальным внеочередным бортом, так-то по вторникам самолёт с Архангельска на Лопшеньгу не летает, но за ради такого дела выделили рейс. Уже после вылета, погода начинает резко портиться: небо сереет, ровно вечер наступил, снежина валит хлопьями… Начальник лопшеньгского аэродрома, Александр Васильевич спускается из диспетчерской и докладывает ожидающим родственникам:

— Минут через двадцать пять должны прилететь, если небо не похужеет…

— Уж с покойником-то не должны развернуть… Нешто туда-сюда его мотать станут, бедного? Итак уж сколь намаялся!

Я выбегаю на полосу подышать. Вижу: летит! Сквозь снежную завесу мигают два огня и, покружив по заснеженному аэродрому, тёмно-синяя «аннушка» останавливается. Первыми из самолёта высаживаются сёстры погибшего, затем мужики вытаскивают венки, деревянный крест, большую фотографию и в самом конце выносят чёрный гроб. Выносят, грузят на трактор, туда же кладут гору венков, туда же садятся самые близкие: отец, мать, крёстная, сёстры. Туда же взбираюсь я, чтобы быть рядом: и снимать поближе, и вообще, вдруг чего снадобится… Ведро с живыми цветами ставят к трактористу в кабину – там теплее, чтобы не сразу замёрзли.

Трактор трогается. Тётя Света ухватывается за гроб и впервые за все эти месяцы горестного ожидания всхлипывает на людях. На подъезде к центральной площади деревни, погребальную процессию встречает колокольный звон. Татьяна Ивановна перепутывает звоны и вместо скорбного перебора, гроб с телом Вали останавливается у церкви под воскресный трезвон. Тётя Света рыдает уже в голос. Рыдает пока гроб снимают с трактора и ставят на табуретки у памятника героям Великой Отечественной войны. Рыдает, когда ей передают на хранение сложенный по траурному уставу военнослужащими флаг России. Наклонив голову и шмыгая в рукавицу, слушает пение государственного гимна. Насупившись, слушает официальную бумагу из военкомата, содержание которой зачитывают вслух: «ваш сын, гвардии рядовой… на Запорожском направлении в районе населённого пункта Новоуспеновка, выполняя поставленную боевую задачу, погиб в результате массированного обстрела с БПЛА…». После краткого митинга, гроб снова возвращают на трактор и везут в сторону кладбища. Кажется, вся Лопшеньга идёт следом – столько людей! Костя, десятилетний племянник убитого, запрыгивает на ступеньку позади трактора и, оглядевшись по сторонам (не забранят ли?!) украдкой ковыряет стенку дядиного гроба. Когда трактор притормаживает для прощания около дома тёти Светы и деды Вани – Валиных родителей, Светлана Валентиновна уже не может рыдать и только правое плечо её бесконечно вздрагивает и колотится о крышку сыновнего гроба.

На кладбище гроб ставят на металлические трубы над свежевыкопанной могилой – прощаться. Один из парней копавших могилу, снимает с гроба военную фуражку и отдаёт матери погибшего. Татьяна Ивановна, как самый церковный человек на деревне, подходит и высыпает крестообразно на крышку горсть земли – отпевали Валю в Архангельске, оттуда и землю благословлённую привезли сёстры. Как там поётся: «Яко земля еси и в землю отыдеши»… Ветер подхватывает сухонькую землицу и закруживает спиралькой – наверное, перепутал её со снегом.

Нужно прощаться окончательно. Первой к могиле подходит тётя Света. Падает на колени, обнимает деревянную крышку, пытается что-то сказать и не может – рыдает, прикрыв лицо фуражкой. Деда Ваня и трое Валиных сестёр тоже подходят, тоже рыдают, но они всё ж таки находят силы поднять тётю Свету и отвести в сторонку. После родных прощаются односельчане: учителя, одноклассники, фельдшер, рыбаки, охотники, колхозники… Каждый подходит к могиле, опускается на одно колено, касается крышки гроба. Кто-то гладит её, кто-то барабанит по ней пальцами, кто-то слегка ударяет. Каждый что-то шепчет.

Пора опускать. Гроб накрывают шерстяным покрывальцем и на рыболовных канатах опускают в невыносимо ржавую на фоне белого снега яму. Тётя Света уже не может рыдать и только колотится головой о фуражку сына. Друзья-охотники делают тройной прощальный залп: «Пли!», «Пли!», «Пли!». В могилу летят платочки, которыми все вытирали слёзы во время прощания. Туда же одна из сестёр бросает огарки свечей, оставшиеся после отпевания. Кажется, куда уж страшнее… Но теперь наступает самое страшное – нужно закапывать. У поморов почившего закапывают все земляки, не какая-то отдельная команда чужих людей, а все поочерёдно бросают в могилу три лопаты земли. Бросают по иерархии: от ближних к дальним. И первой землю на гроб должна бросить мать, раз уж ей довелось на похоронах ребёнка быть… Тётю Свету подталкивают к могиле, подают лопату. Она подхватывает мёрзлую февральскую землю, сбрасывает её на гроб и, даже не плачет, а как-то протяжно воет: «сыыыыыыыынаааааааааааааааа»… Бросив третий раз, она роняет лопату и едва удерживается на ногах. Её уводят опереться о дерево, а лопата переходит к отцу убиенного. У деды Вани дрожат все мускулы на лице, но он тоже бросает свои три лопаты и отходит к жене. Бросают сёстры, племянники, крёстная, бывшая тёща, учителя, одноклассники, фельдшер, рыбаки, охотники, колхозники… Последние три лопаты бросаю я, хотя я тут вообще никто, если строго рассудить. Я даже Валю живьём не узнала, но он погиб за то, чтобы мы (и я, в том числе) живьём продолжали топтать эту самую лесную-подзолистую. Какой-то незнакомый мне мужик подходит к могиле, набирает в большой пакет землю – интересно, на кой?…

Чтобы не смотреть в искривлённые от боли лица родных, гляжу под ноги. По самому краю могилы болтаются порубленные лопатами веточки брусничника и черничника – на ягодном месте будет лежать Валентин. Мужики, копавшие могилу, выравнивают набросанный односельчанами холмик, придают ему форму, ставят к подножию креста фотографию, укрывают холмик венками. Тётя Света шепчет им:

— От дочери, от дочери-то венок поближе к лицу положите, чтобы видел!

Сашенька, десятилетняя дочка Валентина – она сюда не приехала, попрощалась с отцом на отпевании в городе. Ну, не она даже не поехала, правильнее сказать – взрослые решили, что так лучше для неё будет. Уж очень сильно она к отцу была привязана, ей на кладбище совсем худо могло бы стать, решили не рисковать, и без того всем тяжко.

После того, как все венки уложены и закреплены, каждый обходит кругом могилы и гладит крест – финальная часть прощания. Кто-то гладит табличку, прикрученную ко кресту: «Небоженко Валентин Иванович 31.12.1989 – 09.11.2025 Погиб при исполнении воинского долга». Кто-то раскуривает сигарету и втыкает её в могилку, рядом с влипшим в землю промёрзлым брусничным листом. Слышу за моей спиной хриплый шёпот деды Вани:

— Спи, давай уж, спокойно, обормот…

Снег, и до этого сыпавший порядно, под конец начинает валить какой-то непроглядной стеной, так что все не разошлись ещё, а могильный холмик уже белым-бел сделался. С кладбища до деревни все идут пеши сквозь заснеженный зимний лес, весь транспорт разъехался ещё до окончания похорон – это нарочно так делается тут, говорят «чтоб горе ногами вышло».

На поминки в сельском доме культуры собирается человек сорок или около того, рассаживаются за двумя столами. Первую стопку пьют с коротким: «Помянем». Вторую стопку пьют после нестройного общего пения «Вечная память». Третью – после того, как что-то вспомнят и скажут о почившем.

Первой в этом деле снова приходится быть матери:

— Всё тебе, Валька, покою не было, всё ты куда-то носился: то на юга, то на Новую землю. Всё шутил, мол «уеду от вас, в средней полосе домик куплю». Вот и уехал, вот и домик купил, вот и насовсем… Теперь хоть ты дома, теперь никуда больше не унесёшси.

Второй вспоминает крёстная мать Валентина:

— До чего орастый крестничек у меня был, ой! Я ему говорила: «Валька, ты, как приедешь – вся деревня сразу знает, что Небоженко дома». Глотка лужёна была дадена ему, дай Бог. Вот и нынче, Валечка, ты приехал, вся деревня знает, что ты дома, все-все знают… Только тихо совсем, без тебя-то некому орать…

Третьей встаёт Катя, сестра усопшего:

— Мы с Валькой погодки были, росли вместе. И вот, как-то мать оставила меня приглядеть за ним, а я его уронила вниз головой. Все напугались тогда очень, конечно, кричат мне, мол: «Что ж ты наделала, ты ж его убила!». А вышло вот, что не я его убила, а дрон… И как он теперь будет… Как мы будем… Я не знаю…

Катя рыдает навзрыд, теряет слова и садится. Кто-то за столом шепчет:

— Ему-то теперь хорошо, лежи себе, да лежи… А родным как жить?

Часть мужиков не выдерживает и выходит из ДК покурить. Я иду следом за ними:

— Дед Вань, дадите закурить?

Деда Ваня молча протягивает мне пачку сигарет и зажигалку. Молча курим, выдыхая дым прямо в развёрнутый на нас ковшик Большой Медведицы. Подходит тот мужик, что на кладбище набирал землю в пакет:

— Ваня, я это, землю взял, к нам отвезу, захороню и крестик поставлю. Будем ходить поминать вашего Валю, он ведь и наш наполовину тоже, золотицкий. Вы это, живите, помните, но живите, обязательно.

А, так вот оно что! Землю он брал в Летнюю Золотицу свезти – Валя там женился и жил какое-то время с дочерью и женой, покуда не развелись они. Теперь там тоже будет кусочек памяти о нём: земля с могилы, своеручный крестик и цветы.

Ворочаемся. Покуда мы курили да глядели в звёздное небо, за поминальным столом воспоминания уже пошли не по родственной иерархии, нескладные, обрывистые:

— На северном с ним сидели, помню, так он всё хвалился, что пудовицу поймал! Уж не знаю, врал, аль не… уже не узнаю.

— Их класс на какой-то праздник учителям придумал стопки подарить! Ну, приготовили подарок, а потом засмущались, что неловко как-то, учителя и выпивка… А Валя и обосновал всё, сказал: «Учителя, что – не люди что ли?!». Так и подарили.

— А в садике он какой пакостун был, страсть! Если Вальки не слыхать, если тишина, значит уже точно что-то напакощёно им, значит всё плохо. Как сейчас вот…

— Говорил же он много раз, что, мол: «нечего делать на пенсии, не стану жить до пенсии», вот и не дожил…

После ещё нескольких стопок, храбрости на слово набирается Борис:

— Никогда бы не вскочило мне в голову, что одноклассников хоронить буду… А вот уже второго в могилу своими руками опустил. И до того меня разрывает от этого, что, видно, и мне на фронт пора, не иначе…

Оратора пытаются одёрнуть более старшие, напоминают ему о детях, которых у него двое. Но Борис решительно продолжает:

— Так вы ж понимаете, ради чего Валька пошёл? Чтобы у вас, пенсионеров всё тип-топ было, чтобы вы могли сидеть и чай пить спокойно! Понимаете?

Все понимающе кивают головами. Борис садится на место и уже не громко, почти в самое моё ухо говорит:

— И ведь он не последний, ещё кого-то привезут, стопудово. Снег на свежую могилу напал – верный признак, что ещё приедет… Вопрос только – кто?…

— Валька наш погиб, позвонили сегодня…

Это Катя шёпотом сообщила мне в офисе лесничества одним смурным декабрьским утром. Катя ушла, а я осталась стоять, позабыв, что планировала делать этим днём. Так и не вспомнила.

Ушла к морю, собирала и таскала с берега камни. Пошла на речку, копала песок, таскала его в лесничество, снова шла на речку и снова копала. Это можно и позже было сделать, это всё для установки будущей новогодней ёлки нужно – в новом-то классе места теперь полно, сможем и ёлку поставить, и посидеть вокруг неё. Таскала и таскала песок с камнями попеременно, не считала даже сколько раз на море да на речку сбегала – много, до темноты. Лишь бы только не идти к тёте Свете и не спрашивать, глядя в глаза – как она, после такого известия. Под вечер всё ж таки собрала в кучу себя и оставшиеся пять таблеток Атаракса (на всякий случай), пошла.

— Тётя Света, это я, можно?

Тётя Света вышла в прихожую в фартуке и с по локоть мокрыми руками.

— Заходи!

— Как Вы?…

Она моргает, глядя куда-то через моё плечо и бодро отвечает:

— Ничего, нормально я! Посуду вот мою, заходи чай пить.

Не дождавшись, пока я войду, убегает на кухню, что-то крепко трёт и полощет там. Не припомню, чтобы когда-то так шибко посуду она намывала, что-то не очень похоже на нормальное это… Тихонько проскальзываю в кухню, сажусь на табурет у стола. Светлана Валентиновна ставит передо мной чашку с чаем, придвигает печенье, сама не садится – продолжает яростно нашаркивать миски и кастрюльки. Гора намытой посуды выглядит так, словно хозяйка вообще всю посуду в доме решила с горя перемыть разом, не из необходимости, а просто так.

Пока я дую на горячий чай, тётя Света говорит о чём угодно: о геранях, о коте, о погоде – обо всём, кроме гибели сына. Я не выспрашиваю ничего, просто слушаю. Допив чай, отдаю таблетки:

— На всякий случай, вдруг, сна не будет, так примете.

Тётя Света молча кивает и уносит мятый блистер в комнату, кладёт на столик около кровати. Прощаемся:

— Завтра-то печём, как обычно, да?

— Конечно, печём, а как же иначе! К пяти прибегай.

— До завтра тогда!

На завтра я вбегаю по крылечку пекарни в одну минуту шестого. Светлана Валентиновна уже там – затворяет тесто. Быстро сбрасываю куртку, надеваю передники шапочку, мою руки, заглядываю в дежу.

— Ой, а Вы сегодня решили белый вперёд замешать?

— Неее, я просто чёрный уже замесила…

Действительно, дежа с тестом для чёрного хлеба уже стоит накрытая возле печи, готовая. Украдкой проверяю время – неужто перепутала и опоздала?! Нет, всё верно, вовремя, всего-то пять минут шестого, в это время мы и начинаем обыкновенно.

— Тёть Свет, это во сколько Вы пришли-то сюда?…

— Да около четырёх… Сна не было, думаю – хоть на работу пойду, всё дело.

— Вы таблетку-то не приняли что ли?

— Нет, пусть останутся, вдруг, дальше хужей будет…

Я молча кручу дежу, сбрасываю с лапы тестомеса налипшие куски теста. А тётя Света, помолчав, продолжает говорить:

— Встала, походила туда-сюда, с котом поговорила. Чаю попила. Слышу – дедушка ворочается, думала, встанет, так с ним ещё вдвоём попьём. А он к стенке отвернулся и лежит молча. Ну, я и пошла, лучше уж работать, чем шататься без толку.

Тесто замешано, я отключаю тестомес, тащу кусок рыболовной сети и таз с водой – лапу мыть. Тётя Света укатывает вторую дежу с тестом к печи, к теплу поближе, присаживается на край крепкого, обшитого листовым железом стола и делится:

— Сон такой ещё гадский приснился… Будто внуки прибежали ко мне домой, ну, Костя с Андрюшей, прибежали и зовут – мол, на аэродром пора бежать, Вальку встречать, привезли, значит… А я им ору, что так быстро не могли привезти, только же погиб, рано ещё… Оттого и проснулась, что уревилась вся, до того орала.

Если в ноябре мы старались ещё поменьше говорить о Вале, словно боясь ненароком спугнуть хороший исход, его обнаружение живым и по возможности здоровым, то теперь уж бояться нечего – самое страшное случилось. Теперь мы говорим о нём много и часто, ровно пытаемся приучить язык говорить, а уши слышать о нём в прошедшем времени. Пока что нет-нет, да и скажет, как о живом тётя Света. скажет и сама же поправляется на прошедшее – медленно, по слогам…

Теперь уже потихоньку выплывают какие-то подробности гибели: по обрывочкам, по разным источникам, по каким-то кусочкам чужих слов собирается картинка. Картинка простая и горестная, такая же, как и у ещё тысяч русских семей. Ушёл Валентин добровольцем на фронт в сентябре, попал по распределению в штурмовое подразделение. В самом начале ноября, второго числа прислал старшей сестре несколько снимков со службы, сообщил, что уходят на задачу – вернутся дня через три. Не вышел на связь ни через три дня, ни через три недели… Признали без вести пропавшим. Во второй половине декабря, восемнадцатого числа из части позвонил майор – нашли, опознали, вывезли, лежит в ростовском морге. Всё.

Теперь только ждать, когда оформят все необходимые документы, когда привезут тело в Архангельск и передадут родным для транспортировки в родную Лопшеньгу – хоронить. Ждать придётся долго, такие дела и вообще особо спешно не происходят, а тут ещё и новогодние праздники на носу – дополнительная задержка. Светлана Валентиновна грустно говорит:

— Это для нас он один-единственный, а для морга что, для морга их толпа таких вот мёртвых, кого оформить надо… Дочь тут увидела на улице машину с надписью «груз 200», подумала – привезли! Побежала узнавать – а нет, нашего нет. Ждём.

Пока ждут, заранее готовятся к похоронам. Все продукты, которые привозятся домой, непременно проходят проверку и распределяются:

— Мама, тут колбаса в пакете завёрнута – это на Новый год или на похороны?

Зять тёти Светы в город ездил для своей семьи к праздникам закупался и тещё две коробки привёз, выгрузил: водка, наливка, продукты долгого хранения – всё к похоронам пригодится, поминать.

— Ты это, как Вальку-то привезут, блинов напечёшь? У тебя они тоненькие вкусные получаются, а то мой один блин люди съедят и наедятся сразу…

— Напеку, конечно же, тётя Света! Вы мне заранее скажете, когда похороны, и я напеку блинов. Сколько нужно будет, столько и напеку.

Учительница Галина Николаевна, в перерывах между уроками, покачивая кудрявой седой головой, вспоминает Валю:

— Ох-ох-ох… без слёз думать не могу, что такое горе с ним приключилось-то… Всё плачу и плачу, как вспомню. Он ведь у меня учился, моим учеником был. Помню, повела их на поле картофельное в июне месяце, ну, ребятня и давай ныть, выпрашивать у меня искупаться в речке. Разрешила ненадолго. Гляжу, а Валя-то: одну кофту сымает, вторую кофту… Штаны тоже двои, носки двои… Я уж хохочу, мол, летом навзделся так жарко-то. А он мне и объясняет, что после речки холодно будет, а у него всего по двои, заранее подумал. Толковый да весёлый парень он, страсть! Был, то есть…

Под самый Новый год, 31 декабря мы с тётей Светой снова печём хлеб. Ко многим из тех, кто живёт в деревне круглый год, на каникулы прилетели родственники, всем нужно кормить всех – заказали вдоволь всякого: и белого, и серого. Конечно же, тётя Света снова беззлобно отчитывает меня:

— Вот тебе, мать, дома-то не сидится! Выходной же у людей, сказала бы – не приду – и спала б себе! Нет, несётси, беспокойное хозяйство…

— Так чего дома-то сидеть мне? Уроки провела, ёлки тоже всё, готовить мне к празднику некому. Не в потолок же лежать плевать, ну!

Я не могу сказать тёте Свете правду, почему именно сегодня я ну, никак не считаю возможным прогулять пекарню – помню, что сегодня у Вали ейного день рождения. Сегодня ему должно было исполниться тридцать шесть лет, но он погиб уже месяц назад, так что ему навсегда останется тридцать пять лет и одиннадцать месяцев. Мне не приходит в голову, что я могу чем-то помочь его матери прожить этот день, но всё ж таки хочу хотя бы попробовать, хотя бы просто быть рядом… Сегодня она снова пришла на пекарню в рань-ранющую, а на мой вопрос только буркнула:

— Да опять Валька снился, орала…

Месим, формуем, садим, вынимаем: всё, как обычно, вроде бы. Кроме одного – каждый, кто забегает сегодня мимоходом на пекарню, прибавляет к обычному, принятому здесь деньрожденному поздравлению «с именником тебя, Света!» вот это вот «…и царствие небесное Валечке…».

— Ты новый год-то придумала уже, с кем встречать будешь?

— Да чего тут придумывать – сама с собой встречу.

— Ну, прибегай тогда к нам вечерком часиков в семь, старый год проводим и я побегу в няньках с Настюшкой сидеть, отпущу молодёжь праздновать.

— Спасибо, тётя Света! Прибегу!

К вечеру управляюсь с хозяйством, надеваю более нарядное из двух своих платьев, наматываю на голову кусок мишуры – праздник, всё ж таки, бегу.

— Так, давай сначала напишем всем, поздравим, а потом ести будем!

Тётя Света несёт на кухню телефон, очки, садится рядом со мной. Выбираем в интернете открытку – тройка лошадей в новогодней сбруе и Дед Мороз на санях. Я листаю список её друзей во ВКонтакте, а она комментирует:

— Так, этого поздравляй, этого тоже… Ольгу – обязательно поздравляем, Таню тоже поздравляем, и эту вот тоже…

Долистываю список до контакта «Валентин Небоженко». У Вали кружочек с фотографией напротив имени подсвечен сиреневым и горят свечки на тортике – день рожденья сегодня, соцсеть напоминает. Тётя Света глядит в экран, машет рукой:

— Ну, Вальку уже ни с чем не надо поздравлять…

Молчит с пару минут и добавляет:

— Помню, как родился он, так свекровь на колени упала и замолилась от радости: «Сын, слава Богу, Светка хоть рожать перестанет!»… Он же у меня четвёртым рождён, поскрёбышек, после троих девок.

Поздравляем живых.

После январских праздников, тётя Света слетала в город к врачу, заодно в военкомат заглянула про сына подробности узнать. Вернувшись, сообщила:

— Всё, Вальку из «без вести пропавших» в статус «груз 200» перевели, теперь уже совсем точно…  Говорят, что недели через полторы привезут…

В группе сельского дома культуры тем же днём написали «…выполняя боевое задание, гвардии рядовой Небоженко Валентин Иванович, стрелок 2-го штурмового отделения 5-го штурмового взвода 9-й штурмовой роты 3-го мотострелкового батальона, в районе лесополосы н.п. Новоуспенское погиб 9 ноября 2025 года». Выходит, когда мы по началу ноября рассуждали на пекарне, что молчит он, наверное связи нет – он уже не был живым. И когда по фотографии глядели и в живых его видели – он тоже уже мёртвым был. И когда деда Ваня откладывал скобление пола в новой бане до Валькиного приезда – Вальки уже не было на этом свете.

Одно теперь осталось – ждать, когда тело привезут. Мы и ждём…

— Костя, ты умеешь готовить рыбу на свечке?

— Рыбу? Не-а, не умею…

— Ага, хорошо.

— Что ж тут хорошего, если я не умею?

— Значит есть повод научиться! У нас скоро будет занятие, там и научишься.

Придумала в середине февраля отвезти пацанов школьного лесничества на выездное занятие в соседнюю деревню Луда. Ну, хотя, как сказать – соседнюю. До неё от Лопшеньги нет дороги, как таковой, в привычном понимании: сначала нужно лесом проехать на вездеходе около сорока с небольшим километров до кромки Унской губы, а дальше пересесть в сани, зацепленные за снегоходы и уже на них по зимнику домчать оставшиеся пятнадцать километров до рыбацкого кордона в Луде. На словах не так уж сложно, на деле же организация этого выезда потребовала от меня едва ли не месяца бесконечных переписок, согласований, договорённостей, напоминаний и прочего. В конце концов, нам одобрили весь необходимый транспорт, выделили для ночлега семиместный деревянный домик на лудском кордоне и я поставила подпись под шестью бумагами с данными детей и фразой «на протяжении всей поездки обязуется нести полную ответственность за жизнь и здоровье несовершеннолетнего»…

Забегая вперёд, скажу – ответственность за жизнь и здоровье вверенного мне подразделения несовершеннолетних я понесла сполна, всех вернула родителям в назначенный срок живыми и здоровыми. Несмотря даже на суровые Афанасьевские морозы, приключившиеся ни раньше, ни позже, а ровнёшенько в дни нашей поездки (градусники показывали от -35 до -42 градусов, настоящее северное мухозимье захватили мы). Официальный отчёт о нашем выезде, отправленный в национальный парк «Онежское Поморье» и лопшеньгскую школу, звучал очень солидно и благопристойно: побывали в музее поморской культуры, поднялись на новый деревянный маяк, посетили пожарную часть и примерили спецобмундирование пожарного дружинника, осмотрели скелет высоколобого бутылконоса – редкого эндемичного вида китов Северной Атлантики, познакомились с устройством для прессования вторсырья, разобрались в устройстве лосиного солонца, а также гоголятника и синичника, научились готовить традиционную поморскую «помакуху» из наваги на «свече», вечером посмотрели фильм о великом современнике – путешественнике Фёдоре Филипповиче Конюхове.

И, что характерно, в этот приличный отчёт не попало ни капли какой-то неправды – всё перечисленное имело место быть, факт! Особенно, учитывая то, что почти никто из ребят ранее не бывал в Луде, а то и вообще не выезжал из Лопшеньги – выездное мероприятие, на самом деле, оказалось значимо. Что уж про детей говорить – я и сама впервые за пять месяцев жизни в Лопшеньге выехала из неё куда-то. И посмотрели всякое полезное да интересное, и рыбу парни научились рыбацким способом готовить: круглое полешко расколоть не до конца на восемь «лепестков», в трещины заложить бересту и поджечь, когда разгорится – поставить сверху большую сковороду с простейшими составляющими (рыба, луковые полукольца, соль и немного воды), дать прокипеть на огне минут пятнадцать. Ребятня, крутящаяся вокруг «свечки», заявила, что «даже дым вокруг стал вкусным!». Естественно, всё приготовленное слопали за ужином, даже луком не плевались – так понравилось.

Но! Вот это самое «но», не вошедшее в отчётный текст… Такое коротенькое и такое ёмкое, что сил нет. В это самое «но» уместились: промоченные сапоги (потому что «да не провалюсь я там, вот увидите!»), обмороженное лицо (потому что «да я вообще не мёрзну никогда, даже в -40 без шарфа хожу!»), проваливание в мусорку (потому что «я вообще лёгкий, меня даже снег любой держит!»), сломанная «собачка» на молнии и расстёгивание куртки штопором (а я-то ещё думала, что зря в моём мультитуле штопор есть, не нужен он в работе с детьми, наивная…), разлитый в рюкзаке термос с чаем (потому что «ой, я что-то забыл кнопку нажать…»), прыгание по трескающемуся речному льду с криками «это не трещины – это волки нассали!» (тут без комментариев), разболевшийся в ночи детский живот и моё бегание по ночному кордону в поисках спазмолитика (потому что «я просто очень соскучился по бананам, вот и съел четыре подряд»), распивание чая до четырёх часов ночи (или утра?) и устные соревнования друг перед другом на тему «чей батя крепче бухает», бегание в туалет без курток и тёплых штанов (потому что эти дети не мёрзнут, я запомнила), прятание под кроватями у младших (потому что «нам ещё рано спать, мы раньше двух ночи никогда не ложимся!»), поломка дверной ручки с последующим захлопыванием двери и моё вылезание из окна домика для решения проблемы (потому что «мы просто немножко посильнее закрыли и оно как-то всё сломалось!»), испачканные штаны (потому что «мы играли, играли изо всех сил и так вышло…»).

В общем, разогнав всю эту банду по кроватям и стирая в пятом часу утра детские штаны, подумалось, что к собственным детям я, похоже, готова. Ну, раз уж меня не взбесили все эти хулиганства и я даже нисколько не злюсь сейчас, полоскаясь в банном тазике со средством для мытья посуды… Видимо, готова. Дёргающийся левый глаз согласно подмигивал – да, ты готова, прямо наверняка, подтверждаю. Кажется, не сердилась я на ребятню потому, что между всеми этими пакостями, примерно раз в полчаса, кто-нибудь из них непременно оглядывался вокруг и восхищённо говорил:

— А как же всё-таки красиво тут!

Пожалуй, именно это слышалось мне, как подтверждение правильности и не бесполезности всего происходящего. Пусть их, пошкодили, и ладно. Всё не зря.

На обратном пути в Лопшеньгу страшно трясло, почти на всяком снежном ухабе мы подлетали до потолка вездехода. Сашу и Андрюшу укачало и я учила их правильно дышать, а ещё учила заговору от тошноты, который нужно шептать обязательно через крепко сжатые зубы: «замороженные треугольники грейпфрута, замороженные треугольники грейпфрута…». На самом деле, это никакой не заговор, конечно же, просто придумала на ходу что-то отвлекающее, потому что после всего пережитого, мыть салон транспорта от рвоты – это уже было бы совсем тяжко.

На воскресную привычную уже службу Татьяна Ивановна приходит с внучкой Аллочкой. Аллочке совсем недавно пять лет исполнилось, маленькая ещё она. Покуда бабушка вычитывает положенные молитвы, розовая малышка расхаживает по церкви, показывает пальчиком на иконы и шёпотом приговаривает:

— Божье, тоже Божье, ещё что-то Божье…

Углядывает на одном из образов облачко и громко вскрикивает:

— Облачко! Святое облачко!

Бабушка оглядывается на внучку, прикладывает палец к губам, призывая к тишине. Аллочка усмиряется на несколько минут, делает несколько оборотов вокруг каждой из двух деревянных колонн, поддерживающих крышу притвора. Подбирается к бабушке, раскручивает длинные шерстяные висюльки на её платке. Дёргает за рукав и шепотком выспрашивает:

— Бабушка! Бабушка, а сколько ещё страничек осталось?

Татьяна Ивановна молча показывает пять пальцев, Алла пересчитывает их, вздыхает. Пять страничек в её головке – это много, очень-очень много. Ковыряет пальцем в носике, пыхтит недовольно.

Переключается на меня:

— Надо печку посмотреть, идём, надо!

Печку смотреть вообще-то не надо, всё там смотрено уже, но я иду. Чутка поправляю дровишки, регулирую поддувало, даю девчушке закрыть дверцу. Беру её за руку и веду к пустым тетрадным листкам, лежащим на скамейке:

— Смотри, если вот так по клеточкам провести линии, получится ёлочка.

— Ух ты, ёлочка! Рисуй мне лес ёлочек!

— Вот я тебе две нарисую, а остальные рисуй сама. Когда дойдёшь до конца листочка, бабушка уже освободится и ты ей покажешь ёлочки.

Аллочка затихает на некоторое время, слышно только шуршание бумаги и скрип ручки – художничает. Мы с Татьяной Ивановной успеваем дочитать обедницу, остаётся только спеть величание апостолам Петру и Павлу, покровителям этого храма. Во время пения Аллочка пробирается к аналою с книгами, дёргает меня за шарфик, вынуждает наклониться и шелестит в моё ухо секретным тоном:

— Я святое нарисовала, смотри! Святые ёлочки и святые домики! Теперь можно на это молиться, я поставлю тут.

Ставит на нижнюю полочку аналоя свой рисунок, подпирает его бабушкиными чётками, чтоб не падал. Подхватывает последний слог каждого слова из молитвы, которую мы поём, громко подпевает и крестится на своё святое. Довольная.

После церкви Татьяна Ивановна зовёт в гости на чай с блинами. Покуда хозяйка греет чайник и накрывает на стол, Аллочка уволакивает меня в комнату, показать новую куклу – ей на день рождения родители подарили. У куклы нарядов больше, чем у нас с Аллой на двоих, пожалуй, всех цветов: и платья, и туфельки, и сумочки, и ожерелья, и бантики, и заколки для волос…

— Ну, во что будем наряжать твою куколку?

— Мы не будем её одевать, Ты что! Ничего чистого нет, надо стирать всё!

— Ладно, давай постираем ей одежду… Есть у тебя тазик?

Аллочка ныряет в шкафчик с игрушками и выуживает оттуда мини-версию настоящей рыбацкой резиновой лодки. Ставит на стол, рядом с кукольными платьями:

— Вот, вместо тазика! Лодка же больше, в ней все платья перестирать можно!

Без воды, но всё ж таки «простирываем» в лодке всю кукольную одёжку, заодно «прополаскиваем» пластмассовые кукольные туфельки на высоченных каблуках. Платья Аллочка развешивает сушиться на ручки шкафов, а туфли надевает на лодку. Татьяна Ивановна зовёт нас к столу: блины готовы и чай тоже.

— Вот пока мы чай пьём, всё высохнет и тогда мы сможем одеть куклу! Пошли.

Очень хозяйственной эта Аллочка оказалась, хоть и малышка.

На следующее воскресенье после службы зазвала Аллочку с Татьяной Ивановной уже к себе в гости, на чай с лимонным вареньем.

Мне посылкой целую коробку лимонов свежих прислали под новогодние праздники, вот и наварила – с корицей, с сахаром, ароматное, янтарное. Второе варенье в жизни, мной собственноручно сваренное. Первое, к слову сказать, тоже здесь же в Лопшеньге случилось со мной – только рябиновое, по осени. Ещё несколькими месяцами ранее, мне бы и в голову не пришло, что вообще с вареньем дело иметь буду, я ж его не ем так-то. Но здесь, в северной деревне, в условиях очень ограниченного набора продуктов, как-то ненароком выяснилось, что ем я практически всё. В том числе нелюбимые как будто бы мясо, рыбу и варенье. Тут не до копания в еде, совсем.

И всё же, варенье есть в одиночку совесть не позволяет, скребёт. Вот и зову на чай с ним всех, кто заглянет, чтобы вместе угощаться. Покуда я завариваю и разливаю чай, Татьяна Ивановна расспрашивает меня об уроках: кто из ребят ходит, как ведёт себя её внук Сашенька на уроках, что мы вообще делаем в этом нашем лесничестве и какие темы разбираем. Я рассказываю про недавнюю тему – природопользование и природные ресурсы, Саше она понравилась, вроде как, почти на каждый вопрос лапку тянул.

Аллочка морщит лобик, вслушивается в наш скучный взрослый разговор, пытается выловить в нём что-то понятное для себя. Выпаливает громко:

— О, ресурсы! Ресурсы – это как в Майнкрафте, да?

Бабушка смущается внучкиного высказывания, ворчит, что слишком много времени в телефонах внуки проводят, вот и нахватались там всякого…

— Да, Аллочка, это похоже на Майнкрафт, только в жизни. Если у нас и лес, и вода есть, и огород – это природные ресурсы и мы с ними можем лучше жить, чем без них. Как в игре, только в жизни, по-настоящему.

Допиваем чай, Татьяна Ивановна с Аллочкой начинают собираться домой, им ещё козочек покормить нужно, да и мне дрова и воду наносить надо – завтра поутру на пекарню бежать, не до хозяйства будет. Аллочка наматывает себе шарфик до самого носа и шаловливо бормочет мне из под него:

— Вот я вырасту, тоже стану ходить на лесничество, узнаю все ресурсы и буду всегда-всегда в Майнкрафт у Сашки выигрывать!

С началом декабря на пекарне стремительно холодает. Там и без морозов не шибко тепло было, но как холода пришли да голомянник ежедень разбушевался – вовсе зябко стало. Градусник, что висит изнутри на окошке поутру показывает -4 градуса, а тот, что чуть ниже первого на столе стоит и того меньше, около -6 скачет. Тесто на таком-то холоду ведёт себя скверно: мука сбивается в липкие комочки, закваска не желает нормально пузыриться и только слегка пыхтит, чугунные формы заледеневают у стены – перед расформовкой таскаем их греть в печку. В тёплые формы тётя Света плюхает отвешенные по стандарту девятьсот грамм теста, уговаривает его подниматься: и словами добрыми, и угрозами суровыми:

— Не хотишь расти, засранец? Сейчас так тебя посажу, будешь знать!

Тесто дуется, пучится и то ли от испуга, то ли от обиды чутка подрастает. Сажаем. Мне уже позволено на пекарне очень много чего важного, не только простое. Кроме мытья деж и перетаскивания форм я уже могу: следить за замесом теста и самостоятельно прибавлять воду по своему усмотрению, включать и выключать тестомес, когда считаю нужным и достаточным, сажать расстоявшиеся хлебы в горячее нутро печи, снижать температуру в печи (чтобы корочки не горели!) и, самое важное – мне можно проверять хлебы на готовность!

Тяну горячие формы на стол, вытряхиваю из них зарумянившиеся буханки, гляжу по прыгучести да по звуку – готовы ли. Готовые хлебы звонко прыгают по столу, даже переворачиваются порой, а сыроватые нет, сыроватые вываливаются с глухим ударом и сразу же плюхаются на бок. Готовые идут на полотнище – остывать, а сыроватые отправляются обратно – допекаться. Тётя Света по первости каждое сделанное мной перепроверяла после, на всякий случай. Теперь уж не проверяет, может в это время вовсе каким-то другим делом заниматься или выйти даже куда из пекарни – доверяет мне больше, чем я сама себе. Я себе не доверяю, боюсь, что испорчу чего и потому простукиваю каждую буханку по три-четыре раза, удостоверяюсь – точно ли испеклась, не оплошала ли я где… Ну, с другой стороны, коли никто не жаловался покаместь, значит порядок, справляюсь.

Что-то делаем вместе, не порознь. Особенно тяжёлое какое: воду с колодца наносить или дров натягать с дровянника. Вдвоём ловчее – и ходок меньше сделаем, и разомнёмся немного, и посмеёмся над чем. Одни псы чего стоят, всякий день какую-нибудь штуку отчебучат – обхохочешься.

Валет вечно раным рано примчится, ну, ему делать нечего, хозяин помер, так вот беспризорного пса теперь несколько семей кормят, заботятся, а охранять нечего. Вот и бегает от безделья спозаранку. Дедушка Ваня, муж тёти Светы – он Валета обожает до невероятности, всегда норовит чего получше да побольше ему выдать, любит псин вообще всех. Валет по окрасу чёрно-белый, но больше чёрный, так что в темноте утренней его не особо видно и вылетает он всякий раз внезапно, под самые ноги – то меня напужает, то тётю Свету:

— Валет! Какой ты ранний сегодня! А если волки? Я спасать тебя не буду, сама боюсь!

Тетя Света бранит шерстяного баловника, а сама идёт ему вынести чего вкусненького: косточку, если повезёт, ну, или калачик, на худой конец.

Есть ещё рыжевато-бежевый Гром. У этого обормота хозяева вполне себе есть и очень даже заботливые – на ночь его в веранде или в будке запирают, чтобы волкам он не достался. Только когда рассветёт полностью, тогда уж отпускают побегать. Вот он и бегает на пекарню. Вечно просунет нос в дверную щелью и норовит грудиной проделать щель побольше, пробраться внутрь. На носу Грома огроменная старая царапина и несколько поменьше: то ли с котами дрался, то ли лису повстречал, то ли волка на него вынесло всё ж таки… Говорят, давеча средь бела дня, часов около трёх видели, как волк по полю за деревней гнал собаку – совсем уж распоясались животные.

Несмотря на наличие хозяев, собственной будки и миски, Грома смотрит вечно голодными глазами – это он метод психической атаки применяет, не иначе. Потому что после таких гляделок он непременно что-то получает, хотя бы пару сушек. Ещё он категорически не желает слушаться примерно ничего:

— Грома, выдь, я буду крылечко подметать!

Спускается с видом великого одолжения на одну ступеньку.

— Грома, я тебя сейчас снегом закидаю, раз не уходишь!

Продолжает стоять, глядит с глубокомысленным видом в сторону моря. Сметаю снег, собачий бок мгновенно превращается в белоснежный и пушистый. Грома недовольно фыркает, громко отряхивается и напрыгивает лапами мне на плечи, попутно выбивая из рук метлу – не мети, мол. Лижется ещё, поганец.

Кажется, сколько уж всего обговорено промеж нас с тётей Светой за эти два с лишним месяца, но всё равно всякий день находится о чём поговорить. Что интересно – заговорим, вроде бы, об одном, а выйдем всякий раз на вообще другое…

— Тёть Свет, как у дедушки с давлением сегодня? Погоды-то вон какие.

— Да ничего, это вчера худо было сильно… У дедушки давление подскочило, у меня язва разыгралась, вот это-то веселье было, ой…

— А чего вчера-то? Вроде бы сегодня погода поменялась только…

— Так не на погоду. У нас Валя-то без чуда не может! Взял и без вести пропал! Вчера сообщили, вот у нас всё разом пришло от нервов: и язва, и давление.

Меня как-то не учили, что говорят и делают в таких случаях. Нет, мне, конечно же, в силу социальной направленности работы приходилось слышать всякое горькое и больное и даже что-то отвечать в ответ более или менее поддерживающее… Но всякий раз, как первый. Особенно, если, как сейчас вот – внезапно. Да ещё эти смурные 5:30 утра за окном, в такое время голова вообще не особо шустро включается. Я лихорадочно выискиваю в подмёрзшем мозгу хоть какие-то подходящие к ситуации слова и яростно кручу дежу ( ну, у ремень от второй шестерёнки давно уже лопнул, а новых таких кучу уж лет, как не выпускают, заменить нечем – вот и приходится вручную раскручивать чугунную ёмкость против часовой стрелки для более верного замеса теста). А тётя Света продолжает говорить:

— У других вон послушаешь, все люди, как люди: и по году, и по два воюют – возвращаются, ничего! Зато Валя наш, пожалуйста, в сентябре только ушёл, в ноябре уже пропасть без вести умудрился, дурья башка такая, ну!

Я бормочу что-то на тему, мол, «без вести» – это ещё ничего, это ещё всё хорошо может кончится, всякое ж бывает со связью и вообще… Светлана Валентиновна машет на меня испачканной в муке рукой и уверенно заявляет:

— Да живой, конечно, я тож так же думаю! Мне и Танька, вон, звонила – живой, говорит, чует она. И по фотографии тётка одна глядела – живой показался ей. Я ж и не думаю даже, что не живым быть может, я ж его знаю – вечно Валя фестивалит, нормально не может ничего сделать, надо чтоб у десяти человек голова болела за него.

Пока «курим», ну, чай пьём то есть, показывает на телефоне фотографии сына присланные с фронта: сидит в блиндаже, сидит под деревом, стоит под деревом…

— Вот, эти карточки как раз в начале ноября были сняты, присылал перед тем, как на связь выходить перестал. Считай, месяц уж почти, да…

Не допивши свой чай, тётя Света идёт зачем-то намывать весы, хотя мы их не так уж давно и мыли. Натирает их куском рыболовной сети, натирает до того, что с боков начинает отлезать тонкими чешуйками белая краска. Останавливается:

— В общем, живой он, так будем считать. Пока тело не привезли – живой. А привезут, вот тогда уж и погорюем, тогда уж и похороним. Нечего заранее!

Пытаюсь перевести тему на что-то другое, чуть менее страшное. Рассказываю, что моя бабушка сейчас в реанимации лежит, рассказываю, как прошли две операции подряд и как медленно идёт восстановление. Тётя Света ахает, сочувствует, сокрушается, что совсем даже не старая ещё бабушка моя – всего-то семьдесят семь лет исполнилось пару недель назад. Но всё равно снова выходим на Валю:

— После шестидесяти-то годов жить бы себе да жить! Всё ж хорошо, жизнь направлена, дети выращены, пенсия есть, ну, чего бы не жить спокойно спрашивается? Если б только вот дети не фестивалили…

После выпечки тащу пару горячих ещё буханок домой к Кате, чтобы ей в магазин не бежать зазря, мне ж по пути. Катя берёт хлеб и испуганно уточняет:

— Как там мама? Про Вальку говорит чего?

— Говорили… Ничего, она держится. Верит, что живой он.

— Ну, хорошо, пусть так и будет. Спасибо.

На следующий хлебопекарный день осторожно уточняю у тёти Светы самочувствие, боязно, как она после таких новостей.

— Ой, в четыре утра проснулась, кошмары снятся,не заснуть нормально!

— Прямо очень страшные кошмары?…

— Да приснилось, будто триста буханок нам заказали, ужас! И вот, бегаю я во сне, значит, а тесто не промешивается, муки не хватает, ой… Кошмар, говорю же. Думала, хоть встану тогда пораньше, раз уж не уснуть, так кот на ноги повалился – гладьте его, мне не вылезти из под него, засранец такой!

Ну, слава Богу, всё, как обычно. Держится тётя Света, паникует из-за хлеба только, не из-за сына хоть, и то ладно.

Фотографии авторства Сергея Михеева.

Недавно в церковном помяннике появилось новое имя – новопреставленного воина Александра. Саша погиб на фронте уже почти месяц назад, но доставят его тело в родную деревню Яреньгу только на этой неделе, под конец ноября. Семья Сашина о гибели его узнала практически сразу же, даже ещё до официального уведомления узнала – однополчане сообщили. Покуда тело бойца искали, доставали, оформляли, транспортировали – почившего обе деревни: и родная Яреньга, и соседняя Лопшеньга поминали в разговорах:

— Мать-то его как там теперь, воет, небось?

— Ещё бы, горе такое… На таблетках вся, ждёт, когда привезут хоронить.

После утверждения даты доставки гроба и похорон, жители Лопшеньги сговариваются – кто поедет в Яреньгу, провожать Сашу в последний путь. Продавщица Ира из коммерческого магазина (того самого, который «Островок / Морозко» зовётся) поутру забегает к нам на пекарню, уточняет у тёти Светы:

— Ты-то чего, поедешь на кладбище завтра?

— Не-не-не, я не поеду. Такие мероприятия уже не для моего сердца, и без того кошмары ночами снятся… Цветы отправила для него, а сама ни за что не поеду. Он ведь к Вальке моему в детстве прибегал, чуть не днями сидел у нас, бывало, играли они, у них и фотографии вместе снятые есть. Вот пусть так и запомнится он мне – живым, как на тех фотографиях, а не мёртвым…

В день похорон приключается страшная оттепель, словно земля не выдерживает этих разговоров и решает оплакать усопшего. Снег мокрыми тяжеленными глыбами сваливается с крыш, взлётная полоса аэродрома превращается в ледяную кашу. Рейсовый самолёт, на котором должны были привезти пассажиров и тело погибшего – отменяют. Все переговариваются только об одном:

— Сашку-то привезут, аль нет?

— Должны привезти… Это ж живых гражданских боятся везти по такой распутице, а умершего военного уж точно должны доставить.

— Небось Женька полетит! Он пилот опытный, да и сам родом с Яреньги. Точно полетит: ему и не боязно, и с Сашей проститься тоже захочет, точно.

Уже смеркается, когда над морем раздаётся заунывный гул самолёта – везут. В самом деле, тот самый лётчик Женька полетел, не забоялся непогоды, доставил односельчанина домой напоследок. От аэродрома гроб с телом уже везут машиной, Олег Николаевич, который самый главный гос. инспектор тут – он самолично повезёт покойника вдоль моря до кладбища Яреньги. Я как раз иду с пекарни и вижу, как везут. Я совсем не знаю этого Сашу и даже фотографию его не видела ни разу, но почему-то щемит больно. Крещусь вслед проплывающей среди снежных кучищ машине и шепчу: «упокой, Господи, новопреставленного убиенного Александра, и прости ему…». Я не знаю, чего именно надо просить простить Саше, но что-то, наверняка, надо, поэтому пусть будет. Из кузова машины на дорогу выпадают две еловые веточки – мягкая хвойная подстилка для усопшего, падают и тонут в мокрючем жидком снегу.

На следующий день после похорон приезжает энергетик и электрик Андрей с Яреньги. Приезжает вообще-то по делу, он тут и уплату за свет от населения принимает, и показания счётчиков в домах сверяет, и что-то ещё делает… В перерыве между работой заходит погреться в офис лесничества, пьёт чай со мной и Катей, снова поминаем Сашу. Катя рассказывает, сколько народу было, как проводили, как похоронили – она вчера ездила, тоже провожала. Андрей глубокомысленно покачивает головой, поддакивает:

— Даааа, грустное это дело, конечно… Хотя, с другой стороны, если посмотреть – Сашка-то, вон, три года отслужил! Да ещё в моряках тем более, эти вообще никогда долго не живут, а он три года протянул – это ж как бы повезло, считается, ну?

Мы с Катей не берёмся судить, считается ли это везением и для кого. Молча дуем в свои чашки и прихлёбываем чай. Катин брат Валентин тоже сейчас на фронте, вот уже четвёртую неделю от него ни звонка, ни строчки в сообщениях. Мать, отец да сёстры почти каждый день перезваниваются – не появилось ли у кого новостей. Не появилось… Молча ждут, в надежде, что ему свезёт вернуться живым. Он ещё баню родителям обещал построить, да так и не доделал, ну! Должен вернуться.