Валю привезли хоронить в феврале, семнадцатого – ровно через три месяца и восемь дней после гибели. В день похорон с раннего утра горят окна трёх домов: в доме Валиных родителей готовится тушёнка, раскладывается по чашкам студень; в доме Валиной сестры нарезаются салаты и жарится рыба; в моём доме варится кутья, нарезается тазик винегрета и пекутся блины. К полудню едем на аэродром – встречать. Привезли тело специальным внеочередным бортом, так-то по вторникам самолёт с Архангельска на Лопшеньгу не летает, но за ради такого дела выделили рейс. Уже после вылета, погода начинает резко портиться: небо сереет, ровно вечер наступил, снежина валит хлопьями… Начальник лопшеньгского аэродрома, Александр Васильевич спускается из диспетчерской и докладывает ожидающим родственникам:

— Минут через двадцать пять должны прилететь, если небо не похужеет…

— Уж с покойником-то не должны развернуть… Нешто туда-сюда его мотать станут, бедного? Итак уж сколь намаялся!

Я выбегаю на полосу подышать. Вижу: летит! Сквозь снежную завесу мигают два огня и, покружив по заснеженному аэродрому, тёмно-синяя «аннушка» останавливается. Первыми из самолёта высаживаются сёстры погибшего, затем мужики вытаскивают венки, деревянный крест, большую фотографию и в самом конце выносят чёрный гроб. Выносят, грузят на трактор, туда же кладут гору венков, туда же садятся самые близкие: отец, мать, крёстная, сёстры. Туда же взбираюсь я, чтобы быть рядом: и снимать поближе, и вообще, вдруг чего снадобится… Ведро с живыми цветами ставят к трактористу в кабину – там теплее, чтобы не сразу замёрзли.

Трактор трогается. Тётя Света ухватывается за гроб и впервые за все эти месяцы горестного ожидания всхлипывает на людях. На подъезде к центральной площади деревни, погребальную процессию встречает колокольный звон. Татьяна Ивановна перепутывает звоны и вместо скорбного перебора, гроб с телом Вали останавливается у церкви под воскресный трезвон. Тётя Света рыдает уже в голос. Рыдает пока гроб снимают с трактора и ставят на табуретки у памятника героям Великой Отечественной войны. Рыдает, когда ей передают на хранение сложенный по траурному уставу военнослужащими флаг России. Наклонив голову и шмыгая в рукавицу, слушает пение государственного гимна. Насупившись, слушает официальную бумагу из военкомата, содержание которой зачитывают вслух: «ваш сын, гвардии рядовой… на Запорожском направлении в районе населённого пункта Новоуспеновка, выполняя поставленную боевую задачу, погиб в результате массированного обстрела с БПЛА…». После краткого митинга, гроб снова возвращают на трактор и везут в сторону кладбища. Кажется, вся Лопшеньга идёт следом – столько людей! Костя, десятилетний племянник убитого, запрыгивает на ступеньку позади трактора и, оглядевшись по сторонам (не забранят ли?!) украдкой ковыряет стенку дядиного гроба. Когда трактор притормаживает для прощания около дома тёти Светы и деды Вани – Валиных родителей, Светлана Валентиновна уже не может рыдать и только правое плечо её бесконечно вздрагивает и колотится о крышку сыновнего гроба.

На кладбище гроб ставят на металлические трубы над свежевыкопанной могилой – прощаться. Один из парней копавших могилу, снимает с гроба военную фуражку и отдаёт матери погибшего. Татьяна Ивановна, как самый церковный человек на деревне, подходит и высыпает крестообразно на крышку горсть земли – отпевали Валю в Архангельске, оттуда и землю благословлённую привезли сёстры. Как там поётся: «Яко земля еси и в землю отыдеши»… Ветер подхватывает сухонькую землицу и закруживает спиралькой – наверное, перепутал её со снегом.

Нужно прощаться окончательно. Первой к могиле подходит тётя Света. Падает на колени, обнимает деревянную крышку, пытается что-то сказать и не может – рыдает, прикрыв лицо фуражкой. Деда Ваня и трое Валиных сестёр тоже подходят, тоже рыдают, но они всё ж таки находят силы поднять тётю Свету и отвести в сторонку. После родных прощаются односельчане: учителя, одноклассники, фельдшер, рыбаки, охотники, колхозники… Каждый подходит к могиле, опускается на одно колено, касается крышки гроба. Кто-то гладит её, кто-то барабанит по ней пальцами, кто-то слегка ударяет. Каждый что-то шепчет.

Пора опускать. Гроб накрывают шерстяным покрывальцем и на рыболовных канатах опускают в невыносимо ржавую на фоне белого снега яму. Тётя Света уже не может рыдать и только колотится головой о фуражку сына. Друзья-охотники делают тройной прощальный залп: «Пли!», «Пли!», «Пли!». В могилу летят платочки, которыми все вытирали слёзы во время прощания. Туда же одна из сестёр бросает огарки свечей, оставшиеся после отпевания. Кажется, куда уж страшнее… Но теперь наступает самое страшное – нужно закапывать. У поморов почившего закапывают все земляки, не какая-то отдельная команда чужих людей, а все поочерёдно бросают в могилу три лопаты земли. Бросают по иерархии: от ближних к дальним. И первой землю на гроб должна бросить мать, раз уж ей довелось на похоронах ребёнка быть… Тётю Свету подталкивают к могиле, подают лопату. Она подхватывает мёрзлую февральскую землю, сбрасывает её на гроб и, даже не плачет, а как-то протяжно воет: «сыыыыыыыынаааааааааааааааа»… Бросив третий раз, она роняет лопату и едва удерживается на ногах. Её уводят опереться о дерево, а лопата переходит к отцу убиенного. У деды Вани дрожат все мускулы на лице, но он тоже бросает свои три лопаты и отходит к жене. Бросают сёстры, племянники, крёстная, бывшая тёща, учителя, одноклассники, фельдшер, рыбаки, охотники, колхозники… Последние три лопаты бросаю я, хотя я тут вообще никто, если строго рассудить. Я даже Валю живьём не узнала, но он погиб за то, чтобы мы (и я, в том числе) живьём продолжали топтать эту самую лесную-подзолистую. Какой-то незнакомый мне мужик подходит к могиле, набирает в большой пакет землю – интересно, на кой?…

Чтобы не смотреть в искривлённые от боли лица родных, гляжу под ноги. По самому краю могилы болтаются порубленные лопатами веточки брусничника и черничника – на ягодном месте будет лежать Валентин. Мужики, копавшие могилу, выравнивают набросанный односельчанами холмик, придают ему форму, ставят к подножию креста фотографию, укрывают холмик венками. Тётя Света шепчет им:

— От дочери, от дочери-то венок поближе к лицу положите, чтобы видел!

Сашенька, десятилетняя дочка Валентина – она сюда не приехала, попрощалась с отцом на отпевании в городе. Ну, не она даже не поехала, правильнее сказать – взрослые решили, что так лучше для неё будет. Уж очень сильно она к отцу была привязана, ей на кладбище совсем худо могло бы стать, решили не рисковать, и без того всем тяжко.

После того, как все венки уложены и закреплены, каждый обходит кругом могилы и гладит крест – финальная часть прощания. Кто-то гладит табличку, прикрученную ко кресту: «Небоженко Валентин Иванович 31.12.1989 – 09.11.2025 Погиб при исполнении воинского долга». Кто-то раскуривает сигарету и втыкает её в могилку, рядом с влипшим в землю промёрзлым брусничным листом. Слышу за моей спиной хриплый шёпот деды Вани:

— Спи, давай уж, спокойно, обормот…

Снег, и до этого сыпавший порядно, под конец начинает валить какой-то непроглядной стеной, так что все не разошлись ещё, а могильный холмик уже белым-бел сделался. С кладбища до деревни все идут пеши сквозь заснеженный зимний лес, весь транспорт разъехался ещё до окончания похорон – это нарочно так делается тут, говорят «чтоб горе ногами вышло».

На поминки в сельском доме культуры собирается человек сорок или около того, рассаживаются за двумя столами. Первую стопку пьют с коротким: «Помянем». Вторую стопку пьют после нестройного общего пения «Вечная память». Третью – после того, как что-то вспомнят и скажут о почившем.

Первой в этом деле снова приходится быть матери:

— Всё тебе, Валька, покою не было, всё ты куда-то носился: то на юга, то на Новую землю. Всё шутил, мол «уеду от вас, в средней полосе домик куплю». Вот и уехал, вот и домик купил, вот и насовсем… Теперь хоть ты дома, теперь никуда больше не унесёшси.

Второй вспоминает крёстная мать Валентина:

— До чего орастый крестничек у меня был, ой! Я ему говорила: «Валька, ты, как приедешь – вся деревня сразу знает, что Небоженко дома». Глотка лужёна была дадена ему, дай Бог. Вот и нынче, Валечка, ты приехал, вся деревня знает, что ты дома, все-все знают… Только тихо совсем, без тебя-то некому орать…

Третьей встаёт Катя, сестра усопшего:

— Мы с Валькой погодки были, росли вместе. И вот, как-то мать оставила меня приглядеть за ним, а я его уронила вниз головой. Все напугались тогда очень, конечно, кричат мне, мол: «Что ж ты наделала, ты ж его убила!». А вышло вот, что не я его убила, а дрон… И как он теперь будет… Как мы будем… Я не знаю…

Катя рыдает навзрыд, теряет слова и садится. Кто-то за столом шепчет:

— Ему-то теперь хорошо, лежи себе, да лежи… А родным как жить?

Часть мужиков не выдерживает и выходит из ДК покурить. Я иду следом за ними:

— Дед Вань, дадите закурить?

Деда Ваня молча протягивает мне пачку сигарет и зажигалку. Молча курим, выдыхая дым прямо в развёрнутый на нас ковшик Большой Медведицы. Подходит тот мужик, что на кладбище набирал землю в пакет:

— Ваня, я это, землю взял, к нам отвезу, захороню и крестик поставлю. Будем ходить поминать вашего Валю, он ведь и наш наполовину тоже, золотицкий. Вы это, живите, помните, но живите, обязательно.

А, так вот оно что! Землю он брал в Летнюю Золотицу свезти – Валя там женился и жил какое-то время с дочерью и женой, покуда не развелись они. Теперь там тоже будет кусочек памяти о нём: земля с могилы, своеручный крестик и цветы.

Ворочаемся. Покуда мы курили да глядели в звёздное небо, за поминальным столом воспоминания уже пошли не по родственной иерархии, нескладные, обрывистые:

— На северном с ним сидели, помню, так он всё хвалился, что пудовицу поймал! Уж не знаю, врал, аль не… уже не узнаю.

— Их класс на какой-то праздник учителям придумал стопки подарить! Ну, приготовили подарок, а потом засмущались, что неловко как-то, учителя и выпивка… А Валя и обосновал всё, сказал: «Учителя, что – не люди что ли?!». Так и подарили.

— А в садике он какой пакостун был, страсть! Если Вальки не слыхать, если тишина, значит уже точно что-то напакощёно им, значит всё плохо. Как сейчас вот…

— Говорил же он много раз, что, мол: «нечего делать на пенсии, не стану жить до пенсии», вот и не дожил…

После ещё нескольких стопок, храбрости на слово набирается Борис:

— Никогда бы не вскочило мне в голову, что одноклассников хоронить буду… А вот уже второго в могилу своими руками опустил. И до того меня разрывает от этого, что, видно, и мне на фронт пора, не иначе…

Оратора пытаются одёрнуть более старшие, напоминают ему о детях, которых у него двое. Но Борис решительно продолжает:

— Так вы ж понимаете, ради чего Валька пошёл? Чтобы у вас, пенсионеров всё тип-топ было, чтобы вы могли сидеть и чай пить спокойно! Понимаете?

Все понимающе кивают головами. Борис садится на место и уже не громко, почти в самое моё ухо говорит:

— И ведь он не последний, ещё кого-то привезут, стопудово. Снег на свежую могилу напал – верный признак, что ещё приедет… Вопрос только – кто?…

- Здравствуйте, юзернейм. Звоню по поводу оформления и организации Такой-то Такойтовны. Вы уже выбрали предметы, одежду для ритуала?

- Здравствуйте, нет. Вы с патанатомии?

- Да. Перед тем как ехать к нам, заедте на Северное, там будет А. у неё сможете все выбрать и оплатить.

- Хорошо, а панатомия сегодня до какого времени работает?

- До двух, вы успеете. Знаете, вам сегодня будут звонить коммерсанты, не соглашайтесь на их услуги.

Я положила трубку и начала анализировать разговор. Что именно оплатить? И почему сотрудник государственного морга звонит с мобильного телефона? Снова набираю официальный номер морга - ответа нет. И тут начался настоящий телефонный террор. За короткое время мне позвонили раз тридцать с разных номеров. На тридцать первый раз я все-таки ответила.

- Да.

- Юзернейм, я такая то такая то, хочу вам предложить услуги...

- Всего доброго!

Сбрасываю, но тут же раздается новый звонок с очередного номера.

- Юзернейм, я так понимаю мы отменяем вашу заявку?

- Какую заявку?

- На ритуальные услуги.

- Отменяйте, мы сами съездим в морг.

- Вы понимаете, что в морге на 40 тысяч дороже?

- Ничего, справимся.

Едем в патанатомию. В том же здании располагается какая-то ритуальная контора. Заходим, внутри сидит женщина. Объясняем, что нам нужны документы и организация похорон. В ответ получаем целую лекцию о том, что похороны никак не могут быть «бюджетными». Одна только копка могилы, по ее словам, обойдется в 50 тысяч рублей, да и прямо сейчас нам якобы обязательно нужно оплатить услуги морга в размере 18 тысяч. Когда я уточнила, за какие именно услуги требуется оплата, то услышала крайне бестактный вопрос — «А что, у вас тяжелое материальное подожение?». Как выяснилось позже, сам морг в субботу вообще был закрыт на выходной. К счастью, одна из дежурных сотрудниц пошла нам навстречу (за что ей огромное спасибо) и оперативно оформила все необходимые документы абсолютно бесплатно - ровно так, как это и должно быть по закону. Тут я начинаю осознавать всю абсурдность ситуации. По прошлому опыту я знала, что еще в больнице нам должны были четко разъяснить порядок действий, но там на контакт никто не шел. Звоню на горячую линию региональных услуг. Да, список бесплатных опций существует - дают номер телефона. Звоним туда, нас перенаправляют на следующий номер, и по этой бесконечной цепочке мы снова попадаем к очередным агентам, у которых копка стоит уже 40 тысяч. Идем на крайние меры и спрашиваем у нейросети, куда вообще обращаться в таких случаях. Она выдает пару муниципальных адресов. Едем по одному из них. На табличке указано время работы до 14:00, но в час дня двери закрыты. Звоним по номеру на двери, в ответ предлагают приехать во вторник к девяти утра.

Вторник. Едем в государственную службу ритуальных услуг. Там выясняется, что кремацией они не занимаются, но все остальные процедуры действительно бесплатны. Дают номер некого агента, уверяя, что через него выйдет дешевле всего. Наученные опытом последних дней, мы уже сомневаемся в их словах насчет отсутствия кремации. Снова обращаемся на региональную горячую линию. Оттуда нас отправляют в городскую инстанцию для уточнения, а там сообщают, что срок рассмотрения обращения составит 30 дней. Очень вовремя, спасибо.

В итоге через все доступные каналы связи мы все-таки подтверждаем - государственной кремации в нашем регионе действительно нет (крематорий есть, но с региональными льготами он не работает). Выбора не остается. Звоним тому самому агенту, к которому нас направили из муниципальной службы. Захоронение «под ключ» обошлось нам в 52 тысячи рублей.

Вывод? Больницы откровенно сливают данные умерших и их родственников частным агентам. Закон о персональных данных? Ритуальные агентства не просто зарабатывают, они цинично наживаются на чужом горе. Человек, потерявший близкого, находится в состоянии шока и готов согласиться на любые суммы, лишь бы достойно проводить родственника в последний путь. Этим без зазрения совести пользуются все - от больничных работников до черных агентов. У меня есть знакомые, которым приходилось брать кредиты по 600 тысяч на похороны.О существовании социальных (бесплатных) похорон знают единицы, и мало кто из заинтересованных лиц вам об этом добровольно расскажет.

На Галино письмо не стала отвечать. Готовилась к бабушке на 40 дней, она умерла по весне. Сделала 10 литров самогона, купила большую банку сельди, колбаски, конфеты, печенье, венок большой. Мы все поехали, маму уже надо было домой отвезти, весна, на носу лето.

Мы в Канаш приехали утром, взяла такси, до деревни 28 километров. Сразу поехала к крёстной, наш дом на зиму был заколочен, мама жила зимой с нами. Когда такси подъехало к дому, соседи поняли: кто-то из города приехал. Все вышли на улицу, они удивились, когда увидели меня. Все знали, я была нищая, а тут с мужем на такси приехала, как богатая. В то время на такси в деревню мало кто приезжал.

Мама с Сашей пошли к дяде Мише, сказать, что мы приехали. Когда мама вошла во двор, дядя Миша чистил во дворе после скотины, он сразу понял, что мы приехали, потому что с мамой был наш маленький Саша, ему тогда было года 3 или 4. Мама потом рассказывала, у дяди Миши из рук лопата выпала, когда он увидел их.

Дядя Миша пришёл к крёстной, я по дому ходила взад-вперёд, плакала. Входит дядя Миша, обнял меня, заплакал и сказал: "Зоя, прости меня, если сможешь, я виноват перед тобой". Я сухо и злобно ответила: "Никогда не прощу и не забуду до смерти о твоей подлости. Нет тебе от меня прощения. Ты не разрешил последний раз посмотреть на бабушку, не дал попрощаться навсегда".

Все мы пошли на кладбище к бабушке. Миша [муж] тащил венок. Дядя Миша тоже пошёл с нами. У нас в деревне никто никогда не покупал венок, потому что негде было купить. Над бабушкиной могилой кричала: "Бабушка, я приехала к тебе, хочу увидеть тебя, я очень люблю тебя, никогда я не забуду о тебе. Прости меня, что я не приехала хоронить, мне никто не сообщил о твоей смерти".

Потом меня вывели с кладбища, повели домой. У меня сердце разрывалось от боли, дядю Мишу ненавидела, обвиняла его, что он плохо с ней обращался. Я говорила ему: "К вам на 40 дней не пойду, буду дома, приглашу родных к себе, я всё привезла". Но дядя Миша и крёстная меня стали уговаривать, если мы к ним не пойдём, то он на нас обидится: "Нам здесь жить вместе, а ты уедешь, получается нехорошо". [имеется в виду: из-за такого скандала на 40 дней будет им от соседей позор, неодобрение и сплетни] Я пожалела крёстную, из-за неё согласилась, отдала всё, что привезла.

На поминках за столом села рядом со мной тётя Аня [жена дяди Миши]. Стала говорить про бабушку: была капризная, нехорошая. Я ей сказала: "Тётя Аня, я приехала не для того, чтобы разбирать ваши отношения. Я всё знаю, как вы жили с бабушкой. Я не хочу об этом говорить, знаю, что бабушке было плохо с вами". Дядя Миша услышал наш разговор с ней и крикнул: "Замолчи!"

Потом мне соседи рассказали, что бабушку тётя Аня отравила. Она вместо рыбьего жира дала чемеричную воду, которой выводят вшей на голове. Когда бабушка выпила это лекарство, она сожгла себе пищевод, всё внутри. Ей стало плохо, она стала опухать, говорить не могла, объясняла руками. И скоро умерла. Вот так от неё избавились, похоронили, а мне не стали сообщать, наверное, испугались.

Мне рассказали, кто выдал это лекарство, медсестра Маша, она с тётей Аней дружила. Из района приезжали врачи, бабушка к ним обратилась, у неё плохо стали глаза видеть, аппетит плохой. Врачи рекомендовали ей попить рыбий жир. Вот они воспользовались моментом, покупала лекарство другая бабушкина внучка [по линии дяди Миши], ей Маша дала яд. Бабушка читать не умела, пузырьки одинаковые, никто не подозревал.

Мне для Саши нужна была справка из медпункта для садика. Я пришла в медпункт, молодая практикантка написала мне справку, а Маша закрылась в другой комнате. Я у практикантки стала спрашивать, от чего бабушка умерла, назвала фамилию и имя. Она строго посмотрела на меня: "Кто вы будете ей?". Ответила: "Я её внучка, живу в Москве, хочу узнать о смерти". Она испугалась: "Не я выдавала лекарство, я ни в чём не виновата". Значит, Мария дала. Говорю: "Хорошо, я своих отправлю домой, ребёнка с мужем, сама останусь, вызову из района мед.экспертизу и подам в суд".

Я ушла, рядом с медпунктом магазин, там работала моя одноклассница Зина. Зашла к ней в магазин, разговариваем. Пришла одна женщина, подслушивает. Зина шепнула, что эта женщина работает уборщицей в медпункте, наверняка, её послала Маша, узнать, о чём я буду говорить. Я специально стала говорить, что пока не уезжаю, вызываю экспертов, подам в суд, а суд узнает, от чего умерла бабушка. Эта женщина ушла. Мы с Зиной поговорили, она тоже сказала, все говорят, что мою бабушку отравили. Но я ничего не стала делать, через 2 дня мы уехали, я их только припугнула.

Отрывок из рукописных мемуаров Германовой Зои Ивановны "Моя жизнь, моя судьба". Воспоминания записаны в начале 2000 года. Текст отредактирован и опубликован её внучкой. Имена некоторых людей, не имеющих прямого отношения к нашей семье, изменены.

P.S. Зоя Ивановна жива, находится в достаточно крепком здравии и ясной памяти, в этом году справит 86-летие. Но Интернетом пользоваться не умеет.

Моя жизнь, моя судьба (часть 13)

P.P.S. В рукописи этого нет, но тема нуждается в пояснении для широкой публики. Почему Зоя Ивановна в итоге не стала воплощать свои угрозы на счёт экспертизы, суда и т.д. Причины две. Первая: не было доказательств, для эксгумации тела и обращения в суд одного подозрения было недостаточно в те времена. Причина вторая: если бы всё-таки правдами-неправдами она добилась экспертизы, и та показала смерть от отравления, по этому делу пришлось бы судить чуть ли не половину деревни, т.к. один человек сделал, второй подсказал, третий лекарство подменил, четвёртый при осмотре тела покойной написал, что смерть от естественных причин, пятый всё знал, но никуда не сообщил и т.д. и т.п. по цепочке.

Замалчивание и укрывательство всегда было свойственно малым населённым пунктам в те годы, и бывают до сих пор такие маленькие и закрытые сообщества, где все свои, и ответственность за любое событие сразу размазывается и становится коллективной. Яркий пример: смерть третьего брата из семьи Яковлевых. Иван (отец Зои) сгинул на войне. Его брат Михаил прошёл войну и вернулся. А третий брат был разбойником и негодяем, преступником, в общем-то. Однажды пропал и не вернулся. Все знали, что на самом деле его поймали деревенские мужики в лесу и убили, потому что он, говоря простым языком, совсем берега попутал и надоел людям своим поведением и преступлениями. Но никто и никогда бы этого никому не сказал под присягой, ни имён, ни места не указал бы. Такие вот деревенские уклады были раньше.

Мы с ним так сдружились, что я стал частым гостем в его доме. Николаич всю свою жизнь(1948 года рождения) проработал шофером. Умел и выпить, и заработать , не без шар. Поднял троих детей, каждый из которых сегодня в нашей области входят в топ 10 предпринимателей.

Не смотря на то что Николаич всю жизнь крутил руль КАМАЗа, это был очень мудрый мужик. Я даже немного завидовал его детям что у них есть такой ОТЕЦ. А не как мой.

Пару лет назад мне позвонил его сын и сообщил что д. Саша умер.

Так вот про похороны. На похоронах присутствовало человек 200. Самый его старый друг- дедок на ВАЗ 2106, до его детей на Майбахах и суперновых Теслах. Когда ритуальная машина с его гробом выехала с дома, все нажали на клаксоны!!! Больше ста машин!!! Как я потом узнал, так провожают шоферов в последний путь.Это было просто пиздец, шоу 2000 киьайских дронов в небе просто отдыхают.

Дядя Саша ты был ахуенным мужем, отцом и другом