Серия «Советский план преобразования природы»

Вообще в конце XIX – начале XX вв. побережье Чёрного моря от Сочи и Адлера до Кубани и Абхазии были одними из самых опасных для здоровья регионов страны. В прибрежных низинах, поймах рек и многочисленных болотах круглый год плодились малярийные комары рода Anopheles, а в крытых дворах, на верандах и в ранних курортных гостиницах люди регулярно просыпались с лихорадкой, ознобом и головными болями. В 20‑е годы СССР столкнулся с масштабной эпидемией малярии: по данным Роспотребнадзора, в 1923 г. малярией переболело до 10 миллионов человек, а в особенно тяжёлый 1934 г. – около 9 миллионов (про это уже было у меня). На Черноморском побережье ситуация была особенно тяжёлой: в 1931 г. малярией было поражено более 40 процентов населения Сочи, а в некоторых посёлках и курортных зонах заболеваемость доходила почти до 100%.

История борьбы с малярией на этом побережье начинается с 1921 г., когда правительство направило на юг выпускника первого Московского медицинского института, бактериолога‑маляриолога Сергея Юрьевича Соколова. В 1923 г. он становится начальником Сочинской антималярийной станции и затем фактически руководит созданием сети подобных станций от Сухуми до Анапы. В основе его стратегии – не только лечение, но прежде всего коренная перестройка природной среды. Соколов организует массовое осушение болот, высыпку керосина и специальных порошков в стоячую воду, опыление водоёмов медным купоросом («парижской зеленью») и систематическое обследование всех заросших травой прудов. В поймах рек и в устьях ручьёв возводятся бетонные стенки и дамбы, снижающие площадь разлива и размножения личинок комаров. Вдоль побережья и в самых болотистых районах начинается массовая высадка платанов и эвкалиптов, деревьев, которые обладают высокой транспирацией и буквально «вытягивают» влагу из почвы, не давая ей возвращаться в прежнее затопленное состояние.

Одной из самых необычных, но очень эффективных мер стал ввоз в страну североамериканской рыбы гамбузии – мелкой живородящей рыбки, которая активно поедает личинки комаров. Гамбузия вначале размножалась в искусственных водоёмах Сочи, а затем постепенно расселялась по рекам и озёрам, став своего рода «живым инсектицидом» в прибрежных и пригородных системах. В послевоенный период, когда в СССР активно начали применяться ДДТ и другие химические инсектициды, малярийные комары получили ещё более сильный удар: обработка жилищ, дренажных каналов и прибрежных зон ДДТ привела к резкому сокращению численности Anopheles в уже осушенных районах.

Важную роль сыграла и медицинская инфраструктура. Сергей Соколов строит систему бесплатного приёма населения и массового распределения хинина, который в 1920‑е годы ещё оставался единственным действительно эффективным средством против малярии. Врачи и санитарные работники ежегодно проводят обследования, ведут учёт больных, организуют профилактику и диспансеризацию. В 40‑е–50‑е гг., уже после Великой Отечественной, усилия СССР по борьбе с малярией уходят в масштабную государственную программу: создаются специально выделенные санитарно‑мелиоративные и противомалярийные экспедиции, которые работают по всему югу страны. В 1956 г. Сочи и прочие курортные зоны Черноморского побережья официально объявляются свободными от местной малярии, а в 1960‑м СССР констатирует полное искоренение малярии как массового заболевания на территории страны.

Эта история особенно показательна именно для региона, который сегодня воспринимается как курорт и зона рекреации. В 30‑е годы Сочи, Туапсе, Анапа и Абхазское побережье были болотистыми и малонаселёнными зонами, опасными для жизни, а не «мечтой отдыха». Малярия не только убивала людей, но и тормозила экономическое развитие, мешая строить курортный бизнес, железные дороги и дороги, а также расселять население. Победу над малярией на Черноморском побережье можно описать как длительную, почти 40‑летнюю инженерно‑экологическую и медицинскую кампанию: болота превращались в насыпные земли, заболоченные поймы – в укреплённые русла, а место комаров в ландшафте – постепенно сужали и вытесняли до тех пор, пока возбудитель болезни не перестал находить для себя комфортные условия.

Сегодня эту историю вспоминают и как пример удачного гидротехнического и санитарного проектирования, и как урок о том, что борьба с инфекцией – это не только таблетки и инъекции, но и перепланировка природной среды. В Сочи, где в 1956 г. официально отметили ликвидацию малярии, а в 2016‑м праздновали шестидесятилетие со дня этой победы, местные историки и гиды часто показывают старые карты с болотами и низинами, которые сейчас заняты улицами, набережными и курортными зонами. В некоторых публикациях подчёркивается и парадокс: те же методы, которые позволили победить малярию – осушение, вырубка и дренаж – сегодня нередко вызывают критику с точки зрения экологических последствий. Но в контексте 20–50‑х гг. в это был единственный реалистичный и эффективный путь: освободить регион от болезни и одновременно открыть для него будущее как зоны массового курортного и социально-политического использования.

Таки да, борьба с малярией и заболоченностью на Черноморском побережье в СССР стала не просто медико‑санитарным, а масштабным территориально‑инженерным проектом. От Сочи и Кубани до Абхазии одинаково работали три основные линии: осушение и перепланировка прибрежной гидросистемы, массовое применение химических и биологических средств борьбы с комарами и создание системы бесплатной медицинской помощи и учёта больных. В результате небольшая южная полоса, считавшаяся во многих регионах Российской империи и начального СССР гибельным и необитаемым краем, превратилась в одну из самых востребованных и символичных курортных зон советской и постсоветской России.

Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.

Идея оросить среднеазиатские пустыни водой Амударьи витала в умах ещё со времён Петра I. Экспедиция князя Бековича-Черкасского в 1717 году, пытавшаяся найти пути поворота реки к Каспию, закончилась трагически (об этом уже было у меня на канале). Мечта оставалась мечтой, пока за дело не взялось социалистическое государство, уверенное, что может перекроить природу по лекалам пятилетнего плана.

В 1950 году проект, названный скромно «Сталинский план преобразования природы», был запущен. Его апофеозом стал Главный Туркменский канал. Грандиозная артерия длиной 1100 км должна была забрать воду у Амударьи у теснины Тахиа-Таш и направить её через безлюдные Кара-Кумы до самого Красноводска (ныне Туркменбаши) на Каспии. Часть пути планировалось проложить по древнему руслу Узбоя – высохшей реке, что добавляло проекту почти мифический налёт: воскресить мёртвое русло, чтобы оживить мёртвые земли.

Цифры поражали воображение даже на фоне других «великих строек коммунизма». Ожидалось оросить и освоить 1,3 млн гектаров земель, в основном под хлопчатник. Обводнить 7 млн гектаров пастбищ. Построить три ГЭС общей мощностью 100 тысяч киловатт. Объём земляных работ оценивался в 600–700 млн кубометров грунта. Авторы брошюры 1952 года с гордостью сравнивали: Суэцкий канал (164 км) строили 11 лет, Панамский (81 км) – 20 лет. А этот, втрое длиннее Суэца, планировалось завершить за семь лет, к 1957 году. «Темпы, недоступные капиталистическому миру!» – гласил текст. Но о цене авторы умолчали...

Технический оптимизм зашкаливал. Воду Амударьи воспевали как «более плодородную, чем Нил» – с вдвое большим содержанием ила и питательных веществ. Мечтали, что канал не только напоит хлопковые поля, но и создаст судоходную магистраль, связывающую Среднюю Азию с Каспием, а через Волгу и Волго-Донской канал – с Чёрным, Балтийским и Белым морями. Из «преобразованной пустыни» в Москву и Ленинград поплывут хлопок, фрукты, нефть. Пустыня превратится в «цветущий край» садов, виноградников и даже субтропических культур – маслин, гранатов, хурмы. Не забывали и о науке. Особый пиетет – к «мичуринской агробиологии», отрицающей «мальтузианские лжеучения» о пределах роста и провозглашающей: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у неё – наша задача». В этом был весь пафос эпохи: природа – не храм, а мастерская, и человек в ней – хозяин.

Но что же пошло не так? Почему вместо канала мы сегодня знаем в основном Каракумский канал, построенный позже и по другой трассе?

1) Цена воды. Проект игнорировал простой вопрос: а что будет с Аральским морем, которое и так питалось Амударьёй? Забирая до 600 кубометров воды в секунду (четверть её стока!), канал неминуемо приближал экологическую катастрофу Арала, что позже и случилось, хоть и по другим причинам. Уже тогда некоторые гидрологи, возможно, ворчали в кулуарах о водном балансе, но их голоса тонули в хоре одобрения.

2) Солёное проклятие. Опытные агрономы знали, что масштабное орошение в засушливых зонах ведёт к засолению почв. Грандиозные же планы часто разбиваются о прозу жизни: дренажные системы дороги, их строительство отстаёт, вода застаивается, соль поднимается – и вот уже плодородный оазис превращается в солончак. Проект канала предлагал борьбу с засолением, но в масштабах миллионов гектаров это была бы титаническая и вечная война.

3) Экосистема. Преобразование природы мыслилось как инженерная задача: есть вода – будет жизнь. Но пустыня – не пустое и мёртвое пространство, это сложная, хрупкая экосистема. Масштабное изменение гидрологического режима могло привести к непредсказуемым последствиям: подтоплению одних территорий, опустыниванию других, исчезновению уникальной пустынной флоры и фауны. В погоне за хлопковой независимостью этим легко было пренебречь.

4) Экономика гигантизма. Стройка века требовала не только героического труда, но и чудовищных ресурсов. Тысячи единиц техники, миллионы тонн цемента, десятки тысяч рабочих. В условиях послевоенной страны, где нужно было поднимать и промышленность, и сельское хозяйство в обжитых регионах, такой проект был астрономической нагрузкой на экономику. Не потому ли после смерти Сталина в 1953 году проект был тихо свёрнут, а вместо него начали строить более скромный Каракумский канал? Ирония истории в том, что мечта оживить пустыню водой Амударьи в чём-то осуществилась – но иным путём и с тяжёлыми последствиями. Каракумский канал, построенный позднее, стал жизненной артерией Туркменистана, но также внёс свою лепту в усыхание Арала и засоление земель.

Главный Туркменский канал остался памятником своей эпохе – эпохе безграничной веры в мощь техники, централизованного планирования и победы человека над стихией. Это был дерзкий, грандиозный, даже красивый в своей амбициозности проект. Он отражал желание не просто выживать в пустыне, а превратить её в рай. Сегодня, глядя на него, мы можем восхищаться размахом инженерной мысли и одновременно скептически поднимать бровь, думая об экологической цене, экономической целесообразности и о том, что природа имеет свойство преподносить сюрпризы тем, кто считает её покорённой.

Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.