Звали бабку тётя Зина. Была она женщиной деятельной, но умственной деятельностью не увлекалась, считая её баловством. Главным её хобби было кормление окрестных собак. Собак этих она ласково называла «бедолагами» и «Хвостиками», хотя конкретно хвостов у большинства из них уже не наблюдалось — поотрывали в боях за местные помойки.

И вот в один прекрасный солнечный денёк тётя Зина, вооружившись авоськой с костями и пакетом перловки, вышла на променад. Собаки, увидев её, подались кто куда: одни с надеждой, другие — прятаться, потому что перловку тётя Зина экономила и частенько сдабривала её лекарствами «от глистов», которые, по её глубокому убеждению, требовались всем живым существам поголовно.

— Цыпа-цыпа-цыпа! — ласково запричитала бабка, подзывая здоровенного пса Бармалея, который как раз доедал чей-то тапок.

Бармалей на «цыпу» отреагировал нервно. Он вообще в последнее время был на взводе: весна, любовь, а тут какая-то бабка с перловкой.

Тётя Зина, не чувствуя подвоха, полезла в сумку за самым жирным хрящиком. В этот момент сзади подкралась дворняга Роза, у которой накануне тётя Зина отобрала тухлую рыбу («Не жри, отрава!»), и тяпнула благодетельницу за икру.

— Ах ты крыса подзаборная! — возопила тётя Зина и попыталась огреть Розу сумкой.

И тут случилось великое собачье братство. Обида Розы, недовольство Бармалея и подоспевший на шум Шарик, которого тётя Зина на прошлой неделе лечила клизмой (она и собакам ставила), объединили их в едином порыве. Они не кусали её свирепо, они кусали её с чувством выполненного долга. Бармалей ухватил за ватник и начал активно трясти, Роза дергала за подол, а Шарик просто гавкал в ухо, создавая звуковое сопровождение.

— Караул! Грабют! Люди добрые! — орала тётя Зина, кубарем катаясь по асфальту.

Из-за гаража на шум вышел местный бомж дед Кузьмич. Дед Кузьмич был личностью творческой: он коллекционировал крышечки от бутылок и имел обо всём своё особенное мнение. Увидев, как собаки третируют тётю Зину, он не кинулся бежать с палкой. Он поступил как философ.

— Эй, хвостатые! — лениво крикнул он. — А ну цыц! Фас! Тьфу на вас.

Собаки, которые уважали Кузьмича за то, что он иногда делился с ними честно заработанным (то есть украденным со свалки) ливером, на секунду отвлеклись. Бармалей даже отпустил ватник.

— Зин, ты чего разлеглась? — поинтересовался Кузьмич, подходя ближе. — Землю греешь? Глупая, солнце уже не то.

Тётя Зина, всхлипывая, приподнялась. Авоська была порвана, кости рассыпаны, а на колготках красовалась огромная стрелка от самого бедра.

— Кузьмич, миленький, спаси! — заголосила она. — Звери дикие! Вон, глянь, сумку мою порвали!

Кузьмич поднял сумку. Сумка была старая, дерматиновая, но ещё крепкая. Он заглянул внутрь. Там, помимо остатков перловки, лежал кошелёк с пенсией и пачка печенья «К чаю».

Собаки, поняв, что шоу окончено и добавки не будет, нехотя разбрелись. Тётя Зина, кряхтя, поднялась и отряхнулась.

— Спасибо тебе, Кузьмич, век не забуду! — запричитала она, забирая у него сумку. — Пойду теперь в травмпункт, уколы ставить. Ах ты ж, Бармалей проклятый!

Кузьмич скромно потупился, проводил её взглядом, почесал заросшую шею и побрёл обратно за гараж. Но на полпути остановился. В голову ему пришла одна глубокая, философская мысль.

«Спас бабку, — подумал Кузьмич. — Герой. А награда? Спасибо? Спасибо в карман не положишь, на спасибо бутылку не купишь. Непорядок».

И тут его осенило. У него с собой, как у всякого уважающего себя бомжа, был необходимый стратегический запас туалетной бумаги (ну, то есть куска старой газеты). Он оглянулся. Бабка Зина уже скрылась за поворотом, оставив после себя только запах валерьянки и скандала. А сумка? Сумка была при ней.

Или нет?

Кузьмич прищурился. В двух метрах от него, в кустах сирени, сиротливо лежала забытая в суматохе та самая авоська. Видимо, когда тётя Зина вставала, она её обронила, а подобрать забыла.

Кузьмич подошёл к сумке. Открыл. Достал кошелёк. Вытащил из кошелька деньги. Сумму он пересчитывать не стал, сунул купюры в карман. Потом достал печенье «К чаю», хрустко надкусил одно, довольно крякнул. А потом... потом он решил, что просто забрать деньги — это мелко. Это неблагодарность. Нужно оставить свой, особый, кузьмичовский автограф. Знак качества. Чтоб бабка помнила доброту.

Он огляделся — никого. Собаки ушли, люди обедать. И тогда дед Кузьмич совершил акт высшей справедливости. Он аккуратно, с чувством собственного достоинства, спустил штаны и... скажем так, полностью и без остатка реализовал свой стратегический запас прямо в бабкину авоську, поверх остатков перловки и порванных колготок. Присыпал для маскировки газеткой, сунул пустой кошелёк обратно сверху и, насвистывая «Мурку», удалился в неизвестном направлении — отмечать спасение утопающих.

А через час в травмпункт влетела перевязанная тётя Зина. Влетела и замерла. В руках она держала свою сумку, которую нащупала под лавкой, когда уже собралась уходить.

— Господи, — прошептала она, глядя на пустой кошелёк. — Кузьмич, иуда, пенсию спёр...

Она сунула руку поглубже, чтобы достать носовой платок и поплакать. Рука провалилась в нечто тёплое, мягкое и... очень пахучее.

Тётя Зина медленно вытащила руку. Посмотрела на неё. Посмотрела на сумку.

— Ну, Кузьмич, — сказала она тихо, с уважением в голосе. — Ну, удружил. Спасибо, родимый. Хоть накормил по-человечески, а не этой... перловкой.

Врачи в травмпункте ещё долго гадали, почему бабка с укушенными ранами вышла от них не с лицом страдальца, а с выражением глубочайшего философского принятия неизбежного.

Регулярно читаю новости из Беларуси. Вот например как работает с бродячим шавлом райсполком небольшого райцентра.

И это работает.

Кстати, штраф 20 базовых это примерно 24 000 российских рублей.