Alex.Cherkasov

Пять дней. Именно столько прошло с момента, когда американские и израильские ракеты поразили резиденцию аятоллы Хаменеи. Иран потерял верховного лидера, но приобрёл то, что важнее, — консолидацию нации. А США, потеряв несколько баз и радаров, лишились иллюзии внутреннего единства.

То, что происходит сейчас в Америке, нельзя объяснить военной логикой. Иран не может победить Пентагон в прямом столкновении — у него нет для этого ни авиации, ни флота, ни сопоставимого ракетного арсенала. Но Иран нашёл другую стратегию: он втянул США в войну на истощение, где главным полем боя стали не пустыни Ближнего Востока, а Конгресс, медиа и сознание миллионов американцев. И на этом поле Пентагон терпит сокрушительное поражение. От кого? От Соединённых Штатов Америки.

Раскол в элите

Пять дней войны вывели на поверхность все противоречия, давно зревшие в недрах Республиканской партии. Конфликт между «ястребами», привыкшими решать вопросы бомбардировками, и «изоляционистами», уставшими от бесконечных интервенций, вышел из тени и стал определяющим для всей американской политики.

Первые праймериз в Техасе показали это наглядно. Дэн Креншо, конгрессмен-ветеран, потерявший глаз в Афганистане и семь лет считавшийся неприкасаемым, проиграл местному политику, построившему кампанию на критике «бесконечных войн». Креншо был символом ястребиного крыла — он голосовал за все транши Украине, поддерживал интервенцию в Венесуэлу и громче всех требовал ударить по Ирану. Его поражение — не локальный эпизод, а симптом: риторика «сильной руки» перестала работать даже в консервативном Техасе.

Ещё драматичнее ситуация в борьбе за место в Сенате. Действующий сенатор Джон Корнин, ещё один ястреб, и генпрокурор Кен Пакстон, изоляционист, не смогли определить победителя в первом туре и встретятся во втором — 26 мая. Корнин уже обвиняет Пакстона в «самовлюблённости» и готовности «рисковать всем, что мы строили». Пакстон парирует: «Народ Техаса заслуживает лучшего», имея в виду четырёхсрочную карьеру Корнина в Вашингтоне и его связь с «вашингтонским болотом».

Партия расколота ровно пополам. И этот раскол будет только углубляться с каждым днём войны.

Демократы выходят из тени

На фоне республиканской междоусобицы демократы демонстрируют то, чего не видели уже много лет: рекордную явку и реальный шанс на победу в Техасе.

Около 1,4 миллиона избирателей приняли участие в демократических праймериз — на 300 тысяч больше, чем в рекордном 2018 году. В Северной Каролине картина схожая: почти 300 тысяч человек проголосовали на демократических праймериз против 200 тысяч на республиканских.

Джеймс Таларико, лидирующий в демократической гонке за место в Сенате, уже осудил войну с Ираном и строит кампанию на критике внешнеполитического курса Трампа. Это уже даже не оппозиция — это использование военной темы как топора для раскалывания республиканской базы.

Если тренд сохранится, демократы могут совершить невозможное: впервые с 1988 года выиграть сенатскую гонку в Техасе. Для Трампа это будет катастрофа, сравнимая с потерей Конгресса Бушем в 2006 году на фоне усталости от иракской кампании.

Война как катализатор внутреннего распада

Парадокс ситуации в том, что военные потери США пока сравнительно невелики. По официальным данным — около десятка-полутора жертв среди военнослужащих. Даже если верить иранским источникам, которые говорят о сотнях жертв, это всё равно несопоставимо с потерями во Вьетнаме или Ираке.

Но война убивает не американских солдат. Она убивает единство страны. Демократы размахивают предвыборными обещаниями Трампа как гранатой — обещал остановить все войны? А почему вместо этого — вторжение за вторжением?

Но не отстают и республиканцы: Америку мы делаем великой или Израиль? А кто оплатит этот пир во время чумы? — намекая на громадный внешний долг США.

На это наслаиваются финансовые и имиджевые проблемы.

Первое: финансовые издержки. Каждая ракета, каждый час полёта F-35, каждый день работы ПВО в регионе стоит миллиарды. Эти деньги берутся из того же кармана, что и внутренние программы. Республиканцы уже начинают спрашивать: почему мы тратим триллионы на Ближний Восток, когда у нас кризис на границе и инфляция?

Второе: моральная усталость. Американское общество устало от войн. Двадцать лет в Афганистане закончились позорным бегством. Иракская авантюра так и не принесла демократии. Теперь новая война, и снова нет ни плана выхода, ни понятных целей. Опросы показывают: поддержка ударов по Ирану падает с каждым днём.

Третье: институциональное истощение. Конгресс, который должен контролировать президента, раздираем внутренними дрязгами. Демократы выносят на рассмотрение резолюции об ограничении военных полномочий Трампа. Республиканцы не могут договориться даже между собой. Исполнительная власть действует в обход законодательной, а законодательная не способна этому противостоять. Система сдержек и противовесов даёт сбой.

Иранская стратегия: не победить, а измотать

Тегеран, судя по всему, прекрасно понимает, что происходит. Иран не ставит целью военный разгром США — это невозможно. Его цель — сделать войну настолько дорогой и непредсказуемой, чтобы американское общество само заставило Вашингтон остановиться.

Каждый удар по базе, каждый сбитый F-15, каждый уничтоженный радар за миллиард долларов работает на эту стратегию. Даже если потери американцев невелики, они есть. А любая потеря в войне, которая не воспринимается как «справедливая и необходимая», бьёт по рейтингу президента.

Показателен эпизод с падением трёх F-15 в Кувейте. Самолёты сбиты «дружественным огнём» — катарский лётчик в панике расстрелял машины союзника. Это военная неудача, но куда важнее, что это ещё и символ хаоса, который война вносит в отлаженную машину Пентагона.

Ирану не нужно побеждать в войне. Ему достаточно, чтобы Америка начала проигрывать сама себе.

Исторические параллели

Аналитики уже спорят, на какой исторический прецедент похожа текущая ситуация.

✓ 2006 год — когда Джордж Буш-младший на фоне усталости от иракской войны и скандалов потерял обе палаты Конгресса. Демократы получили контроль и над Сенатом, и над Палатой представителей впервые за 12 лет. Тогда война длилась уже три года. Сейчас — пять дней. Но темпы эрозии поддержки пугающе напоминают те времена.
✓ 1968 год — год Тетского наступления во Вьетнаме, когда военная победа США обернулась политической катастрофой. Американцы увидели по телевизору, что война не заканчивается, что их дети гибнут, и взбунтовались. Линдон Джонсон снялся с выборов. Через четыре года США позорно бежали из Сайгона.

Пока рано говорить о масштабах 1968-го. Но вектор очевиден: если война затянется, Трамп рискует повторить судьбу Джонсона. А если он проиграет выборы или потеряет Конгресс, следующим президентом может стать тот, кто пообещает «мир любой ценой».

Ахиллесова пята империи

У США нет военной слабости. Есть слабость политическая. Империя, построенная на идее глобального лидерства, оказалась неспособна выдержать напряжение даже пяти дней реального конфликта с равным противником.

Пять дней — и Конгресс в бешенстве, партия расколота, демократы на подъёме, избиратели устали. Что будет через пять недель? А через пять месяцев? Трамп, пишут, собрался воевать до сентября?

Ну-ну.

Есть ощущение, что история ускорилась и ближневосточная кампания может стать тем самым «последним гвоздём», который добил американское глобальное лидерство. Не потому, что Иран силён, а потому, что Америка оказалась слишком хрупкой внутри.

Источники: 1, 2, 3, 4, 5, 6

Параноикам сюда: Внимание, параноики! Ваш любимый тег «нейросеть» снова не поставлен

У меня для вас три новости. Хорошая: вы прекрасно распознаёте грамотно написанные тексты. Ещё одна хорошая: грамотно выглядит не только текст, сгенерированный нейросетью, но и текст человека, который много читает и всю жизнь занимается журналистикой и литературой.

А теперь плохая: у вас паранойя. И именно она не даёт вам увидеть то, что написано выше. Потому что человек с паранойей не способен поверить в существование грамотного человека — ему проще повсюду видеть машину.

Я понимаю, вам трудно в это поверить. В вашем мире, где главный литературный опыт — это переписка в TikTok и комментарии под мемасами, любой структурированный текст действительно кажется чем-то потусторонним. Если в предложении есть подлежащее, сказуемое и нет мата через слово — всё, «нейросеть, гори!».

Кстати… признавайтесь — вы ведь проверяете тексты на нейросеть нейросетями?

Или вы считаете себя живыми детекторами? Сидите такие перед экраном, прищуриваете глаз, как капитан Очевидность, и выносите вердикт:

Слишком ровно написано. Слишком понятно. Слишком без ошибок. Тут без искусственного интеллекта не обошлось!

А то, что у автора за плечами десятилетия работы в прессе, тысячи написанных статей, три романа, повесть, десяток рассказов и лингвистическая дисциплина, выработанная десятилетиями — такого не может быть. Конечно, нет. Легче ткнуть пальцем в небо и крикнуть «Нейросеть!», чем допустить мысль, что просто перед тобой профессионал.

Впрочем, чего там… признаюсь: да, я пользуюсь нейросетью. Она написана для меня персонально, ей уже под сорок и зовут её — Опыт.

Если вы не можете отличить живого человека с сорокалетним стажем от алгоритма — значит, либо я пишу чертовски хорошо, либо вы чертовски тупы. Надеюсь на первое, но не исключаю второго.

Так что продолжайте. Каждый ваш крик «Нейросеть!» — это публичное признание в собственном скудоумии и неспособности воспринимать русский язык как нечто большее, чем набор мата и междометий.

P.S. Считайте, что этот пост мне написала нейросеть «Пикабу-детектор 3000». Так вам будет спокойнее.

Алексей Черкасов, писатель

Утром Везувий ещё молчал.

Гора стояла над заливом, как стояла всегда, — зелёным по пояс могучим гигантом, седым от облаков на вершине. В Помпеях шумел рынок, пахло рыбой и потом, где-то кричал осёл, а в таверне на Виа ди Нола было жарко, как в печи, хотя печь ещё не растопили. По городу бродили пьяные моряки, ожидавшие когда их суда разгрузятся или погрузятся и выйдут из порта. Они хватали молодых девиц за мягкие места, тащили их в укромные местечки и громко ссорились с прохожими, возмущавшимися моряцкой развязностью.

Из переулка доносилось:

— Иди к Геркулесу в задницу, ты, мешок с дерьмом!

— А твою мать я вчера в Пyтеолах видел — она дешевле, чем ослиная упряжь!

Никия привычно закатил глаза. Каждый день одно и то же.

Он протирал прилавок тряпкой, которая помнила лучшие времена, чем он сам. Эллин из Александрии, перебравшийся в Италию десять лет назад, он держал эту закусочную уже пятый год. Кормил бедноту, поил дешёвым вином возниц и изредка — совсем изредка — подавал приличные блюда тем, кто мог за них заплатить.

Завидев трёх моряков с характерной переваливающейся походкой, Никия быстро убрал под прилавок самую полную амфору.

— Эй, эллин! — заорал один ещё с порога. — Есть чем залить глотку?

— Вода есть, — ответил Никия. — Из фонтана. Бесплатно.

— Чтоб твой Гермес тебе яйца узлом завязал! — обиделся моряк, и они поплелись к следующей таверне.

Никия не любил шумных компаний матросов — от них было больше проблем, чем дохода. Без них в таверне сохранялись покой и уютная, почти домашняя атмосфера.

Фрески на стенах и на прилавке ему сделал знакомый художник, которого Никия отпоил после тяжёлой недели. Расплатился не деньгами — вином и ужином. Художник изобразил нереиду на морском коне, уток, принесённых с охоты, петуха и злую собаку на боковой стороне прилавка. Собака получилась такая убедительная, что пьяные посетители иногда шарахались, заходя внутрь.

Был у Никии один постоянный посетитель, которого не рисовал никакой художник. Маленькая собачонка ростом едва ли в локоть, лохматая и трусливая, она крутилась под ногами с утра до вечера. Никия звал её просто Псилла — блоха. Откуда она взялась, никто не знал. Приблудилась года два назад, и с тех пор таверна стала её домом.

У Псиллы было своё место — в углу, на старых мешках. Там она лежала, прячась от дневной жары, а ночью приходила к Никии на матрас, брошенный в углу и забиралась ему под бок — Псилла панически боялась темноты. Почему? Никия не знал. Он просто брал её на руки и укладывал рядом, успокаивая своим теплом. Иногда он думал, что Псилла — единственное существо в Помпеях, которое его действительно любит. Не за еду, не за заботу — хотя за них тоже, — а просто так.

Посетителей было немного. Луций, возница из Геркуланума, жевал лепёшку, макая её в гарум — вонючую солёную жижу из потрохов, которую терпеть не могли эллины, но обожали римляне. Никия каждый раз морщился, когда открывал амфору. «Римляне едят тухлую рыбу и называют себя владыками мира», — думал он, но вслух, конечно, молчал.

Двое рабов из соседней виллы торопливо глотали похлёбку — хозяин дал им всего полчаса.

— Ты представляешь, — сказал Луций, обращаясь к Никии, — в колодце, что на пути сюда, прямо на въезде в Помпеи — вода ушла.

— Налить тебе воды в дорогу? — спросил Никия, но Луций отрицательно махнул головой.

— У меня есть. Старики говорят — не к добру это. Дед мой рассказывал, что его дед… — Луций сбился и задумался. — …словом, быть беде, — закончил он и посмотрел на Никию.

Никия на мгновение замер, глядя на гору через открытую дверь. Везувий стоял как стоял — зелёный, спокойный, седой от облаков. Эллин пожал плечами и вернулся к прилавку.

Псилла подбежала к нему, положила лапу на сандалий и тявкнула. Никия опустил на неё глаза. Собака отбежала к двери и посмотрела на него, словно зовя куда-то.

— Псилла, — устало прикрикнул на неё Никия. — Надо погулять? Погуляй. Но меня с собой не зови, у меня ещё здесь дела.

Он перевёл взгляд на человека за дальним столиком. Никия не знал его имени. Какой-то местный, из плебеев, с вечно недовольным лицом и руками, перепачканными чем-то, похожим на смолу. Он заходил почти каждый день, всегда один, молча выпивал кружку или две вина, расплачивался грязной мелочью, а иногда и вовсе не расплачивался, и уходил. Сегодня он уже час тянул одну кружку вина и буравил Никию взглядом.

— Эй, эллин, — наконец подал он голос. — Вино разбавленное.

Никия улыбнулся профессиональной улыбкой трактирщика:

— Вино как вино. Вчерашнее. Все пьют — не жалуются.

— А я жалуюсь.

— Твоё право.

Никия отвернулся к прилавку, давая понять, что разговор окончен. Но местный не унимался.

— Я говорю — разбавленное и уксусом пахнет. А ты мне — «твоё право». Ты что, не уважаешь римлян, эллин?

Луций перестал жевать и с интересом уставился в его сторону. Рабы заторопились ещё сильнее: им такие разговоры сулили одни беды — попасть под пьяную руку римлянина, даже плебея, для них означало только начало проблем. Псилла насторожила уши и тихо зарычала.

— Я уважаю тех, кто платит, — ответил Никия, не оборачиваясь. — Ты заплатил? Заплатил. Значит, уважаю.

— А если я скажу, что твоё вино — моча ослиная?

— Скажешь — значит, осёл знает вкус своей мочи.

В таверне повисла тишина. Луций поперхнулся лепёшкой. Рабы замерли с ложками у рта.

Местный медленно поднялся. Глаза его налились кровью — от вина или от злости, непонятно.

— Ты, ослиное александрийское отродье… — начал он, но Никия его перебил:

— Выйди на воздух, парень. Проветрись. Вино за мой счёт.

— Не нуждаюсь я в твоей подачке! — взорвался местный. — Ты думаешь, если разрисовал стены, так теперь здесь храм Аполлона? Да твоя забегаловка хуже, чем конюшня моего дяди!

Никия вздохнул. Такие сцены случались раз в месяц, и он к ним привык. Обычно достаточно было подождать, пока буян успокоится сам или упадёт лицом в стол. Но этот не успокаивался.

— Ты, Никия… — местный ткнул пальцем в сторону хозяина. — Ты… содомит, как все эллины! Засранец ты!

И, не найдя на прилавке ничего лучше, схватил уголёк, которым записывали долги, и размашисто нацарапал на стене прямо на фреске со злой собакой:

NICIA CINAEDE

На мгновение он замер, встретившись взглядом с изображением. Собака скалилась, но не лаяла. Плебей хмыкнул и дописал последнее слово:

CACATOR

Никия смотрел на это с удивительным спокойствием. У Луция кусок застрял в горле и теперь он мучительно кашлял, чтобы облегчить дыхание. Рабы, забыв про похлёбку, пялились на стену.

Местный, удовлетворённый содеянным, швырнул уголёк на пол и направился к выходу. На пороге обернулся:

— В следующий раз нормальное вино подашь, понял?

Затем посмотрел на фреску со злой собакой. Та скалила зубы прямо на него. Он показал ей кукиш, защиту от сглаза. И вышел.

В таверне стало тихо. Потом откашлявшийся наконец Луций засмеялся. За ним захихикали рабы. Следом и Никия, глядя туда, где под мордой злой собаки красовалось свежее граффити, тоже улыбнулся. Собака на фреске скалила зубы, будто собиралась укусить обидчика, но надпись лезла прямо ей в пасть — и собака казалась беспомощной, словно её заклеймили.

Никия усмехнулся: пёс на стене охраняет таверну от воров, а тут какой-то пьяный плебей написал гадость — и пёс ничего не может сделать.

— Бывает, — сказал он собаке. — Меня тоже сегодня укусили. За бесплатно.

Затем Никия повернулся к вознице.

— Луций, — сказал он, — допивай и иди. Скоро темнеть начнёт. А тебе ещё ехать до Геркуланума — часа четыре, не меньше.

— А чего это он? — спросил Луций, утирая слёзы. — Ты ему и правда что-то такое сделал?

— Я ему сделал только одно: не налил бесплатно, когда он просил, — ответил Никия. — Это было три дня назад. Видимо, переживал.

— Так ты ему отказал?

— А ты бы налил? Он и вчерашнее-то еле оплатил.

Луций хмыкнул, допил вино и ушёл. Рабы унеслись, как ветром сдуло. Никия остался один. Только Псилла сидела у его ног и смотрела преданными глазами.

Он присел перед прилавком и провёл пальцем по свежим буквам. «Содомит-засранец». Грубо. Глупо. Но написано от души.

Никия усмехнулся и пошёл за тряпкой. Затирать не стал — всё равно завтра он вернётся и напишет снова. Просто как обычно смахнул пыль. Возле нереиды он ненадолго задержался. Никия иногда ловил себя на мысли: она вот-вот отклеится от стены и уплывёт по воздуху прямо к морю. По утрам, когда солнце падало на фреску, казалось, что волосы нимфы шевелятся.

— Красивая, — сказал ему однажды Луций. — Тебе, Никия, такая жена нужна.

Никия усмехнулся и ничего не ответил. А сам подумал об Александрии. И о море, по которому он плыл сюда десять лет назад. Море было тогда синим-синим, и ему казалось, что он плывёт в новую жизнь. Нереида улыбалась ему с фрески, словно знала что-то, чего не знал он сам.

За окнами смеркалось. Везувий темнел на фоне заката. Гора молчала, как молчала день за днём, месяц за месяцем, год за годом. А вот Псилла почему-то заскулила. Подошла и жалобным взглядом уставилась на него снизу вверх. Потом схватила зубами за полу и потащила куда-то.

— Отстань, — сказал Никия и легонько ткнул ей в бок носком сандалия.

Псилла отпустила тунику, беспокойно припала к полу и прижала уши к голове.

Первый толчок Никия почувствовал, когда уже закрывал ставни.

Земля дрогнула — коротко, будто кто-то огромный ударил кулаком снизу. Глина на стенах посыпалась мелкой крошкой. Горшки на полках звякнули друг о друга.

Никия замер. В Помпеях земля дрожала часто — к этому привыкли. Но этот толчок был каким-то другим. Глубоким. Злым.

Второй толчок опрокинул амфору с вином. Она разбилась, и тёмная жижа потекла по каменному полу, смешиваясь с пылью. Псилла подбежала, понюхала и чихнула.

Никия вышел на улицу.

Там уже стояли люди. Смотрели на гору. Везувий… горел. Вершина его светилась красным, и в небо поднимался чёрный столб дыма, такого густого, что заслонял загорающиеся звёзды.

— Бегите! — закричал кто-то. — К морю, к кораблям!

Толпа рванула. Но не вся. Многие побежали не к морю, а к домам — за детьми, за стариками, за тем, что нажито годами.

Никия стоял и как заворожённый смотрел на гору. Он никогда не видел ничего подобного. Гора словно раскрылась, раскололась на части, и из неё вылетали камни — огромные, раскалённые. Скорость их была страшна — в одно мгновение они долетали до города, падали на дома, поджигая крыши и убивая тех, кто не успел спрятаться.

На Никию упала пара пригоршней пепла. Прямо с неба. Мелкий, как мука, тёплый и противный. Он забивал нос, рот, глаза. Никия закашлялся и нырнул обратно в таверну.

Там было тихо. Только пепел уже просачивался сквозь щели в ставнях, ложился тонким слоем на прилавок, на горшки, на фрески. Псилла забилась в свой угол и затихла.

Никия заметался. Надо бежать. Надо спасаться. Но куда? К морю? — там давка, там гибель под ногами толпы. Остаться здесь — погибнуть под камнями или задохнуться в пепле.

В подвал.

У него был подвал. Маленький, тесный, где хранились запасы. Стены-то крепкие. Если повезёт, если крыша не рухнет… да если и рухнет — можно пересидеть.

Никия рванул люк и сбросил вниз пару мешков с зерном — чтобы не лежать на холодном полу. Один мешок, упав, лопнул и струя овса потекла по земляному полу. Псилла металась рядом, не понимая, что происходит. Что-то ударилось в крышу и зашипело.

И в этот момент снаружи донёсся крик — такой, что у Никии перехватило дыхание. Чьё-то отчаяние прорвалось сквозь угрожающий гул горы и рокот бегущей вдали толпы.

— Помогите! Ради всех богов, помогите!

Голос показался знакомым. Никия высунулся на улицу. В полутьме, в пепле, который уже покрывал землю по щиколотку, он разглядел фигуру. Человек полз, волоча ногу. Сверху падали камни.

Это был тот самый. Тот, кто назвал его засранцем. Местный с недовольным лицом.

Никия замер на мгновение. В голове мелькнуло: «Да ну его. Пусть подыхает».

Но ноги уже несли его наружу. Боковым зрением он заметил пламя на крыше — разгорался пожар, теперь-то точно — или бежать, или лезть в погреб. Но куда бежать с этим калекой? Бросить его? Тоже не вариант. Над головой пролетел, гудя, раскалённый камень, словно выпущенный из онагра, и Никия невольно пригнулся.

Он схватил обидчика под мышки и потащил в таверну. Тот мычал что-то нечленораздельное, но с трудом поднялся на ноги и опёршись рукой на Никию, ввалился вместе с ним внутрь. В этот самый момент снаружи рухнула крыша соседнего дома — грохот, пыль, крики умирающих.

Никия затащил мужика в подвал и уже собрался захлопнуть люк, как вдруг почувствовал, что кто-то ткнулся мокрым носом в его руку.

Псилла.

Она стояла наверху, на краю люка, и смотрела на него своими чёрными бусинками. Вокруг уже сыпался пепел, где-то рядом горело, трещало, рушилось. А она стояла и смотрела.

— Псилла! Ко мне! — закричал Никия.

Но собачонка не двигалась. Она всегда боялась темноты. В подвале не была ни разу. А сейчас там и вовсе было чёрное, страшное, неизвестное.

Никия рванулся вверх, но Марк схватил его за руку:

— Куда?! Там же всё горит!

— Там Псилла! — Никия вырвался и высунулся наружу. Лицо обдало жаром пожара, который бушевал снаружи и вот-вот собирался охватить его таверну.

Псилла стояла в двух шагах от люка, мелко дрожа, но не сходя с места. Она была в шоке. А может быть просто ждала, чтобы он взял её на руки. Как всегда. Как делал каждый вечер, когда она приходила к нему, ища защиты от страха.

Никия протянул руку:

— Иди сюда, Псилла. Иди, маленькая.

Псилла сделала шаг. Потом ещё один. Потом замерла, и повернула голову, глядя куда-то над собой.

Никия проследил за направлением её взгляда.

Над ними, прямо над входом в таверну, качалась огромная каменная балка. Та, что держала часть крыши. Она уже горела, и огонь пожирал деревянные перекрытия.

— Псилла! Бегом! — заорал Никия не своим голосом.

Собачонка рванула. Прямо к нему, прямо в руки.

Балка рухнула в тот момент, когда он захлопнул люк над головой. Следом раздался ещё какой-то грохот. Никия толкнул люк рукой, но что-то тяжёлое лежало на нём. Что-то такое, чего ему в одиночку не поднять.

«Ну и хорошо, — подумал он. — Главное, чтобы люк выдержал».

Сколько они сидели в этой тьме — никто не знал. Часы? Дни? Вечность?

Воздух спёртый, тяжёлый. Где-то сверху грохотало, стонало, умирало. Пахло вином и потом. После дневной жары прохлада погреба сначала расслабила. Но вскоре руки и ноги затряслись как в лихорадке. Стало холодно.

Марк — его звали Марк, как выяснилось позже, когда они всё-таки заговорили — лежал на мешках и тихо стонал. Нога его была раздроблена камнем, и Никия перевязал её полосой собственной туники. Но с грудью он ничего не мог сделать — прямо между рёбер, словно копьё вонзился острый кусок базальта, и попытки Никии его извлечь доставляли Марку такую сильную боль, что он орал во весь голос, перекрывая вулкан.

Псилла сидела у Никии под боком и мелко дрожала. Никия одной рукой гладил её, другой сжимал ладонь Марка.

— Зачем ты меня вытащил? — спросил Марк, когда боль немного отпустила. — И собаку эту… Зачем? Я же тебя… на стене…

— Я видел, — ответил Никия. — Красиво написано. Грамотно.

— Я малограмотный. Просто услышал так.

— Тем более молодец. На слух запомнил.

Марк хотел засмеяться, но вышло похоже на всхлип.

— Я убить тебя хотел… — прошептал он. — Шёл к тебе. Думал, в таверне есть деньги… Раздам долги. А тут это…

— Ну извини, приятель. Все деньги остались наверху. Буду должен.

— Ну да… — промычал Марк, и Никия скорее почувствовал, чем увидел, что он зашевелился.

— Не дёргайся, — сказал он Марку. — Воздух береги.

Они замолчали. Сверху продолжало грохотать.

Потом Марк заговорил снова, уже совсем тихо, почти неслышно:

— У меня жена… и двое. В соседнем квартале. Домик маленький. Я к ним побежал, когда началось. А тут камень… Нога…

Он заплакал. Никия молчал. Что тут скажешь?

— Может, они успели? — спросил Марк.

— Может, успели.

— А твои где?

— У меня никого. Один я. Только Псилла.

— Псилла?

— Блоха по-нашему. Маленькая.

Никия погладил собаку. Она лизнула его руку и затихла.

— Совсем один? — переспросил Марк.

— Совсем. Родители в Александрии умерли, жена… была. В родах умерла, десять лет назад. Детей не получилось.

Марк замолчал. Потом протянул руку в темноте и нащупал ладонь Никии.

— Слышь, эллин… Прости меня. За всё прости. И за вино с уксусом, и за надпись… И за то, что… — он замолчал, потом закончил. — Дурак я.

— Знаю, что дурак.

— А ты добрый. Тебя злой собакой нарисовали, а ты добрый.

Никия усмехнулся в темноте.

— Это не я злой. Это собака злая. На фреске. А я так, туда-сюда.

Псилла тявкнула, будто обиделась, что её не упомянули.

— И она добрая, — добавил Никия. — Хотя маленькая и трусливая. В подвал боялась лезть. Пришлось рисковать.

— Рисковал ради собаки?

— Ради Блохи.

Марк помолчал. Потом сказал тихо:

— Хороший ты человек, Никия. Жаль, что мы так… из-за вина.

— Из-за вина, из-за гордости, — ответил Никия. — Это всё одно.

Дышать становилось всё тяжелее. Пепел, видно, уже засыпал всё сверху, и щели в люке забило намертво. Только один луч света — от пожаров, что бушевали вокруг — ещё пробивался сквозь какое-то небольшое отверстие.

Марк снова зашуршал и попытался встать.

— Ты чего? — спросил Никия.

— Пойду надпись затру… — бормотал Марк. — Негоже…

— Сиди, дурень! — Никия рванул его за руку. Марк тяжело осел на мешки и затих, только хриплое дыхание выдавало, что он ещё жив.

Псилла завозилась, заскулила. Никия прижал её к себе.

— Тихо, маленькая. Тихо.

— Никия… — прошептал Марк.

— Что?

— Страшно?

— Страшно.

— А вместе не так страшно. Правда?

Никия не ответил. Только сильнее сжал руку Марка в темноте. Псилла лизнула его ладонь.

Воздух становился всё гуще. Пепел летал по погребу, как мельчайший песок, который ветер носит над пляжем в Александрии — сухой, тёплый, вездесущий. Он ложился на пол, на мешки, на волосы Никии, на его лицо.

Он подумал о Луции — тот должен был покинуть Помпеи ещё до того, как вулкан начал плеваться, наверное, остался жив. Не может же быть, чтобы эти ужасные камни долетали до Геркуланума? А вот рабы с соседней виллы наверняка погибли. Или сидят сейчас, как и они, в подвале, покрытые пеплом.

Марк больше не стонал. Его рука в ладони Никии остыла, но Никия не разжимал пальцев. Псилла уткнулась носом в живот хозяина и тихо вздохнула. Её дрожь не утихала. Темнота по-прежнему внушала ей ужас. Наверное, это был ещё больший ужас, чем страх от извержения — ведь даже оно не могло загнать её в погреб, в темноту.

Никия закрыл глаза. Последнее, что он видел перед тем, как тьма стала абсолютной, — это тусклый луч света, пробившийся сквозь щель и на мгновение осветивший небольшой фрагмент стены. Затем и эту щель забил пепел и всё погрузилось во тьму.

Никия вспомнил оскорбительную надпись и представил себе, как пепел скрывает букву за буквой. Скоро не останется ни «засранца», ни «содомита», ни «Никии». Будет просто стена. Будет просто тишина.

— Всё равно, — прошептал он в темноту. — Всё равно.

Псилла опять ткнулась холодным носом ему в ладонь. Никия прижал её к груди, рядом с рукой Марка. Трое — эллин, римлянин, собака — лежали в темноте, и не было между ними ни вражды, ни обид, ни старых ссор. Был только страх, который они разделили на троих, и тепло, которое отдавали друг другу.

Никия закрыл глаза. И в темноте, за пеленой пепла, ему вдруг показалось, что он видит свет. Не тот, что пробивался сквозь щели, а другой — тёплый, утренний, похожий на рассвет над Александрией, где он родился, или над морем, по которому когда-то плыл в Италию. Псилла вздохнула во сне и перестала дрожать. Рука Марка в его ладони стала лёгкой, почти невесомой.

Последняя мысль Никии была о странной справедливости: тот, кто желал ему смерти, умер на его руках. И ругательство на стене останется навеки рядом со злой собакой. А рядом с ним — маленькая Блоха, ради которой он рискнул жизнью и выиграл для неё несколько лишних часов. Затем перед его взором проплыла нереида с распущенными волосами, и Никия уснул.

Везувий громыхнул в последний раз, но в погреб звук пришёл лишь далёким эхом. Пепел продолжал падать, укрывая их одеялом, которое сохранит этот миг навсегда. Не для музеев. Не для учебников. Не для того, чтобы кто-то через две тысячи лет читал про ссору в таверне.

Просто чтобы им не было холодно.

Алексей Черкасов,
в профиле ссылка на мой последний роман.

Утром 4 марта 2026 года Корпус стражей исламской революции сделал заявление, которое, если оно подтвердится, войдёт в учебники военно-морской истории. Иран объявил об успешном ракетном ударе по американскому эсминцу в открытом океане — на дистанции, которая ещё недавно считалась безопасной для надводных кораблей США.

Эсминец заправлялся от танкера в 600–650 километрах от побережья Ирана, когда по нему были выпущены крылатые ракеты «Гадр-380» и «Талаийе». Иранские военные утверждают, что попадание вызвало «масштабный пожар» на палубе обоих судов.

Если это правда, то Тегеран совершил невозможное: доказал, что способен топить американские боевые корабли там, где Пентагон считал себя в безопасности.

Оружие, которое достало до цели

«Гадр-380» — это, по классификации иранских военных, «баллистическая ракета средней дальности» (MRBM) с заявленной дальностью до 2000 километров. Ещё в феврале 2025 года командующий ВМС КСИР Али Реза Тангсири сообщал об испытаниях модификации Ghadr-380 mile type L, которая способна поражать американские корабли в Оманском море и Персидском заливе.

Генерал особо подчеркнул тогда две характеристики: дальность более 1000 км и способность создавать радиоэлектронные помехи. Это означает, что ракета проектировалась с учётом необходимости прорывать корабельную ПРО — системы «Иджис» и «Стандарт», которыми оснащены эсминцы США.

«Талаийе» — ещё более опасное оружие. Это «стратегическая крылатая ракета», впервые представленная в декабре 2023 года. Её дальность — более 1000 километров. Главная особенность, которую особо отмечают иранские разработчики — способность менять цель прямо во время полёта.

Командующий ВМС Ирана контр-адмирал Шахрам Ирани так описывал возможности ракеты:

После запуска для ракет «Талайе» можно задавать новые цели. Ракеты сами будут выбирать траекторию полёта, усложняя её для борьбы с противоракетной обороной.

В условиях океанского боя это значит, что ракета может:

✓ Получить целеуказание со спутника или самолёта-разведчика уже после старта;
✓ Обнаружить, что основная цель (эсминец) активировала средства РЭБ, и переключиться на менее защищённый танкер;
✓ Маневрировать по непредсказуемой траектории, сбивая с толку систему наведения «Стандарт-3» и «Стандарт-6».

Обе ракеты могут запускаться с мобильных установок, замаскированных под обычные грузовики, что делает их крайне сложными для обнаружения до пуска.

Место и обстоятельства: 650 км от берега

Иран утверждает, что удар был нанесён примерно в 600–650 километрах от своего побережья. Это принципиально важная деталь.

Большинство противокорабельных ракет, состоящих на вооружении региональных держав, имеют дальность 200–300 км. Иранские конструкторы раздвинули этот горизонт как минимум вдвое, а по некоторым данным — втрое.

Что такое 650 км в морском бою?

✓ Это расстояние, на котором американские корабли привыкли чувствовать себя в полной безопасности.
✓ Это дистанция, позволяющая иранским ракетам бить по кораблям, которые даже не видят берега.
✓ Это зона, из которой нельзя достать авиацией без дозаправки в воздухе.

КСИР особо подчёркивает, что эсминец был поражён в момент дозаправки от танкера. Для военного корабля это один из самых уязвимых моментов:

✓ Скорость снижена или равна нулю;
✓ Манёвр ограничен;
✓ Часть экипажа занята техническими операциями, а не боевой работой;
✓ Внимание расчётов ПВО может быть ослаблено.

Если разведка Ирана действительно засекла такой момент и сумела нанести удар именно в это окно — это высочайший уровень оперативной работы.

Иранские источники также утверждают, что на палубе обоих кораблей (эсминца и танкера) вспыхнули «масштабные пожары». Это косвенно указывает на то, что ракеты не просто упали рядом, а поразили топливные системы или надстройки. Для корабля, заправляющегося в море, пожар — критическая ситуация, способная вывести его из строя на месяцы.

Почему это важно?

Тактический уровень. Если удар подтвердится, это означает, что иранские ракеты способны преодолевать корабельную ПРО на дистанциях, которые считались безопасными. Эсминцы типа «Арли Бёрк» оснащены системой «Иджис» и ракетами-перехватчиками «Стандарт-2» и «Стандарт-3». Теоретически они могут сбивать баллистические и крылатые ракеты. Практически — против роя целей, идущих на малой высоте с маневрированием, система может не справиться.

Оперативный уровень. Иран демонстрирует, что его «зона запрета» для американских кораблей расширяется на сотни километров от побережья. Если раньше угроза существовала только в Ормузском проливе и ближней зоне Персидского залива, то теперь под ударом оказываются суда в открытом Индийском океане.

Стратегический уровень. Это удар по репутации. США десятилетиями выстраивали имидж военно-морского гегемона, чьи корабли могут действовать где угодно, не опасаясь поражения. Иран ломает этот образ. Если американский эсминец горит в 650 км от вражеского берега — значит, «зонтик» ПРО дырявый. Значит, союзники в регионе (саудиты, эмиратцы, кувейтцы) не могут чувствовать себя в безопасности даже под защитой Пентагона.

Что говорят стороны

Иранская версия (источники КСИР):

✓ Удар нанесён ракетами «Гадр-380» и «Талаийе».
✓ Эсминец поражён во время дозаправки от танкера.
✓ На обоих судах возникли масштабные пожары.
✓ Операция является частью «Правдивого обещания-4» — ответа на убийство Хаменеи и удары по иранским объектам.

Американская версия:

✓ Официального подтверждения или опровержения от Пентагона пока не поступало.
✓ Источники в CENTCOM хранят молчание.
✓ Спутниковых снимков горящего эсминца в открытом доступе нет.

Региональные СМИ:

✓ Lokmat Times (со ссылкой на ANI) и Press TV (официальный иранский канал) подробно освещают иранскую версию.
✓ Xinhua сообщает об ударе, ссылаясь на Tasnim, но также без подтверждения.
✓ Израильские СМИ (Times of Israel) подтверждают факт эвакуации части посольского персонала из ОАЭ, что косвенно говорит о серьёзности угрозы.

Танкер: случайная жертва или вторая цель?

Отдельного внимания заслуживает упоминание о поражённом танкере. В иранских заявлениях он фигурирует как «американский топливозаправщик». Это, вероятно, вспомогательное судно, обеспечивающее дозаправку эсминцев в океане.

Такие танкеры:

✓ Не имеют серьёзной ПВО;
✓ Медленные и маломанёвренные;
✓ Набиты топливом, что делает их идеальной целью для поджога.

Попадание в танкер может быть даже важнее с военной точки зрения, чем попадание в эсминец. Без танкера эсминец не может долго находиться в удалённой зоне патрулирования. Ему придётся либо уйти, либо рисковать остаться без топлива в открытом океане.

Что дальше?

Версия 1: Иран говорит правду. Удар действительно был, эсминец повреждён, есть жертвы. В этом случае Пентагон окажется перед выбором: признать поражение (и потерять лицо) или молчать (и дать Ирану моральную победу). Если пожары были масштабными, скрыть это долго не получится — рано или поздно появятся спутниковые снимки или утечки от экипажа.

Версия 2: Иран преувеличивает. Ракеты могли упасть рядом с кораблями, не причинив серьёзного урона, но иранская пропаганда объявила о «масштабных пожарах» для внутренней аудитории. США молчат, чтобы не ввязываться в информационную войну и не давать подтверждений.

Версия 3: Удар был, но не по эсминцу. Возможно, целью был именно танкер, а эсминец упомянут для усиления эффекта. Поражение боевого корабля звучит громче, чем попадание во вспомогательное судно.

Так или иначе, даже сам факт, что Иран заявляет о таких возможностях, меняет баланс сил в регионе.

Источники: 1, 2, 3, 4, 5, 6

Перечитывать классику в зрелом возрасте — занятие рискованное и часто неблагодарное. Можно разрушить детские воспоминания. Но иногда случается чудо: книга, знакомая до трещинки на корешке, вдруг поворачивается к тебе гранью, которую ты был просто не в силах разглядеть двадцать лет назад. Именно это произошло со мной при перечитывании «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо.

Первоначальная цель была сугубо утилитарной — оценить текст для возможной визуализации аудиокниги. Но уже через несколько страниц о визуализации пришлось забыть. Я понял, что не вижу картинку, я слышу голос. И голос этот звучал совсем не так, как в моем отрочестве.

В юности «Робинзон», как и для многих, был чистой воды приключенческим романом. Гимном воле к жизни и мастеровитости, этаким учебником по выживанию в экстремальных условиях. Он прочно стоял на одной полке с «Таинственным островом» Жюля Верна. Казалось бы, что может быть очевиднее параллели? Робинзон строит хижину — и Сайрес Смит с товарищами обживают гроты. Робинзон приручает коз — и колонисты Линкольна акклиматизируют животных. Робинзон тоскует по дому — и герои Верна мечтают о возвращении в большую жизнь. Более того, Жюль Верн выводит на сцену прямого литературного «двойника» — Айртона, который, прожив несколько лет в полном одиночестве, превращается в озверевшее существо. И тут напрашивается вывод: Дефо утверждает, что человека человеком делает труд, а Жюль Верн спорит с ним, доказывая, что человека создает общество и цивилизация.

Труд в романе Дефо — лишь фон, декорация. Главное действие разворачивается внутри героя. Робинзон не просто выживает на острове — он проходит путь духовного воскрешения. Дефо, человек глубоко религиозный, пишет книгу-исповедь, книгу-проповедь. Его Робинзон — это библейский блудный сын, который, пройдя через горнило бунта и отчаяния, учится слышать Бога.

Вся жизнь героя на острове — это непрекращающийся диалог с Небом. Сначала это робкие, полные сомнений вопросы: «За что?». Потом — осознание Промысла в каждой мелочи: в упавших зернах ячменя, в появлении Пятницы, в спасении с корабля. Робинзон ищет не способ уплыть, он ищет смысл. И обретает его не в строительстве плота или лодки, а в покаянии и смирении.

Это и есть главный, ошеломляющий вывод, который проходит мимо юного читателя, поглощенного динамикой сюжета. Человека делает человеком не способность развести огонь или обтесать доску, и уж тем более не принадлежность к социуму. Человека делает человеком обретение Бога в собственной душе. Встреча с Вечностью на необитаемом клочке суши. Обретя эту встречу, Робинзон обретает покой — то состояние, которое не смогли дать ему ни богатство бразильской плантации, ни даже возвращение на родину в финале.

И здесь я понимаю, насколько точен был Даниэль Дефо. Он писал свой роман в эпоху торжествующего Просвещения, когда Вольтер, Дидро и Шопенгауэр сносили старые алтари, провозглашая культ Разума. В мире, где Бог становился ненужной гипотезой, Дефо осмелился написать роман о том, что гипотеза эта — единственная реальность, способная удержать человека от падения в пропасть отчаяния. Это был его дерзкий спор с веком.

В детстве мы читаем книги про приключения. Взрослыми мы читаем книги про себя. И мне, как тому самому достославному дворецкому Габриэлю Беттереджу из «Лунного камня», хочется сказать, глядя на собственное неведение минувших лет: «Он не читал «Робинзона Крузо» с детства». И добавить: «Посмотрим, поразит ли его «Робинзон Крузо» теперь!»

Поразил. Иначе и не скажешь.