— Валька наш погиб, позвонили сегодня…

Это Катя шёпотом сообщила мне в офисе лесничества одним смурным декабрьским утром. Катя ушла, а я осталась стоять, позабыв, что планировала делать этим днём. Так и не вспомнила.

Ушла к морю, собирала и таскала с берега камни. Пошла на речку, копала песок, таскала его в лесничество, снова шла на речку и снова копала. Это можно и позже было сделать, это всё для установки будущей новогодней ёлки нужно – в новом-то классе места теперь полно, сможем и ёлку поставить, и посидеть вокруг неё. Таскала и таскала песок с камнями попеременно, не считала даже сколько раз на море да на речку сбегала – много, до темноты. Лишь бы только не идти к тёте Свете и не спрашивать, глядя в глаза – как она, после такого известия. Под вечер всё ж таки собрала в кучу себя и оставшиеся пять таблеток Атаракса (на всякий случай), пошла.

— Тётя Света, это я, можно?

Тётя Света вышла в прихожую в фартуке и с по локоть мокрыми руками.

— Заходи!

— Как Вы?…

Она моргает, глядя куда-то через моё плечо и бодро отвечает:

— Ничего, нормально я! Посуду вот мою, заходи чай пить.

Не дождавшись, пока я войду, убегает на кухню, что-то крепко трёт и полощет там. Не припомню, чтобы когда-то так шибко посуду она намывала, что-то не очень похоже на нормальное это… Тихонько проскальзываю в кухню, сажусь на табурет у стола. Светлана Валентиновна ставит передо мной чашку с чаем, придвигает печенье, сама не садится – продолжает яростно нашаркивать миски и кастрюльки. Гора намытой посуды выглядит так, словно хозяйка вообще всю посуду в доме решила с горя перемыть разом, не из необходимости, а просто так.

Пока я дую на горячий чай, тётя Света говорит о чём угодно: о геранях, о коте, о погоде – обо всём, кроме гибели сына. Я не выспрашиваю ничего, просто слушаю. Допив чай, отдаю таблетки:

— На всякий случай, вдруг, сна не будет, так примете.

Тётя Света молча кивает и уносит мятый блистер в комнату, кладёт на столик около кровати. Прощаемся:

— Завтра-то печём, как обычно, да?

— Конечно, печём, а как же иначе! К пяти прибегай.

— До завтра тогда!

На завтра я вбегаю по крылечку пекарни в одну минуту шестого. Светлана Валентиновна уже там – затворяет тесто. Быстро сбрасываю куртку, надеваю передники шапочку, мою руки, заглядываю в дежу.

— Ой, а Вы сегодня решили белый вперёд замешать?

— Неее, я просто чёрный уже замесила…

Действительно, дежа с тестом для чёрного хлеба уже стоит накрытая возле печи, готовая. Украдкой проверяю время – неужто перепутала и опоздала?! Нет, всё верно, вовремя, всего-то пять минут шестого, в это время мы и начинаем обыкновенно.

— Тёть Свет, это во сколько Вы пришли-то сюда?…

— Да около четырёх… Сна не было, думаю – хоть на работу пойду, всё дело.

— Вы таблетку-то не приняли что ли?

— Нет, пусть останутся, вдруг, дальше хужей будет…

Я молча кручу дежу, сбрасываю с лапы тестомеса налипшие куски теста. А тётя Света, помолчав, продолжает говорить:

— Встала, походила туда-сюда, с котом поговорила. Чаю попила. Слышу – дедушка ворочается, думала, встанет, так с ним ещё вдвоём попьём. А он к стенке отвернулся и лежит молча. Ну, я и пошла, лучше уж работать, чем шататься без толку.

Тесто замешано, я отключаю тестомес, тащу кусок рыболовной сети и таз с водой – лапу мыть. Тётя Света укатывает вторую дежу с тестом к печи, к теплу поближе, присаживается на край крепкого, обшитого листовым железом стола и делится:

— Сон такой ещё гадский приснился… Будто внуки прибежали ко мне домой, ну, Костя с Андрюшей, прибежали и зовут – мол, на аэродром пора бежать, Вальку встречать, привезли, значит… А я им ору, что так быстро не могли привезти, только же погиб, рано ещё… Оттого и проснулась, что уревилась вся, до того орала.

Если в ноябре мы старались ещё поменьше говорить о Вале, словно боясь ненароком спугнуть хороший исход, его обнаружение живым и по возможности здоровым, то теперь уж бояться нечего – самое страшное случилось. Теперь мы говорим о нём много и часто, ровно пытаемся приучить язык говорить, а уши слышать о нём в прошедшем времени. Пока что нет-нет, да и скажет, как о живом тётя Света. скажет и сама же поправляется на прошедшее – медленно, по слогам…

Теперь уже потихоньку выплывают какие-то подробности гибели: по обрывочкам, по разным источникам, по каким-то кусочкам чужих слов собирается картинка. Картинка простая и горестная, такая же, как и у ещё тысяч русских семей. Ушёл Валентин добровольцем на фронт в сентябре, попал по распределению в штурмовое подразделение. В самом начале ноября, второго числа прислал старшей сестре несколько снимков со службы, сообщил, что уходят на задачу – вернутся дня через три. Не вышел на связь ни через три дня, ни через три недели… Признали без вести пропавшим. Во второй половине декабря, восемнадцатого числа из части позвонил майор – нашли, опознали, вывезли, лежит в ростовском морге. Всё.

Теперь только ждать, когда оформят все необходимые документы, когда привезут тело в Архангельск и передадут родным для транспортировки в родную Лопшеньгу – хоронить. Ждать придётся долго, такие дела и вообще особо спешно не происходят, а тут ещё и новогодние праздники на носу – дополнительная задержка. Светлана Валентиновна грустно говорит:

— Это для нас он один-единственный, а для морга что, для морга их толпа таких вот мёртвых, кого оформить надо… Дочь тут увидела на улице машину с надписью «груз 200», подумала – привезли! Побежала узнавать – а нет, нашего нет. Ждём.

Пока ждут, заранее готовятся к похоронам. Все продукты, которые привозятся домой, непременно проходят проверку и распределяются:

— Мама, тут колбаса в пакете завёрнута – это на Новый год или на похороны?

Зять тёти Светы в город ездил для своей семьи к праздникам закупался и тещё две коробки привёз, выгрузил: водка, наливка, продукты долгого хранения – всё к похоронам пригодится, поминать.

— Ты это, как Вальку-то привезут, блинов напечёшь? У тебя они тоненькие вкусные получаются, а то мой один блин люди съедят и наедятся сразу…

— Напеку, конечно же, тётя Света! Вы мне заранее скажете, когда похороны, и я напеку блинов. Сколько нужно будет, столько и напеку.

Учительница Галина Николаевна, в перерывах между уроками, покачивая кудрявой седой головой, вспоминает Валю:

— Ох-ох-ох… без слёз думать не могу, что такое горе с ним приключилось-то… Всё плачу и плачу, как вспомню. Он ведь у меня учился, моим учеником был. Помню, повела их на поле картофельное в июне месяце, ну, ребятня и давай ныть, выпрашивать у меня искупаться в речке. Разрешила ненадолго. Гляжу, а Валя-то: одну кофту сымает, вторую кофту… Штаны тоже двои, носки двои… Я уж хохочу, мол, летом навзделся так жарко-то. А он мне и объясняет, что после речки холодно будет, а у него всего по двои, заранее подумал. Толковый да весёлый парень он, страсть! Был, то есть…

Под самый Новый год, 31 декабря мы с тётей Светой снова печём хлеб. Ко многим из тех, кто живёт в деревне круглый год, на каникулы прилетели родственники, всем нужно кормить всех – заказали вдоволь всякого: и белого, и серого. Конечно же, тётя Света снова беззлобно отчитывает меня:

— Вот тебе, мать, дома-то не сидится! Выходной же у людей, сказала бы – не приду – и спала б себе! Нет, несётси, беспокойное хозяйство…

— Так чего дома-то сидеть мне? Уроки провела, ёлки тоже всё, готовить мне к празднику некому. Не в потолок же лежать плевать, ну!

Я не могу сказать тёте Свете правду, почему именно сегодня я ну, никак не считаю возможным прогулять пекарню – помню, что сегодня у Вали ейного день рождения. Сегодня ему должно было исполниться тридцать шесть лет, но он погиб уже месяц назад, так что ему навсегда останется тридцать пять лет и одиннадцать месяцев. Мне не приходит в голову, что я могу чем-то помочь его матери прожить этот день, но всё ж таки хочу хотя бы попробовать, хотя бы просто быть рядом… Сегодня она снова пришла на пекарню в рань-ранющую, а на мой вопрос только буркнула:

— Да опять Валька снился, орала…

Месим, формуем, садим, вынимаем: всё, как обычно, вроде бы. Кроме одного – каждый, кто забегает сегодня мимоходом на пекарню, прибавляет к обычному, принятому здесь деньрожденному поздравлению «с именником тебя, Света!» вот это вот «…и царствие небесное Валечке…».

— Ты новый год-то придумала уже, с кем встречать будешь?

— Да чего тут придумывать – сама с собой встречу.

— Ну, прибегай тогда к нам вечерком часиков в семь, старый год проводим и я побегу в няньках с Настюшкой сидеть, отпущу молодёжь праздновать.

— Спасибо, тётя Света! Прибегу!

К вечеру управляюсь с хозяйством, надеваю более нарядное из двух своих платьев, наматываю на голову кусок мишуры – праздник, всё ж таки, бегу.

— Так, давай сначала напишем всем, поздравим, а потом ести будем!

Тётя Света несёт на кухню телефон, очки, садится рядом со мной. Выбираем в интернете открытку – тройка лошадей в новогодней сбруе и Дед Мороз на санях. Я листаю список её друзей во ВКонтакте, а она комментирует:

— Так, этого поздравляй, этого тоже… Ольгу – обязательно поздравляем, Таню тоже поздравляем, и эту вот тоже…

Долистываю список до контакта «Валентин Небоженко». У Вали кружочек с фотографией напротив имени подсвечен сиреневым и горят свечки на тортике – день рожденья сегодня, соцсеть напоминает. Тётя Света глядит в экран, машет рукой:

— Ну, Вальку уже ни с чем не надо поздравлять…

Молчит с пару минут и добавляет:

— Помню, как родился он, так свекровь на колени упала и замолилась от радости: «Сын, слава Богу, Светка хоть рожать перестанет!»… Он же у меня четвёртым рождён, поскрёбышек, после троих девок.

Поздравляем живых.

После январских праздников, тётя Света слетала в город к врачу, заодно в военкомат заглянула про сына подробности узнать. Вернувшись, сообщила:

— Всё, Вальку из «без вести пропавших» в статус «груз 200» перевели, теперь уже совсем точно…  Говорят, что недели через полторы привезут…

В группе сельского дома культуры тем же днём написали «…выполняя боевое задание, гвардии рядовой Небоженко Валентин Иванович, стрелок 2-го штурмового отделения 5-го штурмового взвода 9-й штурмовой роты 3-го мотострелкового батальона, в районе лесополосы н.п. Новоуспенское погиб 9 ноября 2025 года». Выходит, когда мы по началу ноября рассуждали на пекарне, что молчит он, наверное связи нет – он уже не был живым. И когда по фотографии глядели и в живых его видели – он тоже уже мёртвым был. И когда деда Ваня откладывал скобление пола в новой бане до Валькиного приезда – Вальки уже не было на этом свете.

Одно теперь осталось – ждать, когда тело привезут. Мы и ждём…

А я смотрю на эти стены и думаю: Господи, ну когда же вы оставите его в покое? Он просто кирпич. Кирпич, который видел слишком много, чтобы быть символом кого-то одного.

Я пришёл сюда молодым в 1960-х. Тогда замок больше напоминал поле боя, чем корону Европы. Мы собирали его по кусочкам, как гигантский паззл. И каждый кирпич, который я брал в руки, был тёплым. Не от солнца — от истории, которая в нём застыла.

Часть первая. Рождение в грехе (кровавый кирпич)

Начнем с того, что этот замок не был построен на любви. В 1274 году Тевтонский орден только что подавил восстание пруссов — местных язычников, которых крестили огнём и мечом. Пруссы не хотели становиться христианами. Их вешали, жгли, вырезали целыми деревнями. А потом на их земле, на берегу Ногата, начали строить крепость.

Четыре с половиной миллиона кирпичей. Каждый обожжён в печи, каждый уложен чьими-то руками. Но я часто думаю: а чьими? Местных мастеров? Пленных? Рабов? Историки говорят, что орден умел строить, потому что умел заставлять.

Они называли себя «братьями Девы Марии». Носили белые плащи с чёрным крестом, молились, соблюдали обеты. И убивали. Во имя веры. Во имя распространения христианства. Во имя господа или во имя господства?

В 1309 году великий магистр перенёс сюда столицу из Венеции. Представляете? Из Венеции — в Поморье. Из мрамора — в кирпич. Из карнавалов — в суровые будни крестоносцев. Почему? Потому что отсюда было удобно воевать. Удобно контролировать торговлю янтарём, удобно взимать пошлины, удобно держать в узде недавно завоёванные земли.

Так замок стал столицей государства-хищника. И в этом смысле — да, он был «кровавым кирпичом». Он воплощал собой идею, что вера распространяется мечом, а право сильного — единственное право.

Часть вторая. Грюнвальдская осечка (белый кирпич в осаде)

А потом наступил 1410 год. Грюнвальд. Орден разгромлен наголову, великий магистр убит, войска Ягайло и Витовта подходят к стенам Мариенбурга.

И здесь замок впервые становится жертвой. Осаждённым. Тем, кого хотят стереть с лица земли.

Комендант Генрих фон Плауэн готовится к обороне. Поляки пробивают брешь в стене и подкупают одного из братьев, чтобы тот подал сигнал. План гениален: выстрелить из пушки 80-килограммовым ядром точно в колонну, поддерживающую свод Летнего рефектория.

Выстрел грянул. Ядро влетело в окно. И пролетело в шести сантиметрах от колонны. Оно до сих пор торчит в стене. Можете пойти посмотреть (от автора: к сожалению, не удалось найти крупне фото).

Рефекторий (лат. refectorium — «место для восстановления сил») — это общая столовая зала в католических монастырях, рыцарских орденах, а иногда и в учебных заведениях. Это специально оформленное помещение, где братия принимала пищу, сопровождавшаяся чтением религиозных книг, для чего там устанавливалась кафедра с пюпитром.

Войско Ягайло отступило. Замок выстоял. Но я часто смотрю на это ядро и думаю: что, если бы не эти шесть сантиметров? Не стало бы командования — не стало бы обороны. Орден пал бы на 50 лет раньше. И может быть, история сложилась иначе.

Но судьба решила, что орден получает отсрочку. А замок — новую легенду. Но легенда снова про кирпич, который выстоял.

Часть третья. Польский век (враги становятся хозяевами)

1457 год. Тринадцатилетняя война. Орден истекает кровью, войску не платят жалование который месяц. И тогда чешские наёмники, которым плевать на идеалы, продают замок польскому королю Казимиру IV Ягеллончику за 190 тысяч флоринов. 660 килограммов золота. Дорого.

Ворота открываются. Поляки въезжают в Мариенбург. Триумф.

И замок, построенный руками врагов, становится польским домом. Короли устраивают пиры в Большой трапезной, заседает Адмиралтейская комиссия, работает монетный двор. Капеллу Девы Марии перестраивают, украшают, любят.

Триста лет. Триста лет замок не знает войн. В нём рождаются дети, умирают старики, звучит польская речь. Кирпич впитывает новые голоса, новые молитвы, новые запахи. Ему всё равно, кто здесь хозяин — главное, что его не жгут.

Но люди не умеют долго жить в мире.

Часть четвёртая. Прусская казарма и рождение мифа (опять кровавый)

1772 год. Первый раздел Речи Посполитой.

Мариенбург становится прусским. Но пруссаки не видят в замке ни святыни, ни шедевра. Они видят крепость и делают из нее казарму и богадельню. В усыпальнице великих магистров — солдатские койки. В капелле — склад. Стены плесневеют, крыши текут, к 1800-м годам замок почти разваливается.

Его хотят снести. Серьёзно. В начале XIX века прусские чиновники составляют бумаги: «Снести как ветхий». Никто не возражает.

Но тут случается чудо. Приходят художники. Романтики. Они видят в руинах не груду камня, а красоту. Давид Гилли делает обмеры, его сын Фридрих рисует гравюры. Берлин ахает: «Это же наше наследие!».

Начинается реставрация. И вот тут — внимание — начинается самое опасное. Потому что реставраторы приносят с собой не только мастерство, но и идеологию.

Пруссия строит себе национальный миф. Ей нужно величие, ей нужны предки. И она находит их в тевтонских рыцарях. Забывая, что тевтонцы воевали с поляками, а Пруссия тогда была союзницей России, которая делила Польшу. Но какая разница? Миф важнее правды.

Замок восстанавливают не как исторический документ, а как символ. «Кровавый кирпич» снова нужен — теперь уже как колыбель германского духа.

Часть пятая. Чёрный крест над красной стеной (кровавый пик)

Я смотрю на фотографии и каждый раз вздрагиваю. Сотни мальчишек в коричневых рубашках маршируют по этим дворам. Гитлерюгенд. Союз немецких девушек. Им рассказывают, что они — наследники тевтонов. Что чёрный крест — это их судьба. Что Мариенбург — их святыня.

Нацисты строят свои «орденсбурги» — элитные школы для партийной элиты — по образу и подобию Мариенбурга. Та же кирпичная готика, та же монументальность, та же идея: крепость как символ господства.

Я смотрю на эти фотографии и хочу кричать: «Что вы делаете?! Он не ваш! Он вообще ничей! Он просто замок, который видел и монахов, и королей, и чуму, и голод, и любовь! Зачем вы вешаете на него свастику?!»

Но они не слышат. Или не хотят слышать.

1945 год. Советская армия подходит к замку. Вермахт превращает его в крепость. Артиллерия бьёт прямой наводкой. Стены, которые видели Грюнвальд, которые выстояли перед Ягайло, которые пережили шестьсот лет, рушатся от снарядов.

В руинах лежит Мадонна с фасада костела — восьмиметровая статуя XIV века, которая 600 лет смотрела на Ногат. Её разбило на тысячи осколков.

Почему? Потому что нацисты сделали этот замок своим символом. Потому что кирпич снова стал «кровавым». Легче было его уничтожить, чем освободить.

Часть шестая. Тысяча осколков Мадонны (белый кирпич страдает)

1961 год. Мы начинаем восстановление. Я стою среди развалин и чувствую себя муравьём, который решил починить слоновью кость. Кирпичи — горы битого кирпича. Обломки сводов. И ящики. Много ящиков с осколками Мадонны.

Мы собирали её 55 лет. Честно. 55 лет специалисты из Гданьска, Варшавы, Кракова складывали этот пазл. Стеклянную мозаику заказывали в Венеции, позолоту делали в Гданьске. И только в 2016 году она вернулась на своё место.

И в этот момент я понял одну простую вещь. Мариенбург не «кровавый» и не «белый». Он — жертва. Он жертва каждый раз, когда люди решают использовать его в своих играх. Он жертва, когда его штурмуют. Он жертва, когда его превращают в символ. Ему всё равно, какой крест над ним развевается — чёрный, белый, со свастикой или без. Ему больно от любого огня.

Часть седьмая. Семь оттенков серого

В 2023 году музей сделал выставку «Nigra Crux Mala Crux» — «Чёрный крест, злой крест». Про чёрные и белые легенды ордена.

Потому что нельзя всё красить в один цвет. Тевтонцы были жестокими завоевателями? Были. Они создали этот шедевр? Создали. Нацисты сделали его своим знаменем? Сделали. Польские короли любили его как свой дом? Любили.

Я часто думаю: а что чувствует сам кирпич? Ему обидно, что его называют «кровавым»? Или ему всё равно? Он же просто глина, обожжённая в печи. Он не выбирал, кому служить. Он просто стоял и стоял, тысячу лет, в дождь и снег, под пулями и снарядами.

Часть восьмая. Прощение

Сегодня сюда приезжает великий магистр ордена из Вены. Отец Франк Баярд. Тевтонский орден теперь занимается благотворительностью, помогает больным и бедным. Он стоит в этих залах и говорит: «Это место соединяет нас общей историей и напоминает нам стремиться к миру, пониманию и социальной справедливости».

Я смотрю на него. На его белый плащ с чёрным крестом. И думаю: «Ты не виноват. Твой прадед воевал, твой дед, может быть, носил нацистскую форму. Но ты не виноват. И замок не виноват».

Хватит жечь. Хватит вешать ярлыки. Хватит делить историю на чёрное и белое.

Вместо эпилога

Вы спрашиваете, какой он на самом деле, Мариенбург? Я вам скажу. Он разный.

Он был «кровавым», когда строил своё величие на костях пруссов. Он был «белым», когда молился в капелле. Он был жертвой, когда его осаждали. Он был домом, когда в нём жили польские короли. Он был символом, когда его восстанавливали романтики. Он был знаменем, когда под ним маршировали нацисты. Он был руиной, когда его разбила артиллерия. Он стал надеждой, когда его собирали заново.

Он — это всё сразу. И ничто из этого по отдельности.

Поэтому, когда вы придёте сюда, не спрашивайте меня, «чей» он. Спросите лучше, сколько в нём кирпичей. Четыре с половиной миллиона. И каждый — чья-то жизнь. Монаха, который его обжигал. Каменщика, который его клал. Солдата, который в него стрелял. Реставратора, который его поднимал.

Мы все оставили в нём частицу себя. И он, этот старый, обожжённый, много раз убитый и воскресший кирпич, носит нас всех в себе.

— Костя, ты умеешь готовить рыбу на свечке?

— Рыбу? Не-а, не умею…

— Ага, хорошо.

— Что ж тут хорошего, если я не умею?

— Значит есть повод научиться! У нас скоро будет занятие, там и научишься.

Придумала в середине февраля отвезти пацанов школьного лесничества на выездное занятие в соседнюю деревню Луда. Ну, хотя, как сказать – соседнюю. До неё от Лопшеньги нет дороги, как таковой, в привычном понимании: сначала нужно лесом проехать на вездеходе около сорока с небольшим километров до кромки Унской губы, а дальше пересесть в сани, зацепленные за снегоходы и уже на них по зимнику домчать оставшиеся пятнадцать километров до рыбацкого кордона в Луде. На словах не так уж сложно, на деле же организация этого выезда потребовала от меня едва ли не месяца бесконечных переписок, согласований, договорённостей, напоминаний и прочего. В конце концов, нам одобрили весь необходимый транспорт, выделили для ночлега семиместный деревянный домик на лудском кордоне и я поставила подпись под шестью бумагами с данными детей и фразой «на протяжении всей поездки обязуется нести полную ответственность за жизнь и здоровье несовершеннолетнего»…

Забегая вперёд, скажу – ответственность за жизнь и здоровье вверенного мне подразделения несовершеннолетних я понесла сполна, всех вернула родителям в назначенный срок живыми и здоровыми. Несмотря даже на суровые Афанасьевские морозы, приключившиеся ни раньше, ни позже, а ровнёшенько в дни нашей поездки (градусники показывали от -35 до -42 градусов, настоящее северное мухозимье захватили мы). Официальный отчёт о нашем выезде, отправленный в национальный парк «Онежское Поморье» и лопшеньгскую школу, звучал очень солидно и благопристойно: побывали в музее поморской культуры, поднялись на новый деревянный маяк, посетили пожарную часть и примерили спецобмундирование пожарного дружинника, осмотрели скелет высоколобого бутылконоса – редкого эндемичного вида китов Северной Атлантики, познакомились с устройством для прессования вторсырья, разобрались в устройстве лосиного солонца, а также гоголятника и синичника, научились готовить традиционную поморскую «помакуху» из наваги на «свече», вечером посмотрели фильм о великом современнике – путешественнике Фёдоре Филипповиче Конюхове.

И, что характерно, в этот приличный отчёт не попало ни капли какой-то неправды – всё перечисленное имело место быть, факт! Особенно, учитывая то, что почти никто из ребят ранее не бывал в Луде, а то и вообще не выезжал из Лопшеньги – выездное мероприятие, на самом деле, оказалось значимо. Что уж про детей говорить – я и сама впервые за пять месяцев жизни в Лопшеньге выехала из неё куда-то. И посмотрели всякое полезное да интересное, и рыбу парни научились рыбацким способом готовить: круглое полешко расколоть не до конца на восемь «лепестков», в трещины заложить бересту и поджечь, когда разгорится – поставить сверху большую сковороду с простейшими составляющими (рыба, луковые полукольца, соль и немного воды), дать прокипеть на огне минут пятнадцать. Ребятня, крутящаяся вокруг «свечки», заявила, что «даже дым вокруг стал вкусным!». Естественно, всё приготовленное слопали за ужином, даже луком не плевались – так понравилось.

Но! Вот это самое «но», не вошедшее в отчётный текст… Такое коротенькое и такое ёмкое, что сил нет. В это самое «но» уместились: промоченные сапоги (потому что «да не провалюсь я там, вот увидите!»), обмороженное лицо (потому что «да я вообще не мёрзну никогда, даже в -40 без шарфа хожу!»), проваливание в мусорку (потому что «я вообще лёгкий, меня даже снег любой держит!»), сломанная «собачка» на молнии и расстёгивание куртки штопором (а я-то ещё думала, что зря в моём мультитуле штопор есть, не нужен он в работе с детьми, наивная…), разлитый в рюкзаке термос с чаем (потому что «ой, я что-то забыл кнопку нажать…»), прыгание по трескающемуся речному льду с криками «это не трещины – это волки нассали!» (тут без комментариев), разболевшийся в ночи детский живот и моё бегание по ночному кордону в поисках спазмолитика (потому что «я просто очень соскучился по бананам, вот и съел четыре подряд»), распивание чая до четырёх часов ночи (или утра?) и устные соревнования друг перед другом на тему «чей батя крепче бухает», бегание в туалет без курток и тёплых штанов (потому что эти дети не мёрзнут, я запомнила), прятание под кроватями у младших (потому что «нам ещё рано спать, мы раньше двух ночи никогда не ложимся!»), поломка дверной ручки с последующим захлопыванием двери и моё вылезание из окна домика для решения проблемы (потому что «мы просто немножко посильнее закрыли и оно как-то всё сломалось!»), испачканные штаны (потому что «мы играли, играли изо всех сил и так вышло…»).

В общем, разогнав всю эту банду по кроватям и стирая в пятом часу утра детские штаны, подумалось, что к собственным детям я, похоже, готова. Ну, раз уж меня не взбесили все эти хулиганства и я даже нисколько не злюсь сейчас, полоскаясь в банном тазике со средством для мытья посуды… Видимо, готова. Дёргающийся левый глаз согласно подмигивал – да, ты готова, прямо наверняка, подтверждаю. Кажется, не сердилась я на ребятню потому, что между всеми этими пакостями, примерно раз в полчаса, кто-нибудь из них непременно оглядывался вокруг и восхищённо говорил:

— А как же всё-таки красиво тут!

Пожалуй, именно это слышалось мне, как подтверждение правильности и не бесполезности всего происходящего. Пусть их, пошкодили, и ладно. Всё не зря.

На обратном пути в Лопшеньгу страшно трясло, почти на всяком снежном ухабе мы подлетали до потолка вездехода. Сашу и Андрюшу укачало и я учила их правильно дышать, а ещё учила заговору от тошноты, который нужно шептать обязательно через крепко сжатые зубы: «замороженные треугольники грейпфрута, замороженные треугольники грейпфрута…». На самом деле, это никакой не заговор, конечно же, просто придумала на ходу что-то отвлекающее, потому что после всего пережитого, мыть салон транспорта от рвоты – это уже было бы совсем тяжко.

На воскресную привычную уже службу Татьяна Ивановна приходит с внучкой Аллочкой. Аллочке совсем недавно пять лет исполнилось, маленькая ещё она. Покуда бабушка вычитывает положенные молитвы, розовая малышка расхаживает по церкви, показывает пальчиком на иконы и шёпотом приговаривает:

— Божье, тоже Божье, ещё что-то Божье…

Углядывает на одном из образов облачко и громко вскрикивает:

— Облачко! Святое облачко!

Бабушка оглядывается на внучку, прикладывает палец к губам, призывая к тишине. Аллочка усмиряется на несколько минут, делает несколько оборотов вокруг каждой из двух деревянных колонн, поддерживающих крышу притвора. Подбирается к бабушке, раскручивает длинные шерстяные висюльки на её платке. Дёргает за рукав и шепотком выспрашивает:

— Бабушка! Бабушка, а сколько ещё страничек осталось?

Татьяна Ивановна молча показывает пять пальцев, Алла пересчитывает их, вздыхает. Пять страничек в её головке – это много, очень-очень много. Ковыряет пальцем в носике, пыхтит недовольно.

Переключается на меня:

— Надо печку посмотреть, идём, надо!

Печку смотреть вообще-то не надо, всё там смотрено уже, но я иду. Чутка поправляю дровишки, регулирую поддувало, даю девчушке закрыть дверцу. Беру её за руку и веду к пустым тетрадным листкам, лежащим на скамейке:

— Смотри, если вот так по клеточкам провести линии, получится ёлочка.

— Ух ты, ёлочка! Рисуй мне лес ёлочек!

— Вот я тебе две нарисую, а остальные рисуй сама. Когда дойдёшь до конца листочка, бабушка уже освободится и ты ей покажешь ёлочки.

Аллочка затихает на некоторое время, слышно только шуршание бумаги и скрип ручки – художничает. Мы с Татьяной Ивановной успеваем дочитать обедницу, остаётся только спеть величание апостолам Петру и Павлу, покровителям этого храма. Во время пения Аллочка пробирается к аналою с книгами, дёргает меня за шарфик, вынуждает наклониться и шелестит в моё ухо секретным тоном:

— Я святое нарисовала, смотри! Святые ёлочки и святые домики! Теперь можно на это молиться, я поставлю тут.

Ставит на нижнюю полочку аналоя свой рисунок, подпирает его бабушкиными чётками, чтоб не падал. Подхватывает последний слог каждого слова из молитвы, которую мы поём, громко подпевает и крестится на своё святое. Довольная.

После церкви Татьяна Ивановна зовёт в гости на чай с блинами. Покуда хозяйка греет чайник и накрывает на стол, Аллочка уволакивает меня в комнату, показать новую куклу – ей на день рождения родители подарили. У куклы нарядов больше, чем у нас с Аллой на двоих, пожалуй, всех цветов: и платья, и туфельки, и сумочки, и ожерелья, и бантики, и заколки для волос…

— Ну, во что будем наряжать твою куколку?

— Мы не будем её одевать, Ты что! Ничего чистого нет, надо стирать всё!

— Ладно, давай постираем ей одежду… Есть у тебя тазик?

Аллочка ныряет в шкафчик с игрушками и выуживает оттуда мини-версию настоящей рыбацкой резиновой лодки. Ставит на стол, рядом с кукольными платьями:

— Вот, вместо тазика! Лодка же больше, в ней все платья перестирать можно!

Без воды, но всё ж таки «простирываем» в лодке всю кукольную одёжку, заодно «прополаскиваем» пластмассовые кукольные туфельки на высоченных каблуках. Платья Аллочка развешивает сушиться на ручки шкафов, а туфли надевает на лодку. Татьяна Ивановна зовёт нас к столу: блины готовы и чай тоже.

— Вот пока мы чай пьём, всё высохнет и тогда мы сможем одеть куклу! Пошли.

Очень хозяйственной эта Аллочка оказалась, хоть и малышка.

На следующее воскресенье после службы зазвала Аллочку с Татьяной Ивановной уже к себе в гости, на чай с лимонным вареньем.

Мне посылкой целую коробку лимонов свежих прислали под новогодние праздники, вот и наварила – с корицей, с сахаром, ароматное, янтарное. Второе варенье в жизни, мной собственноручно сваренное. Первое, к слову сказать, тоже здесь же в Лопшеньге случилось со мной – только рябиновое, по осени. Ещё несколькими месяцами ранее, мне бы и в голову не пришло, что вообще с вареньем дело иметь буду, я ж его не ем так-то. Но здесь, в северной деревне, в условиях очень ограниченного набора продуктов, как-то ненароком выяснилось, что ем я практически всё. В том числе нелюбимые как будто бы мясо, рыбу и варенье. Тут не до копания в еде, совсем.

И всё же, варенье есть в одиночку совесть не позволяет, скребёт. Вот и зову на чай с ним всех, кто заглянет, чтобы вместе угощаться. Покуда я завариваю и разливаю чай, Татьяна Ивановна расспрашивает меня об уроках: кто из ребят ходит, как ведёт себя её внук Сашенька на уроках, что мы вообще делаем в этом нашем лесничестве и какие темы разбираем. Я рассказываю про недавнюю тему – природопользование и природные ресурсы, Саше она понравилась, вроде как, почти на каждый вопрос лапку тянул.

Аллочка морщит лобик, вслушивается в наш скучный взрослый разговор, пытается выловить в нём что-то понятное для себя. Выпаливает громко:

— О, ресурсы! Ресурсы – это как в Майнкрафте, да?

Бабушка смущается внучкиного высказывания, ворчит, что слишком много времени в телефонах внуки проводят, вот и нахватались там всякого…

— Да, Аллочка, это похоже на Майнкрафт, только в жизни. Если у нас и лес, и вода есть, и огород – это природные ресурсы и мы с ними можем лучше жить, чем без них. Как в игре, только в жизни, по-настоящему.

Допиваем чай, Татьяна Ивановна с Аллочкой начинают собираться домой, им ещё козочек покормить нужно, да и мне дрова и воду наносить надо – завтра поутру на пекарню бежать, не до хозяйства будет. Аллочка наматывает себе шарфик до самого носа и шаловливо бормочет мне из под него:

— Вот я вырасту, тоже стану ходить на лесничество, узнаю все ресурсы и буду всегда-всегда в Майнкрафт у Сашки выигрывать!

Недавно в церковном помяннике появилось новое имя – новопреставленного воина Александра. Саша погиб на фронте уже почти месяц назад, но доставят его тело в родную деревню Яреньгу только на этой неделе, под конец ноября. Семья Сашина о гибели его узнала практически сразу же, даже ещё до официального уведомления узнала – однополчане сообщили. Покуда тело бойца искали, доставали, оформляли, транспортировали – почившего обе деревни: и родная Яреньга, и соседняя Лопшеньга поминали в разговорах:

— Мать-то его как там теперь, воет, небось?

— Ещё бы, горе такое… На таблетках вся, ждёт, когда привезут хоронить.

После утверждения даты доставки гроба и похорон, жители Лопшеньги сговариваются – кто поедет в Яреньгу, провожать Сашу в последний путь. Продавщица Ира из коммерческого магазина (того самого, который «Островок / Морозко» зовётся) поутру забегает к нам на пекарню, уточняет у тёти Светы:

— Ты-то чего, поедешь на кладбище завтра?

— Не-не-не, я не поеду. Такие мероприятия уже не для моего сердца, и без того кошмары ночами снятся… Цветы отправила для него, а сама ни за что не поеду. Он ведь к Вальке моему в детстве прибегал, чуть не днями сидел у нас, бывало, играли они, у них и фотографии вместе снятые есть. Вот пусть так и запомнится он мне – живым, как на тех фотографиях, а не мёртвым…

В день похорон приключается страшная оттепель, словно земля не выдерживает этих разговоров и решает оплакать усопшего. Снег мокрыми тяжеленными глыбами сваливается с крыш, взлётная полоса аэродрома превращается в ледяную кашу. Рейсовый самолёт, на котором должны были привезти пассажиров и тело погибшего – отменяют. Все переговариваются только об одном:

— Сашку-то привезут, аль нет?

— Должны привезти… Это ж живых гражданских боятся везти по такой распутице, а умершего военного уж точно должны доставить.

— Небось Женька полетит! Он пилот опытный, да и сам родом с Яреньги. Точно полетит: ему и не боязно, и с Сашей проститься тоже захочет, точно.

Уже смеркается, когда над морем раздаётся заунывный гул самолёта – везут. В самом деле, тот самый лётчик Женька полетел, не забоялся непогоды, доставил односельчанина домой напоследок. От аэродрома гроб с телом уже везут машиной, Олег Николаевич, который самый главный гос. инспектор тут – он самолично повезёт покойника вдоль моря до кладбища Яреньги. Я как раз иду с пекарни и вижу, как везут. Я совсем не знаю этого Сашу и даже фотографию его не видела ни разу, но почему-то щемит больно. Крещусь вслед проплывающей среди снежных кучищ машине и шепчу: «упокой, Господи, новопреставленного убиенного Александра, и прости ему…». Я не знаю, чего именно надо просить простить Саше, но что-то, наверняка, надо, поэтому пусть будет. Из кузова машины на дорогу выпадают две еловые веточки – мягкая хвойная подстилка для усопшего, падают и тонут в мокрючем жидком снегу.

На следующий день после похорон приезжает энергетик и электрик Андрей с Яреньги. Приезжает вообще-то по делу, он тут и уплату за свет от населения принимает, и показания счётчиков в домах сверяет, и что-то ещё делает… В перерыве между работой заходит погреться в офис лесничества, пьёт чай со мной и Катей, снова поминаем Сашу. Катя рассказывает, сколько народу было, как проводили, как похоронили – она вчера ездила, тоже провожала. Андрей глубокомысленно покачивает головой, поддакивает:

— Даааа, грустное это дело, конечно… Хотя, с другой стороны, если посмотреть – Сашка-то, вон, три года отслужил! Да ещё в моряках тем более, эти вообще никогда долго не живут, а он три года протянул – это ж как бы повезло, считается, ну?

Мы с Катей не берёмся судить, считается ли это везением и для кого. Молча дуем в свои чашки и прихлёбываем чай. Катин брат Валентин тоже сейчас на фронте, вот уже четвёртую неделю от него ни звонка, ни строчки в сообщениях. Мать, отец да сёстры почти каждый день перезваниваются – не появилось ли у кого новостей. Не появилось… Молча ждут, в надежде, что ему свезёт вернуться живым. Он ещё баню родителям обещал построить, да так и не доделал, ну! Должен вернуться.