После минутного молчания второй штурман, литовец, злой на язык, вкрадчиво спросил:

-И сколько ж вы в очереди стояли?

-Двадцать лет…- почему-то с какой-то затаённой гордостью ответил капитан.

Второй штурман, криво ухмыльнувшись, рубанул сплеча:

-Двадцать лет! Двадцать, блять, лет ты с женой и двумя детьми ютился в однокомнатной коммуналке с туалетом в конце коридора и общей кухней. И теперь «спасибо, блять» за бесплатную квартиру! Твой коллега, капитан такого же корыта, где-нибудь в Германии или там в Швеции в твоём возрасте живёт в загородном особняке, машина у него новейшей марки да ещё и своя яхта небось в додачу.

Мы уже дёргали второго за рукав, дескать, уймись, дурак, а то допиздишься. Фомич пошёл красными пятнами, и, не зная, что возразить, распорядился готовить судно к отходу.

(…У нас в базе очередь на кооперативную квартиру была лет восемь самое малое, а бесплатная от государства – два десятка минимум.)

И вот теперь, читая исходный пост, думаю: «Может, действительно это была такая гениальная задумка советской власти – поставить моряков в скотские условия, чтобы они рвались в море? Как там у Бодлера?

"В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,
Не вынеся тягот, под скрежет якорей,
Мы всходим на корабль – и происходит встреча
Безмерности мечты с предельностью морей."

«Не вынеся тягот!» В самом деле, отработав положенные три года после окончания училища, получаешь ты квартиру и говоришь: «Пошли вы нахуй со своими морями, полугодовыми рейсами, рыбой этой клятой и всей грёбаной романтикой. Хватит, наелся!» И уходишь работать водителем автобуса.

А ежели ты стоишь в очереди лет десять, то за это время вроде как уже и привык, втянулся, и вообще не представляешь, как жить на берегу. Тем более в тесной коммуналке с вечно недовольной женой, детьми-балбесами и пьяницами-соседями… А в море свобода от всего этого.

Плюс квартира с каждым годом всё ближе.

Да и карьера - ты уже не штурманишка четвёртый, а старпом или даже капитан. Или старший механик, а не третий.

И стаж льготный поднабрался, есть шанс в 55 на пенсию уйти.

Многих знаю, уволившихся после обретения собственного жилья и вернувшихся через короткое время. Мне самому до-о-олго снилось, что в море ухожу, уже после того, как меня национально-озабоченные придурки вынудили уехать из Литвы.

Так что, пожалуй, соглашусь в какой-то мере с автором исходного поста.

На флоте слово «дикий» никогда не было ругательством. В системе координат, где нормальным считается по полгода не видеть солнца, дышать регенерацией и спать в обнимку с торпедой, понятие нормы вообще сильно размыто. Поэтому статус «дикой дивизии» нельзя было получить приказом сверху. Это звание не гравировали на кубках и не писали в наградных листах. Оно присваивалось снизу, народным голосованием, и носилось с той высшей формой мазохистской гордости, с какой каторжане хвастаются весом своих кандалов.

Каждый флот кроил свою «дикую» реальность по собственным лекалам, исходя из климата, удаленности от московского начальства и степени местного полководческого идиотизма.

Если на Северном флоте безумие носило характер институциональный, то там оно делилось на два четких сорта: карательное и творческое. Но чтобы понять природу этой дикости, нужно взглянуть на флотскую «столицу».

У Северного флота была своя парадная витрина — Западная Лица. Неофициальная столица атомного подводного флота. Туда шли самые новые лодки, титановые корпуса и гордость советской инженерии. Казалось бы, предел мечтаний любого офицера. Но каждый старый подводник знает железный закон: чем новее матчасть и престижнее база, тем гуще, душнее и невыносимее там концентрация проверяющих, адмиралов, политработников и штабных карьеристов. В «столице» боевая подготовка неизбежно мутировала в бесконечный цирк с покраской асфальта, выравниванием сугробов и написанием тонн макулатуры. Командир корабля там больше воевал с комиссиями за правильность заполнения журналов, чем с вероятным противником.

И вот тут возникает главный флотский парадокс. Эталоном карательной дикости считалась Гремиха — Остров Летающих Собак, царство штормов и скал, куда не вели дороги. Это был флотский ГУЛАГ, куда ссылали доживать свой век старые проекты лодок и куда отправляли в ссылку неугодных. Дикость там заключалась в математически выверенной, безжалостной конвейерной системе работы на износ. Это когда экипаж возвращается с тяжелейшей боевой службы, швартуется к обледенелому громыхающему железу плавпирса, а на берегу его уже ждет приказ: завтра пересаживаетесь на другой, полумертвый крейсер, у которого свой экипаж слег в госпиталь, и идете обратно под лед. Быт там напоминал первобытно-общинный строй с элементами ядерной физики.

Но знаете, в чем фокус? Находились кадровые подводники, которые добровольно, находясь в здравом уме, отказывались возвращаться из этой проклятой богом полярной ссылки обратно в сытую столичную Лицу.

Потому что Гремиха была честнее.

Чудовищная, несовместимая с жизнью суровость Севера убивала на корню всю штабную показуху. Там у начальства просто физически не оставалось времени и сил требовать идеального кантика на кроватях. Там нужно было банально выживать — удерживать корабли у ржавых пирсов во время урагана, не дать замерзнуть котельным и вернуть людей из подо льдов. Экстремальная среда отшелушивала бюрократический мусор. В дикости Гремихи отношения становились кристально прозрачными: там не выживали мастера бумажных отчетов, там ценились только те, кто умел чинить железо голыми руками и не сдавал своих.

Творческое же безумие цвело по соседству, в 19-й «бешеной» дивизии в Гаджиево. Там дикость была аристократической, гусарской. Это была дивизия стратегических ракетоносцев, элита из элит, люди, державшие палец на кнопке Армагеддона. Их командиры знали, что в случае настоящей войны они живут ровно столько, сколько летит ответная американская ракета — минут двадцать-тридцать. Это знание абсолютной обреченности рождало совершенно особый стиль поведения, при котором открутить стулья с палубы, чтобы экипаж рулил атомоходом стоя, или послать матом берегового дежурного считалось не нарушением дисциплины, а широтой командирской души. В «бешеной» дивизии начальство могло позволить себе быть самодурами, потому что оно было готово умереть вместе со своими матросами в первые же минуты Третьей мировой.

Но если Северный флот был царством сурового, зарегламентированного уставного абсурда, то Дальний Восток — Тихоокеанский флот — жил в измерении чистого, первобытного фронтира.

Когда подводник-североморец начинал жаловаться на жизнь, тихоокеанец смотрел на него взглядом взрослого питбуля, слушающего скулеж комнатного пуделя. На ТОФе дикими были не только дивизии. Там диким было вообще всё.

Камчатка. Рыбачий, Вилючинск. Или базы в Приморье вроде Павловска. Это был край света, за которым начиналась черная океанская бездна. Расстояние от Москвы до этих баз измерялось не тысячами километров и не часовыми поясами. Оно измерялось неделями непроходимой бюрократии и логистического коллапса.

Если на Севере командир еще как-то оглядывался на Главный штаб ВМФ, то на Тихом океане местный адмирал был Богом, Царем, прокурором и верховным жрецом. Это был чистый военно-морской феодализм. Дикость тихоокеанских дивизий продиктовывалась самой природой и изоляцией. Там тайфуны такой силы, что они играючи отрывали атомные крейсера от плавпирсов вместе со швартовыми тумбами, как гнилые нитки. Снега выпадало столько, что пятиэтажные казармы заметало по самую крышу, и матросы рыли тоннели от подъезда к штабу. Медведи, бродящие по сопкам вокруг хранилищ с ядерными боеприпасами, воспринимались как часть естественного пейзажа.

Тихоокеанская дикость — это когда лодка, отдав швартовы, буквально через несколько часов падает в немыслимые глубины Курило-Камчатского желоба, где её уже пасут американские многоцелевые субмарины. Там не было времени на раскачку. Там шла постоянная, жесткая контактная игра в кошки-мышки на грани фола, со столкновениями, скрежетом металла и нервами, натянутыми как гитарные струны.

Но самое страшное скрывалось в снабжении. Туда всё завозилось морем. Экипажи месяцами жрали проклятую консервированную морскую капусту, от которой лица приобретали устойчивый зеленоватый оттенок. Технику ремонтировали с помощью такой-то матери, синей изоленты и гениальной инженерной контрабанды.

И этот унизительный, скотский, тотальный дефицит не щадил никого. Он бил по всем, от трюмного машиниста до сияющих вершин флотского Олимпа. Самый страшный сюрреализм той эпохи крылся именно в этом столкновении колоссальной ядерной мощи и нищего советского быта. Апофеозом стала трагедия восемьдесят первого года, аналогов которой мировая военная история просто не знает.

В феврале, после блестящих командно-штабных учений в Ленинграде, в транспортный самолет Ту-104 садились боги Дальнего Востока: командующий Тихоокеанским флотом, командиры эскадр, шестнадцать адмиралов и генералов. Абсолютный, концентрированный мозг армады. Но эти повелители мегатонн, вырвавшись из своего отрезанного от цивилизации края, занялись тем же, чем любой советский командировочный: они пошли по магазинам. Потому что во Владивостоке или на Камчатке купить нормальный гарнитур, цветной телевизор или ящик апельсинов детям было невозможно в принципе.

Самолет превратился в летающий товарный вагон. Тяжеленные многотонные рулоны дефицитной типографской бумаги, коробки, мебель — всё это грузилось в салон без оглядки на центровку. Кто из молоденьких авиатехников посмел бы указывать адмиралам, как крепить их груз? Субординация парализовала инстинкт самосохранения. На взлете эти плохо закрепленные рулоны покатились в хвост. Самолет задрал нос, потерял скорость, свалился на крыло и рухнул в море огня.

За несколько секунд Тихоокеанский флот был обезглавлен. Аналитики НАТО сходили с ума, пытаясь вычислить гениальную, немыслимую диверсию, которая одним махом уничтожила весь руководящий состав русского флота. А диверсии не было. Были казенная бумага и цветные телевизоры. Империя ковала из этих людей сталь, учила их не бояться смерти в океанских глубинах, но заставила погибнуть в нелепом огне у конца взлетной полосы, сделав заложниками погони за румынским шкафом и связкой мандаринов.

И среди всего этого великолепия атомной эпохи никогда не стоит забывать про дизелистов. Про ту самую 4-ю эскадру в Полярном на Севере или их собратьев на ТОФе. У них не было ядерных реакторов, кондиционеров и установок регенерации с химическим поглотителем. Их дикость была физиологической. Это когда автономка превращается в пытку вонью и теснотой. Когда пресная вода ценится дороже спирта, и умываться приходится из крошечной плошки. Когда после нескольких недель под водой без всплытия матросы покрываются фурункулами от грязи и недостатка кислорода, а одежда стоит колом от соли и пота. Для любого атомщика дизельная лодка казалась средневековой камерой пыток, но дизелисты носили свое проклятие с мрачным превосходством людей, постигших истинное дно флотской жизни.

Зачем государство создавало эти гигантские резервации абсурда на краях империи? Зачем загоняло людей в условия, несовместимые с нормальной психикой?

Ответ прост и циничен: ядерный паритет невозможно было удержать силами сытых, выспавшихся и уравновешенных людей с нормированным рабочим графиком. Чтобы система глобального уничтожения работала без сбоев, требовались фанатики. Требовались люди, которым уже нечего терять, потому что их береговой быт зачастую был страшнее океанской глубины.

«Дикие дивизии» были тем самым механизмом, который перемалывал обычного советского человека с его желанием уюта, и выплевывал на выходе идеальный биологический придаток к торпедному аппарату и ракетной шахте. Человека, который на вопрос о смысле жизни мог только криво усмехнуться, достать фляжку с неучтенным спиртом и пойти на свой железный плавпирс — туда, где нет проверяющих с политруками, где с океана дует ледяной ветер, и где честный, пронизывающий холод «ссылки» греет душу подводника гораздо сильнее, чем фальшивое, удушливое тепло «столицы».