Ужастик: Хороший человек из шестой
Хороший человек из шестой
Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф
Мы хоронили тётю Люду — а это в нашем городе, ну, событие. Не потому что она была кем-то важным, конечно, а потому что город маленький и все всех знают. На похороны ходят как на жилищное собрание — обязательно, хмуро, с этим чувством, что надо отсидеть положенное время.
Я приехал из Москвы. Десять лет не был.
Двор.
Всё то же, только тополя спилили. Сосед жаловался на пух — пух победил, тополя проиграли. История древняя.
Дом. Пятиэтажка, панельная. Была жёлтая, теперь... как сказать... не совсем жёлтая. Просто усталая какая-то. Краска облупилась не ровно, белеет кое-где, местами кажется, что вообще цвета нет.
На поминках — в квартире, как положено; столы подвинули, еда расставлена, винегрет, холодец, водка — я сидел с Ниной Васильевной. Четвёртый этаж. Ей семьдесят с чем-то, может, и больше; с такими женщинами не разберёшься. Она в доме всех помнила — кто жил, кто уехал, кто умер. С семьдесят четвёртого года.
— А Андрей Палыч из шестой, — она вдруг спросила, наливая компот, — помнишь?
Помню.
Ещё как помню.
Дядя Андрей. Шестая квартира, первый этаж. Жил один, или нет — была жена, кажется, но я её не видел. Совсем не видел. Она была такой... невидимой. Как стены в подъезде. Знаешь, что они там, а какие ровно — в памяти не остаётся.
А дядю Андрея — помнишь.
Невысокий. В очках. Лысина, прикрытая тремя волосинами, уложенными как-то... архитектурно. Голос тихий, вежливый (это запомнилось почему-то). Рубашка — всегда в рубашке. Летом, когда весь двор в майках и шлёпанцах, он в рубашке. Застёгнутой на все пуговицы. Включая верхнюю. Вот эта верхняя пуговица... не знаю почему, но осталась в голове.
Краны чинил всем. Просто чинил, бесплатно. Приходил с чемоданчиком — не портфелем, а чемоданчиком: маленький, коричневый, углы облупились давно, — вытаскивал инструменты и чинил. Мать говорила: «Золотой человек, руки золотые». Отец молчал. Отец вообще молчал — такой характер был.
Детям давал конфеты.
Барбариски помните такие? Прозрачные, красные. В кармане рубашки у него всегда была пригоршня. Мне давал, Серёжке из двенадцатой давал, Насте из второго подъезда тоже. «На. Держи. Расти большой». Улыбался — мягко, хорошо. Как учитель.
И ещё он водил нас на природу.
Суббота. Лесополоса за гаражами — километр от дома, может быть, чуть меньше. Там показывал нам... гнёзда птичьи, учил деревья различать. Ясень — перистые листья. Дуб — лопастные. Я до сих пор помню, единственное, что осталось от того образования. Муравейники объяснял устройство. Биолог значит был, или учитель. В школе работал, кажется. Или работал давно; точно не знаю.
— Хороший был человек, — сказала Нина Васильевна, макая хлеб в подливу. — Тихий такой. Вежливый. Никогда голос не поднимет.
Я кивнул.
И вот — заноза. Внезапная, маленькая, подкожная, но чувствуется. Вспомнил.
Мне было восемь. Или девять — размыто, как акварельная клякса. Мы шли по лесополосе — я, Серёжка, Настя. Дядя Андрей впереди с палочкой в руке. Ею раздвигал кусты, показывал что-нибудь интересное: гриб, нору, корягу. И вдруг нашли птицу. Мёртвую. Дрозд. Под деревом лежит, крыло вывернуто, глаз один смотрит в небо... стеклянно.
— Смотрите, дети, — сказал он. Голос обычный. Спокойный. Как экскурсовод. — Видите, какие перья? Каждое маленькое... инженерный шедевр. А под ними...
Перевернул палочкой.
— Кожа. Тонкая. Почти прозрачная. Видно, как всё устроено.
Серёжка отвернулся. Его мутило — он был такой, нежный.
Настя смотрела.
А дядя Андрей смотрел на Настю. Не на птицу. На неё. На выражение её лица. На то, как она смотрит.
Я тогда не понял этот взгляд. Мне было восемь (или девять).
Теперь — тридцать лет спустя, компот в руке, на поминках — знаю.
Интерес.
Научный. Спокойный. Холодный. Как у человека над препаратом. Как у того, кто смотрит — а что там внутри?
Вспомнил ещё кое-что. Обрывками — как всегда с детством: половина правда, половина мозг дорисовал, где шов — непонятно.
Настя пропала.
Той же осенью.
Взрослые говорили — убежала. У неё отец пил, мать на консервном две смены. Логично — убежала. Дети же убегают. Особенно из таких семей.
Её не нашли.
Или нашли? Нет, похоже, не нашли. Но говорить про это перестали. Быстро. Город маленький, а память маленьких городов — избирательная. Как сито: крупное задерживает, а что мелкое? — восьмилетняя девочка это крупное или мелкое? — просеивает дальше.
Дядя Андрей после этого...
Ничего.
Жил дальше. Краны чинил. Барбариски раздавал. На природу водил ли? Не помню. Мне было девять, свои дела были — школа, двойки, футбол во дворе.
— Нина Васильевна, — спросил я, мня хлебный мякиш в пальцах (зачем, нервы наверное), — куда он делся? Дядя Андрей?
Она жевала.
Медленно.
Лицо спокойное.
— Съехал. Или... — Нахмурилась. — Странно, не помню. Был — и вот, нету. Конец девяностых, все разъезжались, кому куда. — Махнула рукой. — Может, умер. Болел, кажется. Или не болел. Я вообще не помню.
Не помню.
Я вышел покурить на улицу.
Встал у подъезда. Тополей нет — пеньки торчат, низкие, в трухе. Двор всё тот же: песочница, скамейка, качели без одного сиденья. Лесополоса отсюда видна — чёрная полоска на горизонте, за гаражами. Далеко. Или близко. В детстве казалась далеко; теперь рукой подать.
Достал телефон.
Зачем — не знаю.
Набрал: пропавшие дети, название города, девяностые.
Результатов было...
больше, чем ожидал.
Настя — девяносто четвёртый год. Мальчик из соседнего района — девяносто пятый. Девочка — девяносто седьмой. Все дети. Все возле лесополосы. Все «предположительно ушли из дома».
Три человека.
Три года.
Один район.
Телефон стал скользким. Или руки.
Вошёл обратно. Сел. Водки выпил — первую за вечер. Горло обожгло; хорошо хоть что-то ощущаю.
— Нина Васильевна.
— А?
— Тот чемоданчик. Коричневый. С инструментами. Помните — он ещё что-нибудь в нём носил?
Она посмотрела.
Долго.
Глаза маленькие, водянистые, но умные. Очень.
— Зачем тебе?
— Просто... вспомнилось.
Молчание.
Секунд пять. Потом десять.
Она повернулась к винегрету.
И я увидел — руки. Её руки на вилке. Дрожали. Чуть-чуть. Еле.
Как у того, кто знает. Но решил не знать.
Я не стал спрашивать.
На следующий день — в Москву.
В поезде верхняя полка, купе пустое — лежал, смотрел в потолок.
Лицо дяди Андрея я вспомнить не могу.
Вот ведь как.
Помню очки. Помню рубашку с верхней пуговицей. Помню голос. Помню барбариски. А лицо — нет. Как будто ластиком по нему прошёл. Ничего. Пятно. Овал. Место, где должно быть лицо.
Обычное место.
Обычный человек.
Хороший.
Тихий.
Вежливый.
Золотые руки.
Мне сорок один год. Живу в Москве, офис, ипотека. Есть дочь — восемь лет. Школа. Новый учитель биологии. Тихий. Вежливый. Дети его любят.
На экскурсии водит. В парк. В лесопарк.
— Как он выглядит? — спросил я дочь.
Она подумала.
— Обычно, — сказала. — Ну, такой... обычный.
Три ночи не спал.
Подпишись, ставь 👍, Достоевский бы страдал, но подписался!
[Моё]
Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)
Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/horoshii-chelovek-iz-shestoi
