Флотский Спиритизм. О душе присохшей к полу
«Спиритизм доказывает нам лишь одно: после смерти жизнь не заканчивается, а становится еще более вульгарной и нелепой».
— Оскар Уайльд
В середине девяностых годов молодой лейтенант Синицын, только что прибывший по распределению на Северный флот, получил ключи от заветной двухкомнатной квартиры в гарнизоне Западная Лица. Его молодая жена, натерпевшаяся по общагам, светилась от счастья. Своя жилплощадь! Свой угол!
Они торжественно провернули ключ в замке, распахнули дверь и шагнули в прихожую. Жена лейтенанта включила свет, опустила взгляд на пол, побледнела и тихо сползла по стеночке.
Посреди узкого коридора, прямо в коричневую глянцевую эмаль советского образца, был намертво вмурован... Снежный человек. Точнее, это был невероятно четкий, пушистый, ярко-рыжий силуэт огромного мужчины в позе распятия. Барельеф состоял исключительно из густой, жесткой шерсти, которая срослась с краской на молекулярном уровне. Выглядело это так, словно здесь принесли в жертву йети, а пол потом просто покрыли лаком.
— Кого... кого здесь распяли? — дрожащим шепотом спросила жена, боясь наступить на мохнатую ладонь барельефа.
Лейтенант побежал в домоуправление разбираться. Но старая паспортистка только махнула рукой: — А, это вы в квартиру дизелиста Рыжова въехали? Не трогайте пол, лейтенант. Это не грязь. Это исторический памятник флотскому самопожертвованию.
Чтобы понять природу этого пугающего анатомического трафарета, нам придется отмотать время на несколько лет назад.
Август в Заполярье — это тяжелая форма климатической деменции. Небо банально забыло, где находится выключатель, и как вообще наступает ночь. Солнце, наплевав на гравитацию и законы небесной механики, прибито к зениту ржавым гвоздем. Оно не садится. Оно просто висит над сопками бледным, воспаленным глазом, превращая сутки в один бесконечный, тягучий день.
Шел тысяча девятьсот восемьдесят девятый год. Страна уже начала тихо потрескивать по швам, как лед в горле залива по весне, но здесь, в Западной Лице, у пирсов еще стояли черные туши атомоходов, готовые в любой момент испепелить половину земного шара. Правда, в море ходили все реже. Боевая пружина медленно разжималась, высвобождая колоссальную энергию экипажей, которую нужно было куда-то девать.
Именно в этот период, когда биологические часы ломаются о круглосуточный свет, в гарнизоне появлялась особая каста людей. Шатуны.
В природе медведь-шатун — это зверь, который не лег в спячку и бродит по тайге, снедаемый тоской и голодом. На Северном флоте «шатуном» становился офицер или мичман, чья семья на все три летних месяца отбыла в теплые края, на Большую Землю. Сбросив семейный якорь, оставшись один на один с пустой квартирой и полярным днем, военмор терял покой. Он начинал бродить.
В английском языке есть великолепное слово Spirit. Оно переводится как «дух», «душа», а еще — как «крепкий алкоголь». На флоте эти понятия никогда не разделялись. Когда официальный, государственный дух начал выветриваться из политзанятий, на его место пришел материальный флотский спирит. То самое знаменитое «шило». Чистый, как слеза комсомолки, ректификат. Этому духу подчинялось всё: от ремонта дизелей до межличностных отношений. Он не отуплял. Напротив, он переводил сознание в режим альтернативной, неевклидовой геометрии, где рождались самые невероятные решения.
В один из таких бесконечных августовских дней в холостяцкой квартире инженера-турбиниста раздался телефонный звонок.
— Привет. Что делаешь?
— Ничего, — ответил турбинист, тоскливо глядя в окно на незаходящее солнце.
— Понял. Жди, сейчас приду помогать.
Звонил Генка Рыжов, командир моторной группы, дизелист от бога. Рыжов был фигурой примечательной. Огромный, абсолютно, первобытно рыжий и волосатый настолько, что, когда он снимал тельняшку, казалось, будто под ней надет шерстяной свитер крупной вязки.
Через полчаса трое «шатунов» собрались в Генкиной двухкомнатной берлоге. На столе материализовались маринованные заполярные грибочки, сало, нарезанное прозрачными ломтиками, и, разумеется, графин с тем самым Спиритом, разведенным строго по широте базирования. Сидели. Травили байки. Время текло густо, как эпоксидная смола.
И тут Генка, хлопнув себя по мохнатому лбу, вспомнил о Долге, который у американских мужей называется HONEYDOIT (дорогой-сделай-это!).
Данный долг заключался в том, что перед отъездом жена приказала ему покрасить полы. Возвращаться она должна была через неделю.
— Мужики, — сказал Рыжов с трагизмом обреченного. — Мне же пол красить надо.
— О чем разговор, Гена? — флотское братство, подогретое «шилом», не бросает своих. — Сейчас сделаем. Мы же инженеры.
Они открыли банки. Запахло едкой масляной краской цвета детской неожиданности, которая в СССР почему-то считалась эталоном полового покрытия.
Подводники — люди, способные в уме рассчитать работу ядерного реактора и выстроить трехмерную модель торпедной атаки. Но, оказавшись в двухкомнатной «хрущевке», они столкнулись с непреодолимой топологической ловушкой.
Начали офицеры, руководствуясь строгой логикой, с дальней комнаты. Втроем, работая кистями, как заведенные, они стремительно закрашивали квадратные метры. Вонь стояла несусветная, выедающая глаза, но Спирит внутри служил надежным антидотом.
Покончив с комнатами, маляры в погонах вышли в коридор. И начали красить его от входной двери. Логично? Абсолютно. Ведь красят всегда навстречу источнику света.
Они махали кистями, шутили, предвкушали завершение работы, пока не уперлись спинами в холодильник.
Покраска логично закончилась на кухне.
Два инженера и один дизелист отрезали себе путь к отступлению. Вокруг них, отсекая выход в коридор, к туалету и входной двери, блестело липкое, свежевыкрашенное море.
Совершенно трезвые, холодные умы начали бы паниковать. Но их мозги работали в другом измерении. Оглядев масштаб бедствия, инженеры не расстроились. На балконе нашлись какие-то старые доски и ящики. Из них с грацией корабельных плотников были сооружены хлипкие сходни. Настоящий мостик, ведущий от кухни, над свежей краской, прямо к спасительной входной двери.
По этому мостику гости благополучно форсировали коридор. Рыжов, как радушный хозяин, пошел провожать товарищей до порога. Они пожали руки, вышли в подъезд и разбрелись по своим берлогам под недремлющим заполярным солнцем.
А утром случилось ЧП.
На построении экипажа Рыжова не было. Для командира атомохода отсутствие офицера на утреннем разводе — это предынфарктное состояние и сигнал к объявлению боевой тревоги.
Срочно был отряжен вестовой. От базы до жилого городка было километра три сопок. Матрос унесся вдаль, взметая пыль. Экипаж замер в тягостном ожидании.
Через час гонец вернулся, бледный и запыхавшийся.
— Товарищ командир! Рыжов дома. Дверь заперта изнутри. Стучал, звонил... Он там мычит. И кричит «Помогите!».
Командир побледнел. Инсульт? Белая горячка? Вражеские диверсанты?
Тревожная группа, схватив монтировки, прыгнула в дежурный УАЗик. Дверь Генкиной квартиры вынесли вместе с косяком одним слаженным ударом. Офицеры ворвались внутрь и застыли, парализованные открывшейся картиной.
В прихожей, на высохшем, блестящем коричневом полу лежал дизелист Рыжов.
Он лежал, раскинув руки далеко в стороны, в точной позе распятого человека.
Восстановить хронологию событий труда не составило. Ночью, проводив гостей, Генка развернулся, чтобы по своим инженерным сходням вернуться на кухню. Но доска предательски поехала по свежей эмали. Огромный, тяжелый дизелист рухнул плашмя.
Падать на свежую краску обидно. Пытаться встать, размазывая ее по себе и по полу — еще обиднее. И Генка, в чьих венах плескалось философское спокойствие, принял единственно верное мужское решение: он не стал вставать. Он просто уснул там, где упал.
Проблема заключалась в том, что спал он долго. А эмаль в наглухо закрытой, пропитанной химическими парами квартире высохла.
А Генка, как мы помним, был обнажен, и будучи человеком феноменальной волосатости он прилип как муха на липучку мухоловки. Намертво распятый, волосатой спиной вниз, предплечьями, ногами. Он слился с полом в единый композитный материал.
Спасательная операция длилась больше часа. Отдирать его силой было нельзя — сняли бы вместе с кожей. Кто-то из мичманов сбегал за безопасными бритвами «Нева» и помазками. Мужики ползали вокруг распятого дизелиста на коленях, намыливали его по периметру и аккуратно, миллиметр за миллиметром, срезали Рыжова вместе с краской с палубы его собственной квартиры.
Когда Генку, наконец, оторвали и подняли на ноги, на полу остался шедевр.
На блестящем, ровном коричневом фоне зиял четкий, пушистый, ярко-рыжий силуэт раскинувшего руки человека. Это был настоящий анатомический трафарет Северного флота. Монументальный барельеф мученика, пострадавшего за семейный долг и законы физики.
Сослуживцы предложили тут же закрасить этот контур. Но Рыжов, потирая лысые проплешины на груди, категорически запретил.
— Не трогать, — хрипло сказал он. — Это памятник. Пусть жена видит, что я тут не просто бухал, а страдал.
История умалчивает, какие слова произнесла его супруга, вернувшись с юга и обнаружив посреди коридора вмурованный в краску веселенький, рыженький, лохматый коврик в форме мужа. Но одно можно сказать абсолютно точно: ни одна контрактная армия мира, ни одни сухие профессионалы не способны на такой уровень экзистенциального самопожертвования.
Это мог сделать только советский офицер. Под воздействием полярного дня и святого флотского Спирита.
