То, что «Ёжик в тумане» получил звание лучшего анимационного фильма всех времён на японском фестивале «Лапута» по мнению 140 мультипликаторов и критиков, известно многим. То, что, опять же, мультфильм Юрия Норштейна «Сказка сказок» занял в этом рейтинге второе место, уже знают гораздо меньше. Но в чём же популярность и магия этих работ Юрия Борисовича? И почему именно в Японии так полюбили его работы? На этот счёт у меня есть одна теория.

Как у режиссёра, у Ю.Б. Норштейна вышло не очень много работ. Но почти все они связаны с именем Михаила Александровича Мееровича, советского композитора. У него непростая судьба: он написал три оперы, три балета, оперетту и множество произведений для оркестра, но прежде всего известен как автор музыки для более чем 120 мультфильмов! Среди них культовые вещи — «Домовёнок Кузя», «Чертёнок № 13», «Котёнок по имени Гав», «Сказка о царе Салтане», многие выпуски «Фитиля» и «Весёлой карусели»... И он работал почти над всеми мультфильмами Норштейна, в том числе над «Ёжиком в тумане».

О роли Мееровича в творчестве Юрия Борисовича говорит тот факт, что для очередного мультфильма «Цапля и Журавль» режиссёру пришлось вызволять композитора из психушки! А в Кащенко Михаил Александрович угодил, по одним сведениям, из-за бессонницы (хотя по воспоминаниям очевидцев у него реально были галлюцинации — он во время прогулок видел каких-то маленьких человечков); а по другим, в больницу композитор угодил из-за своего творчества. Он считался слишком авангардным и был практически полузапрещённым за пределами кино и мультипликации. Именно тогда Меерович написал один из лучших вальсов XX века для мультфильма «Цапля и Журавль». Сам Норштейн вспоминал об этом так:

«У него долго не получался вальс для моего фильма "Цапля и Журавль", а я всё время рисовал этот вальс, показывал эскизы — там солнечный луч скользит, освещая беседку… А однажды ночью, часа в два, Меерович позвонил мне и спросил: "Вы не спите?". Я ответил: "Мне не до сна". И тогда он сказал: "Сейчас я вам сыграю, только тихо, мои спят". Я бывал у него неоднократно и потому по звукам прекрасно представлял все, что там происходило. Услышал очередной приступ кашля, тишину, потом трубка погремела, — я понял, что он клал ее на рояль, потом, наклонившись к трубке, что-то поиграл и спросил: "Слышно?". "Слышно!" - крикнул я, и он заиграл вальс: "Та-та-ри-ра-ра-ра…". Я заорал: "Это то, что надо, только запишите ноты, вы же утром забудете!". Такое тоже бывало. Иногда он записывал ноты, а бумажка улетала, скажем, в окно, и он говорил: "Ай, мне легче новое написать, чем её искать"».

К слову, у Норштейна получалось как магнитом притягивать к себе талантливых людей. В его предыдущем мультфильме оператором был Теодор Бунимович, который в 1943 году был одним из создателей документального фильма «Разгром немецких войск под Москвой», получившим первый советский «Оскар». В дальнейшем Бунимович работал в анимации, и весьма успешно — например, над «Тайной третьей планеты».

Но я отвлёкся. Итак, Меерович, который после «борьбы с космополитизмом» нашёл отдушину в работе в кино и мультипликации, был весьма там востребован. Всё это привело к тому, что к концу 70-ых годов ему было предложено написать музыку для труппы Токио балета, отмечавшей 15-летие, где работали и советские балетмейстеры. Меерович с энтузиазмом взялся за дело, и в 1977 году появился балет «Принцесса Кагуя» на основе японских мифов. Японцам очень понравилась эта постановка, и композитора весьма почитали. Стоит отметить, что позднее он ещё написал оперу «Жизнь и приключения Котофеева, или Концерт для треугольника с оркестром», что с успехом вышла в Чехословакии. В СССР его творчество жило только в мультфильмах и кино.

И когда проводили тот знаменитый фестиваль «Лапута» 2003 года в Токио, где 2 мультфильма Норштейна заняли 2 первых места, то, по моему мнению, именно творческий дуэт режиссёра и композитора повлиял на японцев. Во-первых, Меерович уже хорошо был знаком японцам (в 1991 году он написал музыку ещё к одному балету «Превращение (Невероятная история, которая произошла с Осипо Хандзабуро)». Во-вторых, сама манера подачи Норштейна близка японцам: в «Ёжике в тумане» сперва писалась музыка, и только потом под неё подгонялось действие. Это уровень балета или оперы, где музыка и движение рождаются одновременно. Такая скрупулёзность создает ощущение, что звук идет не извне, а из самого экрана, из души персонажа.

Более того, сам «Ёжик в тумане» по своей структуре и настроению очень напоминает хокку — такая же ёмкая, лаконичная зарисовка, в которой сквозь простые образы (туман, дерево, лошадь) проступает глубина и философия мимолётного мгновения. Главный признак этой мимолётности — смена времён года, погоды, сезона и обновление природы. В полной мере всё это мы можем наблюдать в картине. Не случайно Хаяо Миядзаки, который очень высоко котировал и ценил творчество Норштейна, неоднократно называл «Ёжика в тумане» одним из своих любимых мультфильмов, сравнивая его с чистой поэзией.

В японской эстетике огромное значение придается «ма» — пустоте, паузе, интервалу. Это не отсутствие чего-то, а наполненная тишина, момент, в котором рождается энергия; это же мы можем наблюдать в мультфильме. Музыка звучит не постоянно. Она возникает точечно, а в остальное время мы слышим шорох травы, дыхание лошади, треск веток. Музыка Мееровича вплетена в эту звуковую ткань как равноправный элемент. Когда звук замолкает (или когда вступает его минималистичная мелодия), это создает тот самый эффект «ма» — зритель проваливается в ощущение момента, в тревогу или покой вместе с Ёжиком.

Ещё у японцев есть такое понятие, как «моно-но аварэ» — грустное очарование вещей, осознание мимолётности бытия. Музыка в «Сказке сказок» или «Ёжике» — это не фон, а голос самого мира: осеннего леса, текущего времени, памяти. Она подчеркивает хрупкость мира Норштейна, сделанного из паутины и листьев. Звуки Мееровича (часто это тембры флейты, арфы, струнных) создают ощущение щемящей тоски по чему-то уходящему, что и есть суть «моно-но аварэ».Японские зрители и, что важнее, мультипликаторы (которые и голосовали в том рейтинге) — это люди с очень высокой слуховой культурой. Они способны оценить неочевидную работу звука. Они услышали, что Меерович в мультфильмах делает то же самое, что делают композиторы в японском кино и аниме: не украшает историю, а создаёт её душу, саму суть. Вот этот самый синтез музыки и изображения оказался абсолютно понятен и дорог японской культуре, ценящей намёк, невысказанность и гармонию человека с природой.

Вот такая вот гипотеза у меня получилась, дорогие читатели. Как вы думаете, это может быть похоже на правду? Жду вас в комментариях.