Фэнтези истории

Воздух вышел из легких торговца с громким, свистящим хрипом. Глаза его выкатились, лицо из красного стало багрово-синим. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Ратибор не дал ему опомниться. Второй удар, точно такой же, но уже в солнечное сплетение. А третий – короткий, боковой, ребром ладони, как учила мать, – в основание шеи. Верзила молча рухнул в грязь, и толпа тут же поглотила его, переступая через неподвижное тело.

Ратибор не успел перевести дух. Сбоку на него налетел еще один, помоложе, с диким оскалом на лице. Он был быстр, но Ратибор уже вошел в ритм боя. Он не думал, он действовал. Ушел с линии атаки, заставив парня промахнуться. Инерция пронесла того мимо. Ратибор развернулся и, вложив в удар вес всего тела, врезал ему кулаком в ухо. Раздался мокрый, чавкающий звук. Парень взвыл, схватившись за голову, и повалился на колени, дезориентированный. Ему тут же добавил ногой в лицо кто-то из своих же, спеша прорваться дальше.

Кровь стучала в висках Ратибора. Боль в скуле превратилась в тупой, горячий пульс, но он ее почти не замечал. Вокруг творился ад. Он видел, как его соседа, бородатого мужика, сбили с ног и двое противников принялись остервенело пинать его по ребрам, пока он не перестал двигаться. Видел, как его другу Михею разбили в кровь нос, но тот, плюясь кровью, продолжал яростно махать кулаками.

Это был не поединок, а мясорубка. Но в этом кровавом хаосе Ратибор чувствовал себя странно... живым. Каждый удар, каждый уворот, каждое движение были наполнены смыслом. Здесь не было времени на сомнения, на мысли о долгах или о вони кожевенного двора. Была лишь одна цель – устоять на ногах. И заставить упасть того, кто стоит напротив.

Третий противник был опытнее. Кряжистый, низкорослый, он не лез напролом, а действовал хитро, пытаясь подсечь Ратибору ноги. Он пропустил два удара Ратибора, но выдержал их, лишь поморщившись. А потом, выждав момент, когда Ратибор замахнулся, сам ударил снизу, метя в пах.

Это был грязный, запрещенный прием. Ратибор в последний момент успел развернуться, и удар пришелся в бедро. Нога онемела от острой боли, он пошатнулся. Противник тут же ринулся на него, целясь головой в живот, как баран. Ратибор упал бы, если бы не вспомнил еще один материнский урок: "Если тебя валят, падай вместе с ним, но сверху".

Он не стал сопротивляться, а наоборот, подался вперед, обхватив голову противника могучими руками. Они рухнули на землю вместе, но Ратибор оказался сверху. Он не дал врагу опомниться. Оседлав его, он со всей силы обрушил свой локоть ему на переносицу. Раздался отвратительный хруст. Из-под его локтя хлынула темная, густая кровь. Мужик под ним обмяк, лишь судорожно захрипев.

Ратибор вскочил на ноги. Он был весь в грязи и чужой крови. Лицо горело, сбитые костяшки на кулаках саднели, нога все еще болела, но он стоял. Вокруг него на мгновение образовалось пустое пространство. Бойцы Торговой стороны, видевшие, как он хладнокровно расправился с тремя, теперь обходили его стороной, предпочитая нападать на более легкую добычу.

Он стоял, тяжело дыша, и искал глазами главную цель. И нашел. В центре свалки, в окружении своих телохранителей, которые расчищали ему дорогу, стоял Лют. Сам он почти не дрался, лишь изредка наносил подлые удары уже ослабевшим или упавшим противникам. Он самодовольно улыбался, видя, как его сторона теснит Софийскую.

Их взгляды встретились. Улыбка сползла с лица Люта, сменившись выражением злобы и узнавания.

В этот момент для Ратибора стеношный бой перестал быть общей потехой. Он стал личным. И у него была только одна цель – добраться до сына ростовщика.

Глава 8: Роковой удар

Пробиться к Люту было все равно что плыть против течения в бурной реке. Его охраняли, как княжьего сына. Два дюжих портовых грузчика, похожие на медведей-шатунов, стояли по бокам, отшвыривая любого, кто пытался приблизиться к их нанимателю. Но Ратибор уже не видел никого, кроме своей цели. Холодная ярость, что учила его сдерживать мать, сменилась горячей, первобытной ненавистью.

Он ринулся вперед, расталкивая своих и чужих. Один из телохранителей Люта шагнул ему навстречу, выставив вперед кулак размером с добрую тыкву. Ратибор не стал вступать в открытый обмен ударами. Он нырнул под руку верзилы, ударил его коленом в незащищенный бок, под ребра, а когда тот согнулся, схватил его за волосы и со всей силы приложил лицом о свое же колено. Раздался хруст ломающегося носа, и телохранитель, воя и заливаясь кровью, осел на землю.

Второй охранник взревел и бросился мстить за товарища. Но Ратибор уже проскочил мимо, оставляя его разбираться со своими же, подоспевшими на помощь парнями. Путь был свободен.

Лют стоял в нескольких шагах от него. Он не выглядел испуганным, скорее, разъяренным, что какой-то смерд посмел прорвать его заслон. На его лице играла презрительная, злая усмешка.

– А, кожевенный выродок! – выплюнул он, сплевывая на землю. – Решил и здесь свою вонь распространить? Что, мамка отпустила от сиськи? Или пришел добавки попросить за свою шлюху-гончарку?

Каждое слово было как удар хлыста. Упоминание Зоряны, брошенное как грязное оскорбление на потеху толпе, сорвало последнюю заслонку в душе Ратибора. Весь мир сузился до одной точки – до ненавистного, ухмыляющегося лица напротив. Все уроки матери о холодном расчете вылетели из головы. Остались только ее слова о ярости.

– Она тебе не по зубам, гнида, – прорычал Ратибор, наступая.

– Ошибаешься, нищеброд, – оскалился Лют. – Очень скоро она будет по зубам мне и моим друзьям. Когда ее папаша приползет к моему отцу за долгами, я заберу ее просто так, за красивые глазки. И сделаю с ней все, что захочу. А ты будешь рядом стоять и смотреть. И даже пикнуть не посмеешь, потому что ты – никто. Пыль под моими новыми сапогами.

Он сделал роковую ошибку. Вместо того чтобы драться, он говорил. Он наслаждался своим превосходством, упивался унижением Ратибора. Он видел, как потемнели глаза его противника, как заходили желваки на его скулах, и это доставляло ему удовольствие.

А потом он увидел кулак.

Ратибор не кричал. Он не делал никаких лишних движений. Вся его сила, вся ярость, все унижение его семьи, весь тяжелый труд, весь смрад кожевенной ямы – все это было вложено в один-единственный, короткий и страшный удар.

Это не был размашистый удар бойца. Это был удар молота по наковальне.

Кулак врезался Люту точно в челюсть.

Звук был ужасен. Громкий, мокрый хруст, который, казалось, услышали все на поле. Голова Люта дернулась назад с такой силой, что хрустнули шейные позвонки. Его самодовольная ухмылка на мгновение застыла, а потом лицо исказилось от боли и изумления. Изо рта, смешиваясь со слюной, брызнула кровь. Вместе с ней на землю вылетел белый осколок – передний зуб с окровавленным корнем.

Глаза Люта закатились. Он не кричал, он просто обмяк, как тряпичная кукла, и рухнул на спину в грязь, даже не попытавшись выставить руки. Он лежал неподвижно, с открытым ртом, из которого текла струйка крови, обнажая черную дыру на месте выбитого зуба.

На мгновение вокруг них воцарилась тишина. Все, кто был рядом, замерли, глядя на распростертое тело сына ростовщика и на Ратибора, который стоял над ним, тяжело дыша. Его кулак, которым он нанес удар, горел огнем, костяшки были разбиты в кровь.

А потом кто-то из Софийской стороны заорал:

– Торговых надежа упал! Бей их!

И этот крик словно прорвал плотину. Стена Торговой стороны, потеряв своего пусть и никчемного, но символического предводителя, дрогнула. Софийские с удвоенной яростью ринулись вперед. Бой превратился в избиение.

Ратибор не участвовал в этом. Он стоял и смотрел на Люта, чувствуя, как горячая волна триумфа сменяется холодным, леденящим осознанием.

Он, Ратибор, сын простого кожевника, ударил Люта, сына всемогущего Горыни.

И этот удар будет стоить ему очень, очень дорого.

Глава 9: Затишье перед бурей

Праздник ревел до поздней ночи. Софийская сторона праздновала победу. Горели костры, жарились туши жертвенных животных, рекой лилась медовуха. Победителей качали на руках, их разбитые лица и окровавленные кулаки были предметом гордости. Ратибора хлопали по плечу, наливали ему полную чашу браги, называли героем. Но он почти не чувствовал вкуса ни хмельного напитка, ни победы.

Он ушел с гулянки одним из первых, оставив друзей у костра. Ночь была теплой, пахнущей дымом и травами, но Ратибор ощущал лишь могильный холод, подступающий к сердцу. Путь домой, в их смрадную слободу, казался бесконечным. Каждый шаг отдавался болью в разбитых костяшках и гудением в голове. Но самая сильная боль была не в теле. Это был страх – липкий, незнакомый. Страх не за себя, а за мать, за их дом, за все то хрупкое, что еще оставалось от их жизни.

Когда он тихонько отворил калитку, Велеслава уже ждала его. Она сидела на крыльце, и в свете тусклой луны ее лицо казалось высеченным из серого камня. Она не спала. Она все знала. В Новгороде новости, особенно такие, разлетались быстрее степного пожара.

Она молча осмотрела его с ног до головы: разбитая скула, распухшая рука, одежда в грязи и чужой крови. В ее глазах не было ни упрека, ни гордости. Лишь глубокая, тяжелая усталость и затаенная тревога.

– Цел? – коротко спросила она. Голос был ровный, без эмоций.

– Цел, – так же коротко ответил Ратибор.

– А он?

Ратибор сглотнул.

– Живой. Зуба нет.

Велеслава медленно кивнула.

– Один зуб, – произнесла она в тишину. – Боги, как дорого нам может стоить этот один поганый зуб...

Она поднялась и вошла в дом, жестом велев ему следовать за собой. Внутри она зажгла лучину. Достала из ларя чистую ветошь и ведро с водой, в которое плеснула отвар ромашки, всегда стоявший у нее наготове. Без лишних слов она начала промывать его ссадины. Ее прикосновения были жесткими, деловитыми, как у знахарки, а не матери. Но в этой грубоватой заботе было больше любви, чем в тысяче ласковых слов.

– Я говорила тебе – голова, – тихо сказала она, обрабатывая его разбитые костяшки. Он зашипел от боли, когда отвар попал в раны. – Я говорила – держи ярость на цепи. Но ты, как Рогволод. Такой же глупый бык, который видит только красную тряпку.

– Он оскорбил… – начал было Ратибор, но она его перебила.

– Мне плевать, что он сказал! Горыня-ростовщик не станет слушать, кто и кого оскорбил. Он видит только одно: его отродье валяется в грязи, а сын кожевника стоит над ним. И этого он не простит. Никогда.

В ее голосе прозвучали нотки безнадежности. Она видела десятки подобных историй в своей походной жизни. Сильные мира сего не прощали обид, нанесенных им простыми людьми. Расплата всегда была несоизмеримо жестокой.

– Что теперь будет, мама? – впервые за долгое время Ратибор почувствовал себя не сильным бойцом, а маленьким мальчиком.

Велеслава закончила перевязку, крепко затянув узел.

– Теперь? Теперь мы будем ждать. Утром они придут. А мы будем готовы. Иди спать. Ночь будет короткой.

Ратибор лег на свою лавку, но сон не шел. Он лежал с открытыми глазами, глядя в темный потолок. Каждая трещинка на нем была знакома с детства. Он родился в этом доме. Здесь умер его отец. И мысль, что они могут потерять его, была острее ножа.

Вдруг он услышал тихий-тихий скрип. Кто-то был во дворе. Он напрягся, рука сама потянулась к тяжелой кочерге, стоявшей у печи. Но это был не враг.

В щель приоткрытой двери просунулась маленькая глиняная баночка, а за ней – бледное, испуганное лицо Зоряны. Ее глаза в полумраке казались огромными. Она была босая, в одной ночной рубахе, накинув на плечи старый отцовский кожух.

Она знаком показала ему молчать и на цыпочках прокралась к его лавке. От нее пахло ночной прохладой, глиной и чем-то еще, незнакомым и волнующим – запахом ее кожи, ее волос.

– Ты как? – прошептала она так тихо, что он едва расслышал. – Я видела… все видела. Это было страшно.

– Живой, – хрипло ответил он, садясь.

– Вот, – она протянула ему баночку. – Это мазь. Бабушка моя делала. От ушибов и синяков. С живокостом и медвежьим жиром. Помогает.

Ее пальцы, прохладные и дрожащие, на мгновение коснулись его перевязанной руки. Ратибор снова ощутил тот же удар, что и у колодца, только в тысячу раз сильнее.

– Ты не должен был… из-за меня, – прошептала она, и в ее голосе прозвучали слезы. – Теперь… теперь будут проблемы. Отец боится. Он говорит, Горыня нас всех со свету сживет.

– Не из-за тебя, – глухо ответил Ратибор, хотя сам знал, что это неправда. – Он получил по заслугам.

Зоряна подняла на него глаза, полные тревоги и восхищения.

– Ты был такой… сильный. Как медведь.

Она подалась чуть вперед. На мгновение ему показалось, что она хочет его поцеловать. Сердце заколотилось где-то в горле. Но в соседней комнате скрипнула лавка – Велеслава ворочалась во сне.

Зоряна испуганно отпрянула.

– Мне пора. Мажь руку. Пожалуйста, – прошептала она и так же бесшумно, как и появилась, выскользнула за дверь.

Ратибор остался сидеть один в тишине. В руках у него была маленькая, еще теплая от ее ладоней, глиняная баночка. Он открыл ее. Резкий, травяной запах мази ударил в нос, перебивая привычный смрад их дома. Этот запах был запахом другого мира – чистого, теплого, нежного. И сейчас, в преддверии надвигающейся беды, этот маленький, хрупкий подарок казался ему дороже всех сокровищ на свете.

Глава 10: Гости, которых не ждали

Утро следующего дня было обманчиво тихим. Город отсыпался после бурного праздника. Улицы были пустынны, лишь кое-где валялись пьяные тела, которых еще не успели подобрать родственники. Воздух был тяжелым и пах вчерашним перегаром, прокисшей брагой и дымом догоревших костров.

В доме Ратибора тишина была иной – звенящей, напряженной. Велеслава с самого рассвета молча точила старый мясницкий нож, и скрежет стали о точильный камень был единственным звуком, нарушавшим молчание. Ратибор сидел за столом, почти не притронувшись к скудному завтраку – куску вчерашнего хлеба и кружке кваса. Мазь, которую принесла Зоряна, приятно холодила распухшую скулу, но не могла унять тревогу, сжимавшую внутренности холодным обручем. Он ждал. Они оба ждали.

И дождались.

Сначала послышался глухой, размеренный топот нескольких пар тяжелых сапог. Он приближался, становился все громче, и было в этом звуке что-то неумолимое, как в поступи судьбы. Топот остановился прямо у их ворот. Скрипнула петля, и на пороге их двора появились гости.

Их было пятеро, и от одного их вида хотелось съежиться и вжаться в стену.

Впереди шел сам Горыня. Ростовщик не был похож на своего сына. Высокий, костлявый, с редкой седой бороденкой и глубоко посаженными, бесцветными глазками, он напоминал старого голодного стервятника. На нем был длинный кафтан из дорогого, но неяркого темного сукна – он не кичился богатством, он и был богатством, вернее, его темной, паучьей изнанкой. Власть его была не в мышцах, а в долговых грамотах, что хранились в его сундуках и держали в кабале половину новгородских ремесленников. Лицо его было лишено всяких эмоций, словно вырезанное из высохшего дерева.

Рядом с ним, чуть позади, стоял Лют. Его вид был одновременно и жалким, и злобным. Нижняя губа распухла до невероятных размеров и приобрела синюшно-фиолетовый оттенок. На месте выбитого зуба чернела дыра, из-за которой он не мог толком закрыть рот и слегка пришепетывал. В глазах его плескалась неприкрытая ненависть и жажда мести. Он смотрел на Ратибора так, словно хотел испепелить его на месте.

За их спинами, перекрывая выход, стояли трое. Это были не городские дружинники, а наемники Горыни – здоровенные, угрюмые мужики с лицами, обезображенными шрамами и оспой. В их пустых глазах не было ничего, кроме готовности выполнить любой приказ. За поясами у них торчали рукояти тяжелых боевых ножей, а в руках они держали короткие дубовые палицы, окованные железом. От них веяло опасностью – не той, что на праздничной потехе, а настоящей, смертельной.

Велеслава медленно отложила нож на стол, но так, чтобы рукоять была под рукой. Она встала, выходя навстречу гостям. Ратибор поднялся следом, вставая за ее плечом.

– Чем обязаны такой чести, Горыня? – голос Велеславы был ровным и холодным, как лед на Волхове в лютую зиму. – Или пришел в наш скромный дом милостыню просить?

Горыня даже не удостоил ее взглядом. Его бесцветные глазки были прикованы к Ратибору.

– Уйми свою бабу, щенок, – проскрипел он, обращаясь к Ратибору, словно Велеславы и не было рядом. – Или я велю своим людям заткнуть ей рот. Мы пришли говорить с тобой. Вернее, не говорить.

Он сделал едва заметный знак рукой. Лют шагнул вперед, ткнув пальцем в Ратибора.

– Вот он, батя! – прошамкал он, брызгая слюной. – Он меня покалечил! На людях! Опозорил!

– Я вижу, – все так же безэмоционально ответил Горыня. Он медленно перевел взгляд на Велеславу. – Твой выродок нанес ущерб моему сыну. Его лицо теперь обезображено. Его честь растоптана. За это нужно платить.

– Стеношный бой – честная потеха, – отрезала Велеслава. – Ваш сын сам вышел на поле. Мог и голову сложить, и никто бы слова не сказал. Радуйтесь, что ушел на своих ногах.

Горыня криво усмехнулся. Это была не улыбка, а просто движение мышц на мертвом лице.

– Честная потеха – для честных людей. А не для нищих скорняков, которые поднимают руку на тех, кто выше их родом и достатком. Ты думаешь, я пришел сюда из-за какого-то зуба? Ты глупа, женщина. Ваш род давно мозолит мне глаза. И твой щенок вчера дал мне повод.

Он снова посмотрел на Ратибора.

– Я мог бы велеть своим людям переломать тебе все кости прямо здесь. И никто в городе не вступился бы за тебя. Но я – человек порядка. И действовать буду по закону.

С этими словами он медленно, словно совершая священный ритуал, достал из-за пазухи свернутый в трубку свиток пергамента. Он развернул его, и у Ратибора внутри все похолодело. Это была долговая грамота.

Ратибор, которого мать отправила продать несколько выделанных овчин и забрать должок с сапожника, протискивался сквозь толпу. Она обрушилась на него стеной звуков, запахов и цветов. Кряжистые, рыжебородые варяги в железных шлемах, пахнущие солью, морем и потом, громко переговаривались на своем гортанном языке, торгуясь за меха и рабов. Мелкие, юркие греки с маслянистыми глазами разложили на шелковых платках диковинные товары с юга: тонкие стеклянные бусы, переливающиеся всеми цветами радуги, острые специи в глиняных горшочках, чей аромат щекотал ноздри, и тонкие, изогнутые ножи из неведомой стали.

Крестьяне из окрестных деревень привезли кто что мог: горшки с медом, пахнущим луговыми травами, холщовые мешки с рожью и пшеницей, пучки сушеных грибов и ягод. Бабы в ярких, вышитых поневах предлагали домотканое полотно, а их мужья – простые, но крепкие изделия из дерева и бересты.

Ратибор проходил мимо рядов, где мясники рубили туши прямо на огромных плахах. Кровь стекала в грязь, смешиваясь с дождевой водой. Огромные свиные головы с застывшими стеклянными глазами взирали на суету с прилавков. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах свежего мяса и требухи. Рядом торговали живой птицей: в тесных плетеных клетках бились куры, утки и гуси, создавая невообразимый гвалт.

В другом конце гудел скотный рынок. Мычали коровы, блеяли овцы. Мужики бесцеремонно разевали скотине пасти, проверяя зубы, щупали бока, оценивая упитанность, громко хлопали друг друга по рукам, заключая сделку, и тут же обмывали ее кружкой забористой браги.

Среди этого хаоса бродили гусляры. Слепой старик с белой, как лунь, бородой сидел на перевернутой бочке и, перебирая струны своих звончатых гуслей, пел старинную былину о Вольге и Микуле. Его высокий, надтреснутый голос тонул в общем реве, но люди останавливались, кидали ему медные монеты, слушая знакомые с детства строки о славных богатырях и древних временах.

Молодой парень, наоборот, играл что-то веселое, плясовое. Под его быструю, задорную музыку несколько пьяных мужиков, уже успевших отметить грядущий праздник, пошли вприсядку, взметая ногами грязь и вызывая хохот и одобрительные крики толпы.

Повсюду сновали дети, грязные, оборванные, с вечно голодными и хитрыми глазами. Они таскали с лотков все, что плохо лежало, путались под ногами, выпрашивали милостыню или просто глазели на диковинных заморских гостей и их товары.

А над всем этим, над шумом, гамом, грязью и праздничной суетой, возвышалось главное. На холме, за городом, уже устанавливали огромного, вытесанного из векового дуба идола Перуна. Городские плотники и добровольцы обтесывали его, украшая искусной резьбой. Лик бога был суров, в руке он сжимал стилизованную молнию, а в глазницы ему должны были вставить большие, отполированные рубины. Рядом с идолом уже складывали поленницу для будущего костра и рыли яму для жертвенного быка. Волхвы в белых одеждах ходили вокруг, шепча заклинания и окуривая место дымом священных трав.

Ратибор чувствовал эту первобытную, густую энергию праздника. Она проникала в самую кровь. Она обещала веселье, силу, забытье от тяжелых будней. Это был тот день, когда можно было помериться силой, выпить допьяна, съесть до отвала жареного на костре мяса и почувствовать себя частью чего-то большого и могучего – своего рода, своего города, своих богов.

Именно здесь, в сердце этого бурлящего котла, он понял, что сегодня, на празднике, он не будет просто зрителем. Сегодня он должен показать себя, свою силу. Не ради похвальбы, а чтобы доказать, прежде всего самому себе, что он – не просто сын кожевника, погрязший в грязи и вони, а мужчина, в чьих жилах течет кровь воинов. Мысли об уроках матери, о боли от ее ударов, смешались с гулом толпы. Сегодня эта боль должна была принести плоды.

Глава 5: Сын ростовщика

В то время как Ратибор пробивался сквозь плотные ряды торгашей, другая, куда более заметная фигура, двигалась сквозь толпу совершенно иначе. Люди расступались перед ним не от уважения, а от инстинктивной неприязни и толики страха, как расходятся воды перед носом драккара, который не собирается менять курс.

Это был Лют, единственный сын Горыни, самого известного и самого ненавидимого ростовщика в Новгороде.

Лют был невысок, но крепок и широк в плечах, как молодой бычок. Однако вся его стать была испорчена выражением самодовольства, навсегда застывшим на его пухлом, румяном лице. Он был одет с вызывающей роскошью: сафьяновые сапоги с загнутыми носами, алого цвета, расшитые серебряной нитью; шелковая рубаха византийской работы, просвечивающая сквозь тонкий летний кафтан из лучшего сукна. На толстых пальцах блестели перстни с яхонтами, а тяжелая серебряная гривна оттягивала мясистую шею. Он пах не потом и трудом, а дорогим привозным маслом и вином. За ним, стараясь не отставать, семенили два прихлебателя – тощие, вертлявые парни с бегающими глазками, всегда готовые поддакивать и смеяться его шуткам.

Лют не приценивался и не торговался. Он шел по ярмарке как хозяин, с презрительной ухмылкой разглядывая людей и товары. Он пришел сюда не за покупками, а за развлечением, и этим развлечением были чужие эмоции: зависть бедняков, подобострастие торговцев, которые надеялись на его щедрость, и робость девушек, на которых он бросал свои сальные взгляды.

Именно в этот момент его взгляд наткнулся на гончарный ряд. И не на горшки, а на ту, что их расставляла. Зоряна, по поручению отца, выставляла на прилавок лучшие образцы их ремесла: расписные крынки, гладкие миски, пузатые корчаги. Она была одета просто, в домотканый сарафан и белую рубаху, ее волосы были убраны под простой льняной повойник, но на фоне ярмарочной пестроты и грязи ее свежесть и чистота бросались в глаза, как полевой цветок среди крапивы.

Лют остановился, оценивающе оглядел ее с ног до головы, словно выбирал на рынке кобылу. Его прихлебатели захихикали.

– А ну, поглядите, какую ягодку в крапиве нашли! – громко, чтобы слышали все вокруг, произнес Лют. Он подошел к прилавку, взял в руки одну из расписных мисок, повертел ее в пальцах. – Горшками торгуешь, красавица?

Зоряна вздрогнула, услышав его голос. Она знала, кто это. Весь город знал Люта. Она опустила глаза и тихо ответила:

– Торгую, господин.

Слово «господин» явно польстило Люту. Он ухмыльнулся еще шире.

– Хороша работа, – сказал он, постучав по миске перстнем. – Но твои руки куда искуснее, чем эти черепки. Такие пальчики созданы не глину мять, а шелка перебирать да перстни носить.

Он бесцеремонно взял ее руку. Зоряна попыталась отдернуть ее, но его хватка была сильной, влажной и неприятной. Он начал разглядывать ее ладонь, испачканную подсохшей глиной, с парой свежих мозолей.

– Глядите-ка, трудится, пчелка, – сказал он своим дружкам, и те снова заржали. – Жаль такую красоту на глину тратить. Вот, держи. Куплю у тебя эту плошку.

Он вытащил из кошеля на поясе серебряную монету и швырнул ее на прилавок. Монета была куда дороже, чем стоила вся миска. Это была не плата, а демонстрация.

– Возьми, красавица, – продолжил он, не выпуская ее руки. – А вечером, как торг свернется, приходи за Медвяной мост. Я там с друзьями буду меды пить. И для тебя кубок найдется. И не только кубок. Может, и ожерелье жемчужное подарю. Что скажешь?

Его слова, произнесенные с похабной ухмылкой, были прямым и унизительным предложением. Вокруг них уже собиралась небольшая толпа. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то – с осуждением, но никто не смел вмешаться. Ссориться с сыном Горыни было себе дороже.

Зоряна вспыхнула. Оскорбление было настолько явным, что кровь бросилась ей в лицо. Она рванула руку изо всех сил, и на этот раз ей удалось вырваться.

– Мои руки созданы для работы, а не для ваших утех, господин, – отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. Ее голос дрожал, но в нем звучала сталь. – А горшки мои стоят ровно столько, сколько за них просят, и ни монетой больше.

Она взяла его серебряную монету и протянула ему обратно. Затем взяла с прилавка две мелкие медные монеты – настоящую цену миски – и положила их перед ним.

– Вот цена. А ваше серебро оставьте для тех, кто на него падок.

На мгновение на лице Люта отразилось изумление, которое тут же сменилось яростью. Его пухлые щеки побагровели. То, что какая-то нищая гончарка, дочь простого ремесленника, смеет ему отказывать, да еще и публично, было неслыханной дерзостью. Его прихлебатели замолчали, растерянно переглядываясь.

– Ты… ты что себе позволяешь, девка? – прошипел он. – Ты знаешь, кто я? Я могу твоего папашу-горшечника со всем его скарбом в долговую яму упрятать!

– Знаю, кто вы, – так же твердо ответила Зоряна. – Потому и говорю, что честь моя не продается. Ни за серебро, ни за жемчуга.

Она развернулась, подхватила корзину и, не глядя больше на него, пошла прочь, к отцу, который наблюдал за сценой с другого конца ряда с побелевшим от страха и гнева лицом.

Лют остался стоять, как оплеванный. Толпа вокруг начала тихонько расходиться, пряча усмешки. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает злоба и унижение. Он, Лют Горынич, был отвергнут. Какой-то грязной девкой.

– Посмотрим, как ты запоешь, когда твой батюшка к моему на поклон приползет, – процедил он ей вслед, но уже не так громко. Он сгреб с прилавка свои деньги и с силой швырнул миску на землю. Она разлетелась на мелкие черепки. – Дрянь… Все вы дрянь!

Развернувшись, он зло пошел прочь, расталкивая людей. Но лицо Зоряны, ее гордый и презрительный взгляд, отпечатались в его памяти. Он не простит этого унижения. Никогда.

Глава 6: Стеношный бой

Когда солнце перевалило за полдень, изрядно подогрев хмелем и брагой головы новгородцев, гул ярмарки сместился. Главное действо начиналось на широком, вытоптанном лугу у городской стены. Туда, словно река в половодье, стекался народ. Мужики и парни, торговцы и ремесленники, свободные и холопы – все шли смотреть на потеху, что была слаще любого меда и желаннее любой девки. Начинался стеношный бой.

Это было не просто развлечение. Это был древний ритуал, выход для накопившейся ярости, проверка мужества и силы. Город делился надвое. Торговая сторона шла против Софийской, конец против конца, улица против улицы. Обиды, копившиеся год, споры за межу или долги – все должно было разрешиться здесь, в яростной, кровавой схватке.

Правила были просты и жестоки. Бились голыми кулаками. Зажимать в кулаке ничего было нельзя – ни свинчатку, ни камень, – но волхвы, присматривающие за боем, не могли уследить за каждым, и хитрые уловки были в чести. Бить лежачего или того, кто сдался и присел на землю, считалось подлостью, но в пылу схватки на это правило часто плевали. Цель была одна: сбить противника с ног, прорвать его «стену» и заставить бежать с поля. Победивший конец целый год ходил с гордо поднятой головой, а проигравший – зализывал раны и копил злобу до следующего праздника.

Ратибор пришел сюда со своими друзьями – двумя такими же молодыми парнями с их слободы, Михеем и Остапом. Михей, жилистый и быстрый, работал у плотников. Остап, невысокий, но коренастый, как вросший в землю гриб-боровик, помогал отцу в кузне. Оба были взбудоражены, их глаза горели нездоровым огнем.

– Ну что, Ратибор, покажем торговым выскочкам, где раки зимуют? – басил Остап, разминая могучие плечи. – А то ходят, носы задравши, будто не навозом у них под ногами, а персидскими коврами устлано.

– Главное, в первую сшибку не лезть, – советовал рассудительный Михей. – Пусть сначала самые буйные себе лбы порасшибают, а мы уж потом.

Ратибор молчал, вглядываясь в толпу. Воздух гудел, как растревоженный улей. Он был наэлектризован тестостероном, запахом пота и перегара. Мужики и парни снимали верхнюю одежду, оставаясь в одних портах. Они разминали кулаки, хлопали друг друга по спинам, выкрикивали оскорбления в адрес противников, стоявших на другом конце поля. Женщины и старики облепили окрестные холмы и валы, кричали, подбадривали, делали ставки.

С обеих сторон начали выстраиваться «стены» – плотные шеренги бойцов в три-четыре ряда. Впереди стояли самые опытные и сильные – «надежи», столпы, на которых держался весь строй. За ними – молодежь, горячая, но неопытная. Цель была – давить, теснить, выдергивать из вражеского строя по одному и калечить, пока стена не дрогнет и не рассыплется.

Взгляд Ратибора скользнул по рядам бойцов с Торговой стороны. И тут он увидел его. Лют стоял в первом ряду, в окружении своих прихлебателей и дюжины нанятых мордоворотов-грузчиков из порта. Он вел себя вызывающе: смеялся, показывал противникам непристойные жесты, явно ощущая себя предводителем. Сама мысль, что этот холеный, надутый индюк будет представлять Торговую сторону, разожгла в Ратиборе холодную ярость.

Рядом, в толпе зрителей, он мельком увидел Зоряну с родителями. Она с тревогой смотрела на поле. Их взгляды на секунду встретились. В ее глазах он прочел страх и... мольбу? Чтобы он не лез. Но было уже поздно. Кровь в его жилах закипала, уроки матери эхом звучали в голове.

– Я иду, – коротко бросил он друзьям.

– Куда? В первый ряд? – ахнул Михей. – Убьют!

– Пусть попробуют, – огрызнулся Ратибор, снимая рубаху.

Он протиснулся вперед, вставая в первую шеренгу Софийской стороны. Рядом с ним стояли матерые мужики – кузнецы с руками-колотушками, мясники, привыкшие к виду крови, плотники, чьи кулаки были тверже дерева. Они смерили его, молодого и незнакомого, оценивающими взглядами.

– С Кожевенной, что ли, парень? – пробасил здоровенный, бородатый мужик с перебитым носом. – Силенки-то хватит?

– Проверим, – ровно ответил Ратибор, вставая в стойку, как учила мать: ноги чуть согнуты, вес распределен, руки прикрывают голову и корпус.

Волхв, стоявший в центре поля, поднял вверх посох. Гул на мгновение стих.

– Боги видят нас! – проревел он. – Перун смотрит! Силу свою покажите, да чести не теряйте! Бейся, Новгород!

Посох опустился.

И на долю секунды повисла мертвая тишина. А потом поле взорвалось. С ревом, который, казалось, мог обрушить городские стены, две лавины людей ринулись навстречу друг другу.

Земля содрогнулась от топота сотен ног.

Схватка началась.

Он стоял по колено в чане с мутной, белесой жижей – известковым раствором, в котором отмокали коровьи шкуры. Вода была ледяной, и холод пробирал до самых костей, но Ратибор, казалось, не замечал этого. Его обнаженный по пояс торс, уже широкий и бугристый не по годам, блестел от пота, смешанного с грязными брызгами. В руках он держал тяжелый деревянный шест, которым ворочал скользкие, тяжелые пласты кожи, не давая им слежаться. Каждый толчок отдавался напряжением в могучих плечах и спине. Мышцы, выкованные не праздными забавами, а ежедневным, изнурительным трудом, перекатывались под кожей, словно живые змеи.

– Сильнее жми, Ратибор, – раздался позади него низкий, чуть хрипловатый голос. – Та, что у края, совсем залежалась. Щетина колом встанет, не выдерешь потом.

Велеслава, его мать, стояла у колоды для мездрения. Она не выглядела как скорбящая вдова или измученная трудом женщина. В ее фигуре, широкой в кости, крепко сбитой, все еще угадывалась несокрушимая мощь воительницы. Даже сейчас, в простой холщовой рубахе и портах, перепачканных грязью, она двигалась с хищной экономией сил. Ее руки, покрытые сетью старых белесых шрамов и свежих мозолей, сжимали тяжелый скребок с той же уверенностью, с какой когда-то сжимали рукоять боевого топора.

Одним точным, сильным движением она содрала с растянутой на колоде шкуры пласт мездры – остатки подкожного жира и мяса. Слизь и кровь брызнули в стороны. Велеслава даже не моргнула.

– Новую шкуру вчера приволокли. От быка, что вчера на празднике резали, – продолжила она, переворачивая шкуру. – Радим бы обрадовался. Толстая, без парши. Такие сапоги из нее вышли бы – век носи.

При упоминании отца Ратибор на мгновение замер. Радим. Отец. Прошло уже почти полгода с тех пор, как моровая язва, черная холера, выпила из него жизнь за три страшных дня. Отец был не таким громадным, как сын, но жилистым и упрямым, как старый корень дуба. Он знал о коже все: как вымочить, как размягчить, как выдубить так, чтобы она пела под ножом. Это он научил Ратибора этому смрадному ремеслу, и теперь каждый клочок кожи, каждый чан с золой напоминал о нем.

– Он бы сказал, что я ленюсь, – глухо ответил Ратибор, с новой силой налегая на шест. Ледяная жижа плеснула ему на грудь, заставив поморщиться.

– Он бы сказал, что ты вымахал в два раза шире него и скоро пробьешь головой нашу крышу, – Велеслава усмехнулась уголком рта, но в глазах ее не было веселья. – И был бы прав. Давай, вытаскивай ту, что с краю. Пора скоблить.

Совместными усилиями они вытянули из чана огромную, осклизлую шкуру. Она шлепнулась на дощатый настил двора, источая новую волну смрада. От нее веяло могильным холодом и тленом. Тучи жирных, зеленых мух, жужжащих, словно натянутая тетива, тут же облепили ее. Ратибор схватил шкуру за один край, Велеслава – за другой, и они потащили ее к колоде. Она была тяжелой, неподатливой, словно мертвое тело.

Пока мать закрепляла шкуру, Ратибор взял свой скребок. Инструмент был тяжелым, двуручным, с лезвием, заточенным ровно настолько, чтобы сдирать волос и эпидермис, но не резать саму кожу. Работа была монотонной, грязной и требовала огромной физической силы. Сантиметр за сантиметром он счищал размокшую щетину, которая сходила вместе с верхним слоем кожи грязной, вонючей кашей. Пот заливал ему глаза, смешиваясь с вонью. Он дышал ртом, стараясь не думать о запахе, о холоде, о том, что эта работа никогда не кончается.

– Боярин Ярун новый заказ прислал. На дюжину ремней для сбруи, – сказала Велеслава, начиная работать с другой стороны шкуры. Их движения были слаженными, выверенными годами совместного труда. – Платит серебром. Хоть на муку и соль хватит.

Ратибор молча кивнул. После смерти отца стало совсем туго. Заказов было меньше – многие знали Радима, но не доверяли его вдове и сыну-подростку, хоть тому и стукнуло уже семнадцать зим. Приходилось браться за любую работу, самую грязную, самую дешевую. Они жили от заказа до заказа, и каждая монета была на счету.

На мгновение Ратибор остановился, чтобы вытереть пот со лба тыльной стороной запястья. Его взгляд скользнул за частокол их двора, в сторону соседней улицы – Гончарной слободы. Там не было такой вони. Там пахло влажной глиной и дымом из обжиговых печей. Иногда по утрам он видел, как Зоряна, дочь гончара, выносит свежие, еще теплые горшки остывать на воздух. Он ловил себя на том, что смотрит на ее тонкие пальцы, испачканные глиной, на светлые волосы, выбившиеся из-под повойника, и ему становилось тошно от запаха собственного двора, от липкой грязи под ногтями.

Он встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. Сейчас не до девок. Сейчас нужно работать, иначе зимой придется грызть кору с деревьев.

Он снова навалился на скребок. Глухой, методичный стук их инструментов о дерево колоды был единственной музыкой этого утра. Стук, который означал выживание. Во дворе медленно светало, и первые лучи солнца, пробившись сквозь туман, упали на окровавленные остатки мездры, сваленные в углу. Мухи зажужжали громче, предвкушая пир. День обещал быть долгим.

Глава 2: Глиняные пальцы

Если двор Ратибора был царством распада и смерти, то соседний двор, отделенный лишь ветхим частоколом, был местом созидания. Здесь воздух был иным – густым от запаха влажной, жирной глины, сухого сена, которым перекладывали готовые изделия, и теплого, уютного дыма из горна, похожего на раздувшегося пузатого домового.

Зоряна сидела за гончарным кругом в тени навеса. Ее босые ступни умело и привычно толкали нижний маховик, задавая плавное, убаюкивающее вращение. В отличие от Ратибора, чья сила была грубой, взрывной, необходимой, чтобы рвать и скоблить, сила Зоряны была в ее пальцах. Длинных, чутких, испачканных серой глиной до самых локтей.

На круге рос горшок. Бесформенный ком глины под ее ладонями обретал жизнь. Она чувствовала малейшее биение, малейшее сопротивление материала. Ее пальцы скользили по мокрой поверхности, то сжимая, то разглаживая, и в этих движениях была сокровенная, почти непристойная близость. Она не просто лепила – она соблазняла глину, заставляя ее подчиниться своей воле, принять желанную форму. Изнутри большой палец вытягивал стенки, снаружи ладонь формировала выпуклые бока. Это был танец, известный лишь ей и податливому серому кому.

Но мысли ее были не здесь. Сквозь щели в частоколе она то и дело бросала быстрые, воровские взгляды на соседний двор. Она видела Ратибора – его широкую, напряженную спину, блестящую от пота, рельеф мышц, перекатывающихся под кожей при каждом движении. Она видела, как он ворочает в чане мерзкие, скользкие шкуры, и вместо отвращения чувствовала странный, будоражащий трепет. В его мире не было места изяществу. Все было подчинено первобытной силе: убить, освежевать, выделать, выжить. В нем была та дикая, необузданная мощь, которой так не хватало в ее упорядоченном, предсказуемом мире глиняных черепков.

Ее отец, Микула, кряжистый мужик с вечно недовольным лицом, заметил ее отвлекшийся взгляд.

– Опять на скорняков пялишься? – пробурчал он, не отрываясь от росписи большой корчаги. – Смотри, стенки поведет. Вся работа насмарку. От них вони, как от могильника, а ты туда же. Доброму человеку и по ветру стоять рядом с ними зазорно.

– Они работают, батюшка, – тихо ответила Зоряна, заставляя себя сосредоточиться на горшке.

– Работают… – хмыкнул Микула. – Ковыряются в падали. Наше дело чистое. Мы из праха земного красоту творим, а они из мертвечины – вонючие ошметки. Не ровня они нам. Запомни это.

Зоряна промолчала. Что она могла сказать отцу? Что этот «вонючий ошметок», этот парень из соседнего двора, снится ей по ночам? Что в своих снах она чувствовала жар его тела, а его руки, большие и грубые, испачканные не глиной, а кровью и известью, касались ее кожи, и от этих прикосновений у нее перехватывало дыхание?

Она закончила горшок, срезала его с круга тонкой нитью и поставила в ряд с другими, сохнуть. Пальцы ныли от напряжения.

– Воды принеси, – бросил отец. – В кадке на донышке осталось.

Для Зоряны это был долгожданный предлог. Она знала: примерно в это время Ратибор заканчивает утреннюю грязную работу и идет к общему колодцу, что стоял на перекрестке их улочек, чтобы хоть немного смыть с себя смрад кожевенного двора.

Схватив два деревянных ведра на коромысле, она выскользнула за ворота. Так и есть. Он был уже там. Ратибор стоял у сруба, обнаженный по пояс. Сняв грязную рубаху, он зачерпнул ледяной воды и плеснул себе на лицо, шею, грудь. Вода стекала по его могучим плечам и загорелой коже, смывая грязь и пот. В утреннем свете его тело казалось высеченным из камня, диким и совершенным. Зоряна невольно сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

Он заметил ее и нахмурился, словно его застали врасплох за чем-то постыдным. Быстро натянул влажную рубаху, которая тут же прилипла к телу, очерчивая каждый мускул. Он остро осознавал, что от него, должно быть, все еще разит чаном.

– Здрав будь, Ратибор, – тихо сказала Зоряна, подходя ближе и ставя ведра на землю. Ее сердце стучало так громко, что, казалось, его стук слышен по всей слободе.

– И тебе не хворать, – буркнул он, не глядя на нее и делая вид, что поправляет ворот колодца.

Возникла неловкая тишина, нарушаемая лишь скрипом цепи. Зоряна искала слова, но они застревали в горле.

– Тяжелы ведра у вас, – наконец выдавила она, кивая на огромную бадью, которой он только что пользовался. – Силы, поди, надо много.

Он лишь пожал плечами. Комплименты его смущали.

– Привычное дело, – ответил он и, чтобы прервать разговор, начал опускать ее ведро в колодец.

Когда он поворачивался, чтобы передать ей полное ведро, край его рубахи зацепился за тесьму, которой была перевязана ее коса. Тонкая лента с вышитыми на ней васильками развязалась и упала на землю, прямо в лужу грязной воды у его ног.

– Ой! – вскрикнула Зоряна.

Ратибор замер. Затем, неуклюже наклонившись, он поднял мокрую, испачканную ленту. Он держал ее на своей огромной, загрубевшей ладони. Казалось, эта тонкая полоска ткани была самой нежной вещью, которую он когда-либо держал в руках.

Он протянул ленту ей. На мгновение их пальцы соприкоснулись. Его кожа была грубой, покрытой мозолями и мелкими царапинами. Ее – прохладной и гладкой. Для обоих это прикосновение было подобно удару молнии. Зоряну бросило в жар, а Ратибор резко отдернул руку, словно обжегся.

– Вот… держи, – прохрипел он, отступая на шаг.

– Благодарствую, – прошептала Зоряна, заливаясь краской. Она схватила свои ведра, расплескав воду, и, не говоря больше ни слова, почти бегом бросилась к своему двору.

Ратибор остался стоять у колодца один. Он смотрел ей вслед, а потом опустил взгляд на свою руку. На ладони, там, где ее коснулись пальцы девушки, все еще оставалось ощущение ее прохладной кожи. Он потер это место, пытаясь стереть странное, незнакомое чувство. Но оно не исчезало. Впервые в жизни вонь его ремесла показалась ему не просто привычной, а постыдной.

Глава 3: Уроки матери

Когда солнце окрасило небо над Новгородом в кроваво-багряные тона и дневной шум слободы начал стихать, уступая место вечерней тишине, во дворе Ратибора начиналась другая работа. Чаны были накрыты рогожей, свежевыделанные кожи развешаны на жердях, источая кислый запах дубильного раствора. Это было время, когда смрад ремесла уступал место запаху стали и пота.

Велеслава сняла свой рабочий передник. Под ним была все та же простая холщовая рубаха, но теперь, расправив плечи и взяв в руки две тяжелые деревянные палицы, имитирующие мечи, она преобразилась. Измученная трудом вдова исчезла, и на ее месте появилась воительница – опасная, собранная, с холодным блеском в глазах.

– Подними свою дубину, щенок, – бросила она Ратибору. – Или ты думаешь, враг будет ждать, пока ты свои кости разомнешь?

Ратибор, тоже вооруженный такой же палицей, встал напротив. Его молодое, мощное тело было создано для боя. Сила в нем кипела, ища выхода. Но в этих тренировках грубая сила была бесполезна против отточенного годами опыта.

Они сошлись в центре двора. Сухая, утоптанная земля стала их ристалищем. Несколько мгновений они кружили, оценивая друг друга. Велеслава двигалась легко, почти не касаясь земли, ее палица описывала ленивые, обманчивые круги. Ратибор стоял тверже, как вкопанный, готовый к мощному, сокрушительному удару.

– Ты стоишь как столб, – процедила Велеслава. – Ждешь, когда в тебя топор воткнут? Двигайся! Ноги – твоя жизнь. Не руки, не меч, а ноги!

Не успел он ответить, как она бросилась вперед. Это не был грубый наскок. Ее тело метнулось влево, делая ложный выпад, и когда Ратибор дернулся, чтобы его отразить, она уже была справа от него, и ее палица с сухим треском врезалась ему под ребра. Боль была острой, выбивающей дух. Ратибор согнулся, кашляя.

– Печенеги так не бьют, – прорычала она, отступая на шаг и давая ему перевести дыхание. – Они бьют, чтобы убить. Их кривые сабли входят в бок и вспарывают брюхо. И все твои кишки вываливаются на траву, а ты лежишь и смотришь, как их топчут кони.

Она говорила не для того, чтобы напугать. Она рисовала картины, которые сама видела. Ее глаза на мгновение затуманились дымкой воспоминаний – пыль степная, ржание сотен коней, свист стрел и предсмертные крики друзей.

Ратибор выпрямился, злость смешивалась с болью. Он атаковал сам. Это был яростный, прямой удар, в который он вложил всю свою юношескую силу. Удар, способный переломить кость или проломить череп.

Велеслава не стала его блокировать. Она сделала короткое, едва уловимое движение в сторону. Тяжелая палица Ратибора со свистом пронеслась в сантиметре от ее головы, увлекая его вперед по инерции. И в этот момент, когда он был максимально открыт и неустойчив, она нанесла короткий, тычковый удар торцом своей палицы ему в солнечное сплетение.

Воздух вылетел из легких Ратибора с хриплым стоном. В глазах потемнело, ноги подкосились. Он рухнул на колени, хватая ртом воздух, который не шел в горло.

Велеслава стояла над ним, тяжело дыша. На ее лице не было ни жалости, ни материнской нежности. Был лишь холодный огонь учителя.

– Сила – это ничто. Ярость – это ничто. Все это – дерьмо, если у тебя нет головы, – произнесла она жестко. – Твой первый любимый… Рогволод. Он был как ты. Сильный, как медведь. Храбрый, как волк. И такой же тупой.

Она опустила свою палицу.

– Мы стояли в щитовом строю у стен Переяславца. Греки лезли, как саранча. Их копья были длиннее наших. Рогволод рванулся из строя, как бешеный пес, чтобы достать одного знатного ублюдка в позолоченном шлеме. Он проломил ему череп своим топором... а через мгновение три копья пробили его насквозь. Одно вошло в горло. Он захлебнулся собственной кровью, глядя на меня. Он хотел что-то сказать, но из его рта только пузырилась алая пена.

Ратибор наконец смог вдохнуть. Он поднял голову и посмотрел на мать. В ее глазах стояла та древняя, неутихающая боль. Он не был сыном Рогволода. Он был сыном Радима, кожевника. Но дух Рогволода, его первого мужчины, с которым она делила походную койку и смертельный бой, жил в ее уроках.

– Он умер за свою глупость, – закончила Велеслава, ее голос стал глуше. – А я выжила, потому что не полезла за ним. Я осталась в строю. Я видела, как его тело топчут, как с него срывают доспехи, а я ничего не могла сделать. Понимаешь? Бой – это не потеха на празднике. Это грязная, кровавая работа. Здесь не выигрывают, здесь просто выживают. А для этого нужно быть хитрее, подлее и быстрее врага. А не сильнее.

Она протянула ему руку. Ратибор, все еще тяжело дыша, ухватился за нее. Ее хватка была железной. Она рывком подняла его на ноги.

– Еще раз, – скомандовала она, и в ее голосе не было и намека на усталость. – И если я снова увижу, что ты прешь вперед, как бык на бойне, я тебе эту палицу так в задницу засуну, что ты ею дышать будешь. А теперь – дерись!

И они снова сошлись. Но на этот раз в движениях Ратибора было меньше слепой ярости. В них начала появляться мысль. Он начал двигаться, уклоняться, искать бреши. Боль под ребрами и в груди была жестоким, но лучшим учителем. А над ними, в сгущающихся сумерках, молчаливо висел дух ее прошлого, пропитанный запахом степной полыни и пролитой крови.

Слушая долго слова Первострофы, они наконец стали постигать её мудрость и жили в согласии и гармонии, учась обмениваться своими мыслями. Но долго летали они в бесцельности без возможности разглядеть всю полноту мудрости его и применить её.

Грустно стало Безымянному и объявил он им своё новое творение, раскрывая знания всё более и более удивительные. И новые строки под блеск их крыльев зазвучали по миру. Когда Первые оглянулись, явился их взору свет. Пред ними открылись небо и земля.

Так закончилось Время Великой Тишины. И тогда зазвучали Первые — не эхом ДеАме, но своими голосами. Два дракона, два брата: Де и Аме. Их строки ложились в мир, как дыхание: один даровал Солнце, другой Луну. Один писал сиянием и высотой, другой — глубиной и порядком. Но в этой красоте не было согласия. Солнце гасило Луну, Луна размывала Солнце. Цвет сменял цвет, но Ритм не сходился.

Голос Де был подобен раскату грома, рождающего горы: «Я дам форму! Я вознесу пики к небу!» Он простирал руку, и рождалась материя, клубящаяся и пламенная.

Шёпот Аме был тише шелеста звёздной пыли: «Всё должно обрести ритм и течение. Бездне нужны границы, а энергии — русло.» Его дыхание превращало огненный вихрь в мерный танец планет.

И обратились они тогда к Первострофе, и ответ был дан: пусть будет и Солнце, и Луна, пусть они сменяют друг друга и поддерживают строку, а не рвут её. Так появилась первая неизменная гармония — чередование. Но сама гармония требовала хранителя.

И был создан Агне. Третий из Первых. Его дар — стирать черновики и вписывать новые строки, когда братья спорили.

Его смех был скрипом разрываемой ткани мира: «Порядок? Ритм? Это скучно! Дайте мне чернила, я внесу поправки! Я сделаю её интереснее!» Его пальцы, подобные теням, касались творений братьев, оставляя на них первые трещины. Он доводил их строфы до совершенства и скреплял переходы. Долго так жила Песнь. Солнце вставало и уступало Лунe, Луна умирала в лучах рассвета, и так рождались дни и ночи.

Но чем дальше творили Первые, тем меньше они понимали друг друга. Слово Де не сочеталось со словом Аме. Слово Аме спорило со словом Де. И чем чаще они звали Агне, тем больше росло его желание творить самому. И однажды он решил: «Раз братья не согласны, пусть моё слово станет выше их обоих».

Так закончилось время согласия. Так впервые появилось разногласие в Ритме

И тогда из самого Ритма, не как приказ, а как необходимость, родился Голос, обращённый к Агне:

«— Твоё слово будет последним, Агне. Не первым. Ты — не созидатель, ты — редактор. Твоя сила — в умении отсекать лишнее, а не творить из ничего. Прими это.»

Но Агне уже не слушал. Он был пьян от собственного могущества. «Я буду править черновиками мироздания! Я буду тем, кто решает, что останется, а что станет прахом!»

Так появился Хаос. Так закончилось время их бесконечного согласия и гармонии.

Чем дальше тянулись Строки, тем явственнее становилось: в них стало не хватать единения. Слова Первых — сильные, ясные — перестали слышать друг друга. Их созвучие ломалось, и даже Агне, дарованный, чтобы править черновики, не мог удержать Строфу в цельности.

И тогда Безымянный ввёл последнюю Строку своего творения. Не Строку власти и не строку закона — но Строку, равную Первым. Её дыхание не возвышалось над ними, но звучало красивее и чище. Она была ближе миру, потому что понимала его сердце, а не только его форму.

Так зародилась любовь.

Но вместе с любовью зародилась и вражда. Первые называли её по-разному. Для одних она была светом, для других — слабостью. Одни видели в ней начало, другие — опасность. Их спор о ней стал первым расколом между ними.

А строка Первострофы была неизменной. В ней не было колебаний: она сияла яснее, чем любое из слов Первых. Она была глазу Безымянному приятнее их строф, потому что переняла его мудрость без искажений.

Так явилась Илисида.

Так в Первострофе возникло Сердце Мира.

И с её дыханием начался Мир Первых.

Златокрыл Де, чьё слово гнуло камни и поднимало ветры; Сапфирный Аме, певец Высот, в чьём голосе мерцала бесконечность звёзд и шторма морей; Серебряная Илисида, мать Равновесия, чьи глаза были источниками рек и утробами живого; и Агне, фиолетовый, в ком звенел разлад — ткач хаоса, разрушитель ритма, тот, кто услышал диссонанс и возжелал его сделать правдой.

Там, где тянулась протяжная нота, рождались реки, где гремел аккорд — поднимались горы, где трепетал шёпот — прорастали леса. И каждый звук был первым словом, и каждое слово — началом жизни.

Де и Аме сплели Песнь Сотворения, и мир звучал в их едином дыхании. Но Агне вмешался: фиалковыми чернилами он коснулся рифмы, и строфа сорвалась. Звук дрогнул, небо треснуло, и Первый Разлом прошёл прямо по сердцу Аме. Его кровь растеклась чернилами, его тело стало Песнью Падения, а имя обратилось в новое — Амакрин, Ужас Миров. Там, где он ступал, рушились гармонии, там, где он смотрел, слова теряли голос.

И тогда Илисида запечатала Перевёрнутый Мир, чтобы Скверна не прорвалась дальше. Де замолчал, его скрипка раскололась молнией, и лишь звенящий лёд Хребта Мира сохранил отголосок древнего дыхания.

Так говорит Песнь.

Но Песнь — только начало. Мир давно перестал звучать правильно.
Я ходил по его трещинам, прикладывал ухо к камню и слушал, как срываются ноты. И знаю: правда куда страшнее легенды. Слова теряют Ритм, когда слышишь их слишком близко. Может быть, всё это — лишь мираж, и Первые были не созидателями, а палачами, что оставили нам не мир, а руины звука. Я записываю их имена не для вас, а, чтобы самому не забыть, кто из них когда-то пел, а кто — лишь разрушал.

Меня зовут Ловец Миражей, Переменчивый Хвост. Я собирал осколки преданий на рынках Элериммара и под гулом верфей, у костров дварфов Фанрокдуна и в тишине Двора Клятв, в руинах Айну’Мара и под инейным небом Минас-Хелиг. И потому скажу так: я не пишу Истину; я записываю эхо. Но иногда эхо говорит громче правды.

Я спою главные Строки сотворения и легенд Элегии — те, что удалось поймать за мою жизнь. Не как летописец, а как тот, кто шёл следом за песней, пока она не оборвалась.