Серия «Повесть как я попал в реанимацию»

Затем был лифт, еще один коридор, новая палата, и меня вновь перекладывали на койку. На этот раз мной занимались две медсестры: одна, видимо, из реанимации, передавала меня в руки коллеги из общей палаты, вводя ее в курс дела. Новая медсестра, от которой веяло суровостью и усталостью, молча без улыбки подключила капельницы. Закончив, они обе удалились, закрыв за собой дверь. В гулкой тишине я слышал, как их шаги растворяются в длинном коридоре.

Впервые за несколько дней я остался один. Практически всегда рядом со мной дежурила сестра, разделяемая от меня лишь тряпичной ширмой, и я мог позвать ее в любой момент. Теперь же, услышав удаляющиеся шаги, на меня нахлынуло беспокойство. Мелкая дрожь пробрала моё тело, я вновь почувствовал как на меня нахлынула слабость, моё волнение начало расти, почти превращаясь в панический ужас. Я испугался, что кровотечение может снова открыться, и начал звать медсестру.

За дверью слышались голоса и шаги проходящих людей, но мои крики, казалось, тонули в их повседневном шуме. Спустя несколько минут, дверь приотворилась, и в палату заглянула санитарка. Укоризненно глядя на меня, она спросила, что случилось, на что я, дрожащим голосом, ответил, что мне плохо, и попросил позвать медсестру. Она с недовольством сообщила, что едва успевает справляться с двадцатью пациентами, перед тем как всё же пообещать её позвать .

Через томительное ожидание в десять минут, ко мне всё же заглянула медсестра с суровым выражением лица, строго поинтересовавшись, что со мной случилось. Внимательно выслушав мои жалобы, она измерила моё давление и сообщила, что всё в порядке. Однако я чувствовал себя по-настоящему плохо: меня трясло, и волнение не давало мне покоя. Она объяснила, что это психосоматика, что тело реагирует на стресс, вызванный переездом и сменой обстановки, и что мне нужно просто успокоиться. После этих слов она вновь оставила меня одного.

Пытаясь привести свои нервы в порядок, я остался лежать в огромной пустой палате. Где-то в коридоре доносились стоны той самой бабки, что лежала раньше в нашей палате; видимо, её перевезли вместе со мной в общее отделение. Меня окружала обшарпанная комната с двумя специальными койками на колёсиках, снабжёнными регулирующимся верхом и ручками для опоры. Моя койка была лишена одной ручки, и вместо неё над головой торчала изогнутая палка.

Серые стены когда-то были окрашены в светлый, бежевый цвет; сейчас краска облупилась, и по поверхности стен бегали трещины, напоминая сетку паутины. В углу уныло стояла небольшая раковина, а пол был покрыт почерневшим линолеумом. У моей кровати одиноко чернела тумбочка. Осмотрев её, я заметил на одной из стенок выцарапанную дату — «1987 год». В палате больше ничего не привлекало внимание, ничто не радовало глаз; эта комната скорее напоминала камеру заключённого.

Через некоторое время в палате появилась улыбчивая санитарка, которая принесла пакет с моими вещами и положила его в тумбочку. В отличие от суровой медсестры, она выразила свою радость за моё выздоровление и призналась, что переживала за меня. Санитарка спросила, нужно ли мне что-нибудь. Я внезапно вспомнил, что мне нужно сделать несколько звонков: на работе до сих пор не знали о моей внезапной госпитализации, а моя машина оставалась брошенной где-то в городе; кроме того, у меня были ключи от дома, где жила наша команда, и видимо, ребятам пришлось взламывать замок, чтобы попасть внутрь.

Все эти мысли, медленно, понемногу начали заполнять мою пустую голову, впервые за долгие дни пробуждая в ней хоть какую-то живость. Я осознал, что у меня сейчас нет ни сил, ни энергии, чтобы разбираться со всеми этими размышлениями. Тем не менее, я попросил санитарку достать мой телефон и найти для него зарядное устройство. После этой просьбы она ушла.

Через какое-то время, в палату зашел старик лет семидесяти, в подгузнике и халате, медленно, покачиваясь, направился к соседней койке. Он совершенно не обращал на меня внимания, тяжело стонал и с глубокими вздохами улегся на свою постель. Покряхтев на своем месте несколько минут, он наконец успокоился. Наступила тишина, которая вскоре была прервана ужасным запахом. Теперь я понял, что мне придется нюхать не только свои запахи. Старик, лежащий неподалеку, активно портил воздух. Я тоже внес свою лепту и быстро взял верх в этом безмолвном соревновании. Кислородную маску у меня уже отобрали, поэтому оставалось надеяться только на то, что вскоре я привыкну к этому отвратительному аромату.

Прошли еще несколько мучительных часов. Сон не приходил ко мне, мои глаза были широко раскрыты. Вдруг я услышал в коридоре объявление санитарки о наступлении времени обеда. Минут через десять в палату вошла женщина с тележкой, на которой стояли подносы с едой. Один поднос она оставила на тумбочке возле старика, второй — у моей койки. Я вопросительно посмотрел на нее , сил подняться у меня не было. Она сказала, что покормит меня. В тарелке была жидкая овсянка. С трудом приподняв мою голову, кухарка начала с ложечки кормить меня. Но из-за трубки, вставленной в мое горло через нос, я начал давиться и кашлять. Сделав пару безуспешных попыток, она оставила меня в покое, забрав с собой поднос.

Я лежал измученный на подушке. Каждое напряжение доставляло невыносимую боль, эта проклятая трубка в горле причиняла невероятный дискомфорт и жутко меня раздражала. Старик за соседней койкой тем временем спокойно уплетал свою кашу, запивая ее чаем. Минуты тянулись всё так же медленно и мучительно . Заполнить их было абсолютно нечем. Я мог лишь чувствовать все что происходит вокруг, свою боль и звуки вокруг. Даже на размышления не было сил.

Глава седьмая Четвёртый день после операции.

За время пребывания я, наконец, начал разбираться в разнообразном и персонале больницы их четкой иерархии. На нижней ступени находятся санитарки, стражи чистоты и порядка,они моют полы, меняют утки в палате и прочие бытовые поручения.

Затем идут медсёстры. Они проводят множества процедур, меняют капельницы, измеряют давление и заботятся обо всех прочих процедурах. Их вечно не хватает и у них практически нет свободного времени. Вслед за ними по важности идут хирурги, каждый из которых несёт ответственность за лечение своих пациентов. Они наблюдают за лечением и корректируют его при необходимости.

А выше всех в этой цепочке стоит старший хирург, возглавляющий отделение и обладающий внушительным авторитетом. В итоге, в течении дня в отделении находятся 4-5 работников, в зависимости от присутствия заведующего.

И да, есть ещё отдельная категория — интерны, с ними я познакомился немного позже.

Утро в больнице начинается рано, примерно в 6 утра, когда приходит медсестра, и мой день начинается с традиционного, но все же болезненного укола. Сегодня боль от укола в левое бедро оказалась гораздо менее острой, чем в правое, и это разительная разница заставило меня мысленно выругаться за то, что ранее я всегда подставлял другой бок.

Приняв очередную капельницу и градусник, я продолжал лежать, в ожидания следующего события. Около 7 утра происходит смена санитарок: две взрослые женщины заглядывают в палату, одна сдаёт смену, другая принимает. Если они в хорошем настроении, то можно услышать живые и забавные комментарии. Еще через час в палату входят два хирурга для обхода. Они задают свои стандартные вопросы: «Всё ли в порядке?» и «Есть ли жалобы?». Я, как всегда, отвечаю, что у меня всё хорошо, и никаких жалоб нет. Дед на соседней койке, напротив, начинает эмоционально рассказывать про исчезнувшие штаны и колбасу, которую он так ценит. Врачам приходится внимательно слушать его, но их кивки говорят о том, что они уже привыкли к этим историям.

Дед, действительно, забавный персонаж с удивительной историей. Весенним вечером, получив зарплату, он решил отметить это событие. Купив бутылку водки, он направлялся домой, но встретил на остановке двух приятных мужичков, которых решил угостить. С собой у него был рюкзак с документами, очки, палкой колбасы и нож. Посидев и культурно выпив, он собирался домой, но непредвиденные обстоятельства привели к тому, что его нашли где-то в кустах с переломами рёбер. Отсидев ночь в участке, его отправили в больницу, где он остался без вещей и документов.

В каждой встрече с персоналом он с возмущением просит вернуть ему очки и деньги, у кухарок колбасу, а у санитарок нож. Естественно, никто не решает всерьёз его просьбы и просто кивают, уходя. Сегодняшний его возмущённый рассказ тоже не привел к результату.

После обхода наступает время завтрака. Кухарка с тележкой привозит на тумбочку каждому тарелку безвкусной каши и чашку чая. Но этим утром произошло значительное улучшение в моей жизни: из горла наконец извлекли трубку, благодаря чему моя жизнь стала на порядок лучше. Я поставил себе цель приподняться на локти и самостоятельно съесть завтрак. Пусть каша и не вызывают аппетита, я понимал, что еда мне необходима, поэтому неуверенными движениями соскрёб всё с тарелки. Хотелось пить, но, подняв стакан с чаем, я не смог его удержать, и он выпал у меня из руки, разлив содержимое на пол. Я бессильно выругался.

Вернувшись на подушки, я продолжал развлекаться всеми доступными способами, пока в конце концов не устал и снова не принял горизонтальное положение.

После завтрака в палату заглянула целая процессия, во главе которой был коренастый мужчина лет шестидесяти в толстых очках. Рядом с ним стояла медсестра с блокнотом, а позади — две молодые девушки в халатах это и были интерны. Он сел на край моей кровати и сообщил, что именно он оперировал меня, и спросил о самочувствии. Я еле нашел слова, осознавая, что этот человек спас мою жизнь. Оказалось, что в моем кишечнике была опухоль, которая начала кровоточить, и они с трудом её нашли. Операция была долгой и сложной, я потерял много крови, и врач боялся, что меня потеряют во время операции. Опухоль отправили на анализ, и через две недели станет понятно, раковая она или доброкачественная. Врач успокоил меня, уверяя, что по его мнению опухоль доброкачественная, но точные результаты даст только анализ.

Сняв бинты с живота, я впервые увидел свой шов, который выглядел ужасающе: начавшись от солнечного сплетения, шов тянулся до паха, кожа была натянута и собрана складками, покрытыми зелёнкой. Слова вырвались из меня самопроизвольно, и они были матерными. Врач успокоил, что со временем кожа разгладится, и шов будет выглядеть не так страшно. Перебинтовав меня, он покинул палату вместе с процессией интернов.

В последующие дни ничего не изменилось: те же болючие уколы утром, неприятный запах, облезлые стены. На пятый день я поставил себе цель — сесть на кровати. Не имея ручки над головой, пришлось воспользоваться торчащей железкой и, опираясь на неё, смог принять вертикальное положение. Это было маленькое, но значительное достижение для меня.

Сидя на кровати, я размышлял о своём положении. Приехав в Крым на заработки и освоение новой профессии, я оказался в больнице с неясными перспективами. Что делать после выписки? Едва ли я смогу вернуться к работе, придётся ехать обратно в Сочи, но в таком состоянии самостоятельно водить машину опасно. Нужен был водитель, а найти его среди мало знакомых людей в Крыму было непросто. В таких ситуациях обычно обращаются к родственникам, но мне не хотелось беспокоить мать. Начав перебирать возможных помощников, я написал своему другу детства и обрисовал ситуацию. Он готов был помочь материально, но не мог отвезти меня из-за малого опыта в вождения, так как всё таки дорого предстояла длинная. Написал второму другу и также обрисовал ситуацию. Через полдня я получил ответ: "Ок, пиши, если что, приеду."

Меня одолевали какие-то смутные чувства. С одной стороны, я был рад, что нашел решение проблемы. С другой стороны, я не почувствовал никакой моральной поддержки с его стороны. Он даже не спросил меня о моё самочувствии. Это было довольно скверное чувство, так как, пожалуй, никогда в жизни я не нуждался так сильно в этом, как в тот момент. В итоге у меня было ощущение, что я заказал себе такси, а не обратился за помощью к старому другу.

Я сидел и размышлял, почему так: вроде бы человек соглашается помочь, а у меня внутри ощущение, словно меня предали. Где же тут логика? Это унесло меня в дебри размышлений о взаимоотношениях, чувствах, духовности и эмпатии. Тогда мне казалось, что в итоге я нашёл ответ на свой вопрос, но сейчас, вспоминая эту ситуацию, вновь не могу себе это объяснить. Мы просто не понимаем друг друга — вот и всё. Ведь все наши мысли постоянно заняты своей персоной. Для понимания же чужой боли нужно либо самому пройти через неё, либо быть в состоянии переключить своё внимание на изучение другого человека, понять его мысли, страхи, планы. Ведь событие, которое один может прочесть в одной строчке сообщения, для другого является сложным, многоуровневым хитросплетением со своими взаимосвязями, причинами и следствиями. Но разве мы пытаемся разобраться в сложности других людей? Я ещё долго размышлял на эту тему, лёжа в своей койке.
На следующий день я поставил себе цель — встать с кровати.

Продолжение в следующем посте

За окном царила мрачная ночь. Где-то недалеко раздавались стоны какой-то старушки. Я её не видел, так как нас разделяли занавески, но её вскрики и стоны были прекрасно слышны. В какой-то момент она позвала санитарку, и по распространившемуся зловонному запаху и звукам стало очевидно, зачем.

Посредине ночи я услышал торопливый топот в коридоре, звуки распахнутой двери, и в палату завезли еще одну каталку, на которой лежал пожилой мужчина, видимо, без сознания. Его разместили на соседней койке и проделали те же манипуляции: поставили катетер, подключили капельницу, нацепили датчики. После этого все удалились.

Я наконец-то провалился в долгожданный, безмятежный сон. Когда открыл глаза, за окном уже светало. Я чувствовал острую необходимость сходить в туалет. В член был вставлен катетер, и, борясь с рефлексами, я попытался расслабиться и облегчиться. Это было невыносимо больно, но желание было столь сильным, что приходилось делать это через боль, и процесс проходил мучительно и с трудом. Я попытался оценить своё самочувствие. Меня преследовала жуткая слабость, и я не был в состоянии шевелиться. В какой-то момент мне вновь начало казаться, что я вот-вот потеряю сознание. Мне стало страшно.

Начал звать медсестру, которая дежурила рядом. Я пожаловался, что чувствую себя плохо. Она, проверив показания многочисленных датчиков, быстро куда-то ушла и вскоре вернулась с мужчиной врачом. Он начал выкрикивать многочисленные распоряжения, и мне снова начали делать бесконечные уколы. Сквозь полузакрытые глаза я слышал его громкие команды: "Готовьте операционную!", "Кто сегодня дежурит?", "Звоните Яковлеву!". Вскоре возле меня склонились уже трое врачей. Меня осторожно подхватили и переволокли на холодную каталку, опять куда-то повезли. Вновь коридоры, вновь мелькающие слепящие лампы. Мне было ужасно холодно, и тело вновь начало трястись.

Улица , коридор, лифт, топот ног, выкрики. Одна из медсестёр резко сорвала с меня теплое покрывало и начала брить мне пах. Меня ввезли в очередную стерильно белую палату, очевидно, операционную. Снова перекладывают на жесткий стол, над которым сверкала ослепительно яркая лампа. На лицо осторожно опускают кислородную маску, и я делаю слабый вдох.

Темнота.

Из всеобъемлющей, всепоглощающей темноты меня вдруг вырывает чей-то голос. Моё слабое сознание, словно утопленник, с трудом пытается зацепиться за этот звук, но схватывает лишь обрывки, не имеющие никакого смысла.
Я не знаю, кто я, где я. Вокруг меня только бескрайняя тьма. Сознание метается в панике ища выхода из этой темноты в которой ничего нет. Чего-то не хватает.
Я не могу сделать вдох. Моё сознание охватывает ужас.

Я даже не могу попытаться вдохнуть, ведь у меня нет тела, нет лёгких, я – просто ощущение. Только тьма и всепоглощающий, ледяной страх. Я не могу говорить, не могу кричать, не могу шевелиться. Всё, что я ощущаю, это то, что я задыхаюсь, и ничего не могу с этим поделать. Мне страшно, но это не просто страх – это первобытный, животный ужас, в котором нет ничего человеческого.
Вопящая истерика охватывает моё сознание, и оно начинает беззвучно кричать в этой темноте.
В этот момент я не человек, а зверь, рвущийся сделать глоток воздуха в окружающей темноте, но не может. Бесконтрольный ужас проникает в каждую пору моего сознания, усиливаясь в сотни раз, пока моя нервная система не выдерживает, и я вновь проваливаюсь в небытие.

Это было моё первое пробуждение на аппарате искусственной вентиляции лёгких.

Глава четвёртая -первый день после операции

Я медленно открываю глаза, и меня вновь встречают уже знакомые стены палаты реанимации. Ах, я дышу! Ужас, пережитый с прошлого пробуждения, еще жив во мне. Надежда, что все это был всего лишь кошмарный сон, не оправдалась. Это дикая реальность, в которую мне сложно поверить. Я по-прежнему окутан множеством датчиков и шлангов. Теперь мои руки и ноги привязанный к койке. Я лежу, лишенный силы даже пошевелиться, не понимая, что со мной произошло и что меня ждет впереди.

— О, очнулся, милок, — услышал я голос медсестры, дежурившей в палате. Ей было больше сорока, и в её внешности было что-то от цыганки. Она подошла ко мне, проверяя показания приборов.

— Да, потрепал ты нам нервы, весь день с тобой носились по больнице, — добавила она, с ноткой облегчения в голосе. Я пытаюсь улыбнуться, не знаю, получилось ли у меня это.

— Что случилось? — с трудом спрашиваю я голосом, едва слышным и вкрадчивым, который я сам не узнаю.

— У тебя была опухоль, открылось внутреннее кровотечение, ты потерял очень много крови. Тебя оперировали сразу два хирурга, пришлось вызывать нашего главного. Операция была крайне сложной, пришлось использовать вентиляцию лёгких, мы этот аппарат два раза таскали по коридорам! — вкратце изложила мне медсестра. После чего несколько раз повторила о том, как им пришлось таскать аппарат вентиляции лёгких. Видимо, ей самой пришлось это делать, и она хотела, чтобы я осознал это. Но вряд ли я мог это оценить, так как мне это ничего не говорило.

Я спросил её, что будет дальше, придется ли оперировать меня еще раз. Меня не покидал страх и голос дрожжал, а слезы текли по щекам. Я чувствовал себя обессиленным и полностью беспомощным. Мысль о том, что мне вновь придётся пережить подобный ужас, внушала безысходное отчаяние. Внутри меня поселился страх, которого я раньше не ведал.

— Нет, что ты, — ответила сестра, — теперь всё в порядке, тебе нужно лишь поправляться. Всё будет хорошо, — успокаивала она, — я буду рядом, в соседней комнате.

Выходя из палаты, она спросила:

— Оставить свет или выключить?

— Оставьте, — поспешно ответил я. Мысль о том, что я могу вновь оказаться во тьме меня напугала.

Оставшись в одиночестве я устремил свой взор в бездушный потолок. На моём лице была кислородная маска, а в мою ноздрю всё таки запихали трубку которая проходя через нос и горло доходила видимо до самого желудка, что вызывало раздражающее, болезненное собирание мокроты в горле.Хотелось откашляться. Стоило мне кашлянуть, резко обжигающая боль пронизывала мой живот. Я был накрыт тонким одеялом, и не мог увидеть, что происходило с моим животом, но по той боли, которую я испытывал, можно было предположить, что ничего хорошего там не случилось. Кашлять мне было категорически нельзя.

Мои руки и ноги были привязаны к краям койки. Попытка хоть немного пошевелиться приносила ту же мучительную, жгучую боль. Вскоре я понял, что даже малейшее движение было для меня запретным. С трудом делая глубокий вдох, я вновь ощущал боль. Единственное, что мне оставалось — это дышать, но каждый вздох сопровождался желанием откашляться, что было для меня самым страшным. Я боялся не самой боли, а её возможных последствий — что внутренние швы разойдутся и начнётся новое кровотечение. Вторую такую операцию уже не выдержу я это прекрасно понимал. Поэтому мне нельзя кашлять.. Я сдерживал каждый вдох, напрягая всю свою волю, чтобы удержаться от дикого кашля. Дышать стало настоящим мучением.

Я медленно повернул свои глаза к капельницею. Когда я пришёл в сознание, её прозрачный резервуар был почти полон, но, по моим ощущениям, прошло уже несколько томительных часов, и я ожидал увидеть его пустым. К моему удивлению, в ней всё ещё оставалось больше половины жидкости. Я осознал, что прошло меньше двух десятков минут. Время тянулось бесконечно медленно.

Скоро в палату лёгким шагом вошла медсестра. Её лицо светилось улыбкой. "Живой, да?" – спросила она,

-"Мы все за тебя переживали."

Мои силы не позволяли даже поднять голову, я только медленно пошевелил ей и перевёл взгляд на пустую койку возле стены. Там ранее лежал мужчина, и я шепотом спросил жив ли он. Медсестра кивнула сказав что его уже перевели в общую палату.

Из-за занавески попрежнему раздавались стоны старухи. Медсестра, завершив процедуры, поспешно удалилась, оставив меня наедине с моими мыслями и медленным идущим временем.

Моя голова после наркоза была окутана густым туманом. Я пребывал в некоем зыбком состоянии, где реальность переплеталась с мрачными и сумбурными видениями, рождающими невыносимо холодный страх. Болевое ощущение пронизывало не только моё измождённое тело, но и душу. С трудом можно было описать эти тянущиеся минуты, складывающиеся в мучительные часы. Иногда, проваливаясь в беспамятство, мне казалось, что уже наступил новый день, но, посмотрев вокруг, я понимал, что за окном всё ещё царит утро, и едва прошло несколько часов.

Я старательно гнал прочь мысли о будущем, о том, выздоровею ли я, смогу ли вернуться к привычной работе, как доберусь назад в Сочи, и узнает ли обо всём этом моя мать, как она это переживёт. Я избегал всех этих раздумий, ведь для них требовалась энергия, которую у меня отобрала бессмысленная боль. Я был совершенно опустошён, и моё сознание напоминало обнажённый нерв. Каждая мысль цепляла за собой шлейф из чувств и эмоций, что истощали меня. Осознав это, я старался удерживать своё сознание в абсолютной пустоте, просто наблюдая за своими притупленными ощущениями. И больше мне ничего не оставалось. Время оказалось беспощадным, но изменить я ничего не мог.

Глава пятая

Помню, как в детстве, я привязывал свои ноги к кровати. Я лежал неподвижно, без малейшего движения, старался понять, на сколько меня хватит, на сколько выдержит моё тело без движения. Это было моё упражнение для тренировки воли.Хватало обычно меня минут на двадцать. Но вот теперь в этой больнице я лежал так уже вторые сутки.

Каждое утро начиналось с мучительного ритуала: медсестры в белых халатах неспешно кололи мне уколы. Боль от этих инъекций была не мгновенной, но расползалась медленно и плавно, растекаясь по моей ноге волной, нарастая с каждой длинной секундой. Эти ощущения были столь неприятны, что напоминали пытку, особенно, когда осознаёшь своё бессилие и не можешь ни стиснуть кулаки, ни ударить подушку, ни вздёрнуть ногами. Я был вынужден неподвижно лежать, вслушиваясь в собственные страдания, будучи лишённым любой возможности отвлечься. Спасало лишь то, что боль смягчалась через нескольких мучительных минут и после вовсе исчезала.

Белый потолок, стены. Пикание приборов. Секунды, минуты, часы . На второй день я попросил развязать мои руки Их освободили, но это мало что изменило — я по-прежнему не мог шевелить ими так как в каждой стояло по капельнице. Тем не менее, морально стало чуть легче. Чувствовал я себя по-прежнему измождённым, дышал через кислородную маску, что было даже кстати, поскольку воздух в палате был просто отвратителен. Основным источником этого тошнотворного запаха был я сам, и не мог даже представить ранее, что человеческое тело способно выделять такие зловония, сродни запаху разложения. Медсёстры постоянно распыляли дезодоранты, чтобы хоть как-то находиться в этой палате. По их разговорам я понял, что даже в их долгой практике они не сталкивались с таким жутким зловонием.

Так что, если бы мне пришлось описывать реанимацию в нескольких словах, это были бы: боль, одиночество и невыносимая вонь. Спасительный сон оказался редким гостем, и к концу вторых суток мне уже не удавалось сомкнуть глаз. Сложно описать, чем занимался мой ум в этом бесконечном потоке времени. Не могу сказать, что мне было грустно. Напротив, ум оставался ясным и лёгким. И всё-таки, я до сих пор не мог поверить, что всё это происходит со мной.

Я постоянно возвращался мыслями к своему первому пробуждению, когда я не ощущал себя человеком, а лишь какой-то точкой, лишенной всего, стремящейся вырваться из плена, чтобы сделать вдох. Только это одно воспоминание сжимало моё сердце холодом. Ранее у меня не было даже приблизительного понимания, что человек способен пережить подобные ощущения.

Обычно, говоря о кошмарах, мы представляем что-то внешне : смерть близких, свидетелей ужасающей катастрофы, мучительную физическую боль. Но это всё лишь переживания нашей физической оболочки. Ужас, которое пережило моё сознание, разъединённое с телом, был другого рода, он пошатнул саму сущность моей человеческой природы. Это было состояние, когда у тебя нет голоса, чтобы кричать, нет рук, чтобы биться, нет лёгких, чтобы дышать... Этот ужас выходит за пределы обыденного понимания жизни. Если ад существует, то он именно такой.

Лежа на койке, я много думал об этом и был просто рад, что выжил.
В голове царила полная пустота. Всё, что мне нужно — это выбраться из этой ситуации, всё остальное потеряло значение.

После того как  наше возмущение и гнев  улеглись, мы приступили к восстановлению нашей стойки, украшая ее рекламой наших услуг. Стойка хоть и потрепанная, но все еще  была готова служить нам. Мы расположили её возле бассейна, где несколько отдыхающих, погруженных в солнечные ванные также проявили интерес к нашей деятельности , и мы даже успели получить один заказ на  фотосессию.

После осмотра территории санатория, мы решили отправиться на обед. На улице царила жаркая погода, и я чувствовал себя не очень хорошо. На мне была черная блузка и соответствующее черное пальто - это была моя единственная чистая одежда, которая подходила для этого случая. От этого мне было еще жарче, и я чувствовал, как мои силы покидают меня.

Пока мы шли, я немного отстал от группы. Мне стало дурно: кружилась голова, а в ногах я чувствовал слабость. Видимо, я слишком долго находился на солнце, и теперь мое тело требовало отдыха. В какой-то момент мне стало совсем плохо, и я остановился, чтобы присесть на бордюр. Тут же я понял, что это была плохая идея: бордюр оказался только что покрашен чёрной краской, и я испачкал свои джинсы. Но в тот момент мне было всё равно, я чувствовал себя очень слабым не силах с него встать.

Я старался сосредоточиться на дыхании и делать глубокие вдохи, надеясь, что это поможет мне прийти в себя. Мои коллеги остановились и спросили, что со мной. Я ответил, что, видимо, меня схватил солнечный удар, и мне нужно немного посидеть и отдохнуть.

Ильдар побежал в ближайший магазин за водой, я попросил его также купить энергетический напиток, надеясь, что это поможет мне поднять давление . Выпив несколько глотков воды, я облил остатки себе в лицо, надеясь, что это оживит меня. После того, как я выпил энергетик, я вроде бы почувствовал, что мое состояние немного улучшилось и смог подняться.

Мы продолжили наш путь, и я, погруженный в свои размышления, шёл рядом с моими товарищами. Я удивился тому, что мне стало дурно при температуре всего лишь 25 градусов, ведь я вырос на юге и всегда легко переносил любую жару. Это было для меня непонятным и удивляло меня.

Мои коллеги решили перекусить шаурмой, и мы отправились на её поиски. Мы шли вдоль пустой и тихой набережной, вдоль закрытых точек и кафе.Сезон еще не начался. Солнце по-прежнему светило ярко, и мы шли довольно долго к сожалению, все заведения были закрыты, и негде было даже присесть отдохнуть. Мы шли так ещё минут 15, и мое состояние продолжало ухудшаться. Когда мы начали подниматься в крутой подъём мне снова стало дурно, подкатила тошнота ,я остановился и присел на корточки, надеясь, что это пройдет. Отсидевшись минут пять, мы вновь отправились в путь за этой проклятой шаурмой.

Я был в недоумении, стало ли мне лучше или я просто контролирую себя усилием воли.

Наконец-то, после долгих поисков, мы нашли работающий киоск. Но в этот момент я уже не желал ничего, кроме как полежать в прохладной тени. Я снял с себя кофту и сел на скамейку которая стояла в теньке, наслаждаясь её прохладой . Мои друзья пошли заказывать шаурму, и я остался один.

Ощутив на себе тягостное бремя возвращения к автомобилю, который отстоял под жгучими лучами солнца уже несколько часов, я понял, что сил у меня на этот путь просто нет. Решившись не подвергать себя излишним испытаниям, я поеду в хостел на такси, надеясь, что прохладный душ и несколько часов сна помогут мне восстановиться и вернуться за машиной вечером.

Я поделился своими мыслями с моими друзьями, когда они принесли мне шаурму на которую я даже не взглянул.. Сказал им, что если мое состояние улучшится, я вернусь позже, а если нет, то вызову такси и поеду домой. Мы договорились, и они отправились обратно на работу, а я остался сидеть на скамейке, надеясь, что мое состояние улучшится.

Я чувствовал себя, как будто у меня жестокое похмелье. Меня постоянно подташнивало, и я решил растянуться на скамейке, разложив ноги. Это помогло мне чувствовать себя лучше.

Солнце все еще стояло высоко в небе, и я размышлял, смогу ли я дойти до машины или нет. Хотя я понимал, что глупо садиться за руль в таком состоянии, и всё ж надеялся, что мое состояние скоро улучшится, и я смогу вернуться за машиной.

Внезапно, за моей спиной раздался озабоченный голос : "Милый, тебе нехорошо?". это была местная уборщица. Я ответил ей слабой улыбкой и cказал, что просто немного напекся на солнце и от этого у меня кружиться голова.

Она внимательно посмотрела на меня, и cказала, что я очень бледный , после чего достала из сумки мне несколько таблеток, сказав что она дает своему сыну в подобных случаях, я с радостью их проглотил надеясь, что они помогут мне так чувствовал я себя действительно паршиво.

Она еще раз посоветовала мне обратиться в скорую, но я уверил ее, что все в порядке, и что мне нужно только немного отдохнуть и прийти в себя.Через какое то время я попытался встать, но моя голова стала кружиться еще сильнее, и я решил полежать еще несколько минут.

Я лежал уже довольно долго но чувствовал себя всё хуже, и мое тело билось мелкой дрожью. Я лежал на уличой скамейке вдоль набережной, по которой гуляли люди. На улице светило солнце, а меня било мелкой дрожью.Наверняка проходящие люди принимали меня за наркомана

Ко мне уже дважды подходили прохожие, спрашивая, не нужна ли мне помощь, на что я отвечал, что мне просто немного напекло голову на солнце, и я решил здесь отдохнуть. Но в глубине души я уже чувствовал страх и неуверенность.

Я залез в телефон, пытаясь найти ответ на вопрос, что такое солнечный удар и что с ним делать. Совет был один: находиться в прохладном, хорошо проветренном помещении и обильно пить воду. Симптоматика полностью совпадала, но что-то странное было в том, что на улице было всего 20-25 градусов, и я, привыкший к жаре и чувствовавший себя прекрасно в +35, не мог понять, почему это происходит со мной.

Я взял телефон, чтобы вызвать такси, думая, что если я лягу в кровать и посплю, то мне станет лучше. Это всегда помогало. Но что-то внутри меня остановило меня в нерешительности, и я понял, что, может быть, все-таки стоит позвонить в скорую помощь. Для меня, человека, далекого от больниц и всегда обходившегося домашним лечением, и пережившего множество различных последствий употребления всяких веществ, но всегда справлявшегося собственными силами, вызвать скорую из-за низкого давления было чем-то необычным и пугающим.

Собравшись с духом, я впервые в жизни набрал номер скорой помощи. Оператору я объяснил, что мне плохо, что у меня солнечный удар, и я не могу уже как час встать с лавочки. Оператор принял мой звонок.

Я с трудом мог представить, как будут развиваться события после того, как я набрал номер скорой помощи, но надеялся, что они приедут, сделают какой то укол и мне станет лучше. Они пропишут мне лекарства, и я смогу вернуться домой и отдохнуть.

Через пятнадцать минут, я увидел, как карета скорой помощи остановилась на набережной. Они не видели меня, и я, собравшись с последними силами, решил дойти до них своим ходом. Я боролся с тошнотой и головокружением, и моя походка была неуверенной и шатающейся, но я смог дойти до медика, стоявшего возле кареты.

"Добрый день, это я вас вызвал", - сказал я, пытаясь сохранить вежливую улыбку на лице. Она внимательно осмотрела меня с ног до головы,
"И кому тут нужна помощь?", - спросила она, мой вид, возможно, не был таким ужасным, как я думал.
"Мне", - коротко ответил я.

Очередная волна тошноты накатила на меня, и я уже стал сдерживать ее да бы свести разговоры к минимуму. Облевав пол кареты, я рухнул на кушетку, не в силах больше стоять. Фельдшер с матами кинулась вытирать пол, и я лежал там, извиняясь и пытаясь объяснить свое состояние. Она измерила давление и пульс, спросила, чем я питался и не принимаю ли наркотики.

После чего она сказала, что у меня пониженное давление и повышенное сердцебиение. Я вновь начал объяснять, что просто перегрелся и у меня солнечный удар, но она спросила меня, поеду ли я в больницу или пойду домой. Этим вопросом она меня поставила в тупик, и я решил, что это означает, что со мной все в порядке, и я зря их потревожил.

Я встал с кушетки, собираясь отправиться домой, но тут вновь почувствовал сильное головокружение и, рухнув обратно, сказал, чтоб меня везли в больницу.

Глава вторая - Реанимация

И вот я впервые в жизни еду в карете скорой помощи, тревожно качаясь под завораживающее завывание сирены, направляясь к больнице. Всё это время я испытываю мучительное чувство неловкости, осознавая, что доставляю людям столько неудобств из-за какого-то солнечного удара. Минут через пятнадцать мы доехали до больницы, и врач о провёл меня по пустынным, коридорам внутрь неприветливого помещения, где меня ожидала узкая койка на металлических ножках. Комната, выложенная белым кафелем, была лишена каких-либо деталей: старый стол и одинокая раковина, застывшая в углу, были её единственным убранством. Атмосфера выдавала, что больница была крайне старая и запущенная. Покорно улёгшись на холодную койку, я приготовился терпеливо ждать дальнейшего развития событий. Через несколько минут ко мне подошла врач — женщина с бесстрастным лицом, и вновь начала задавать вопросы: употреблял ли я наркотики, что ел перед этим. Я, едва ворочая языком, ответил, что ничего не принимал, а ел лишь макароны и салат. Она хмыкнула и ушла, оставив меня в полном одиночестве в холодной, пустой комнате. Самочувствие у меня было ужасное: меня било ознобом, мучительной дрожью, мутило и кружилась голова, по телу текли струйки холодного пота.

Я лежал в одиночестве ещё минут десять, а может пятнадцать, и начинал переживать, что обо мне все забыли. Но тут медсестра, фельдшер или, может быть, врач заглянула ко мне и спросила, нет ли у меня поноса и когда последний раз я был в туалете. В этот момент я осознал, что действительно хочу в туалет, и, собрав последние силы, направился в белоснежную комнату, что была рядом. Спустив штаны, я с размаху плюхнулся на белый трон. От этого короткого марш-броска у меня потемнело в глазах, и тошнота стала нестерпимой. Схватив ведро, предназначенное для туалетной бумаги, меня начало рвать, и да… в этот момент у меня был жуткий понос.

Картина маслом: согнувшись пополам на унитазе, я блевал в ведро, одновременно испуская ужасные звуки, эхом разносящиеся по всему коридору. Это могло бы быть забавно, если бы силы не покидали меня так быстро, что я начал сомневаться, смогу ли встать с унитаза. Через минуту ко мне постучались, спросив, всё ли в порядке. Автоматически ответив, что всё хорошо, хотя очевидно это было не так, я натянул штаны и взглянул на то, что оставил в унитазе. В унитазе плескалось какое-то черно-красное жидкое месиво. Это было очень нехорошо, подумал я, смывая это.

Доходя до кушетки, я сообщил медсестре, что у меня кровавый понос. Замечу, что подробно описываю моменты с туалетом, так как в данном случае они имеют огромное значение для постановки диагноза. Например, в моём случае не нужно было бы смывать за собой, а показать туалет медсестре, тогда бы она по виду кала могла сделать приблизительный диагноз, что ускорило бы процесс. Однако мне пришлось объяснять ей, какого цвета и какой консистенции был мой туалет.

Она вышла с выражением беспокойства на лице, и через несколько минут к нам ворвался какой-то мужчина, видимо врач. Надев стерильную перчатку на руку, он приказал мне лечь на бок и спустить штаны, что я покорно и сделал. Вставив палец мне в зад, он тщательно осмотрел результат и коротко произнес: "В больницу его". Сняв перчатку, врач ушел. Медсестра спросила меня о группе крови. Я ответил, что она у меня первая положительная, добавив неуверенно "наверное". Она сказала, что нужно сдать кровь тут же, в соседнем кабинете, и помогла мне встать. Опираясь на её руку, я с трудом добрел до соседнего кабинета, плюхнулся на стул и протянул руку. Каждый раз, когда я вставал, мне становилось очень плохо, и в этот раз я тяжело дышал, стараясь не обрыгать кабинет. Медсестре, кажется, было трудно взять у меня кровь: она сильно давила на палец и долго возилась со мной. Наконец, меня снова уложили на кушетку.

Пришла другая медсестра с тонкой прозрачной трубкой в руках, заявив, что мне нужно проглотить её, и что она будет вставлять её через нос. Эта перспектива привела меня в ужас. Она спросила, какая ноздря дышит лучше, и после этого, прижав мою голову к кушетке, начала вставлять шланг в ноздрю. Я плевался, рыгал и молил о пощаде, но медсестра неумолимо продолжала свои попытки.

Медсестра прилагала множество тщательных усилий и неутомимых попыток, но ей всё же не удавалось заставить меня проглотить эту проклятую трубку. Каждый раз, когда трубка пробиралась через нос к горлу, она требовательно кричала: «Глотай!» Я же в ответ издавал болезненные хрипы, рвал и немедленно блевал, но проглотить её так и не мог, как бы ни старался. Изнемогшая, она вытащила трубку из моего носа и решительно засунула её мне прямо в горло, пропихнув её на полметра глубже, вплоть до желудка. Затем, оставив меня в покое, она строго-настрого наказала не трогать трубку ни в коем случае.

Покрытый липким потом, измученный и изнемождённый, я лежал на боку, пытаясь прийти в себя после этого кошмарного испытания. Часто дыша, я хрипел ртом, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Чёртова трубка торчала из моего горла, из которого текла слюна, а из носа — кровь, перемешанная с соплями. Глаза были полны слёз, и меня жутко тошнило; эта адская трубка в горле лишь усиливала чувство тошноты. Каждый раз, когда я пытался сглотнуть слюну, на меня накатывали мучительные рвотные позывы. Горло сжималось, пытаясь вытолкнуть трубку, и я начинал ещё сильнее хрипеть. Моя рука инстинктивно тянулась к шее, и мне приходилось напрягать всю свою волю, чтобы не выдернуть эту грёбаную трубку из своего горла.

Я старался неподвижно замереть в таком положении, чтобы у меня была возможность дышать и не приходилось глотать слюну. Я позволял ей просто выливаться из моего рта, мало обращая внимания на её поток. Сложно сказать, сколько времени я так пролежал; я пытался просто дышать, чтобы меня не вырвало, и каждый раз, когда я пробовал сглотнуть слюну, это было жутким, изнуряющим испытанием.

Возможно, прошло пять минут, а возможно и пятнадцать. В какой-то момент на меня нахлынула рвотная судорога, и я не выдержал: с дикой яростью выдернул эту адскую трубку изо рта и с наслаждением начал вдыхать воздух, избавленный от этого жуткого мучения. Спустя некоторое время появились две медсестры с креслом-коляской и попросили меня сесть. В один из моментов я внезапно осознал, что уже лежу на холодном полу - видимо, в кресле я вырубился и, потеряв сознание, свалился наземь. Кто-то тут же закричал, чтобы принесли носилки. Вокруг меня началась невообразимая суета: медсёстры перекрикивались на повышенных тонах, раздавался беспорядочный топот многих ног.

Я ощущал, как меня торопливо поднимают и укладывают на носилки, а затем стремительно везут по бесконечно длинному больничному коридору. Мой взгляд был устремлён в потолок, по которому мелькали яркие, ослепляющие лампы. Надо мной склонилась голова врача в белой маске, которая что-то настоятельно говорила. «Как в проклятом кино», мелькнуло у меня в голове. В этот момент я почувствовал, как по моим щекам хлещут резкие пощёчины и подносят к носу резкий запах нашатыря, крича, чтобы я не закрывал глаза. «Хорошо, хорошо, я здесь, я ещё здесь,» ответил я, или, возможно, только подумал, что ответил. До сих пор мне интересно, почему нельзя закрывать глаза?

На лицо мне положили кислородную маску, и в правую руку начали вводить какие-то уколы. Меня ввезли в кабинет для рентгена, и, полностью раздевая, уложили на жёсткий, холодный стол, направив рентгеновскую установку прямо на мой живот.

Меня всего трясло, но это уже не была простая мелкая дрожь – мое тело билось словно в конвульсиях. Врач кричал что бы я замер, чтобы он мог сделать хотя бы снимок. Изредка, с невероятными усилиями воли, мне удавалось расслабить все мышцы и пролежать несколько мгновений неподвижно, после чего снова начиналась неуправляемая тряска всего тела. Сделав снимок, меня тут же перенесли на руках в соседний кабинет. Увидев там аппарат, я внезапно осознал, что сейчас будут делать гастроскопию, то есть введут в горло длинную, жуткую трубку.

Лежа на боку, я вновь почувствовал, как эта ужасная трубка проникала в моё горло, видимо подавая воздух, чтобы очистить путь перед камерой. Те, кто хоть раз проходил гастроскопию, знают, насколько это неприятная процедура; иногда даже принимают специальные средства, чтобы заморозить горло и облегчить процесс, но в моем случае это было невозможно. Для тех, кто не знаком с этой процедурой, трудно представить, насколько это противно и дискомфортно. Даже в хорошие дни после такого испытания чувствуешь себя полностью истощённым, залитым собственными слезами и в холодном поту. А я был в таком состоянии ещё до процедуры – снова начинались рвотные позывы, хрипы и судороги. Пара врачей крепко удерживала меня за руки и ноги, чтобы я не дёргался.

Врач, сосредоточенно изучая монитор, сказал, что мой желудок в порядке. Когда трубку наконец извлекли, меня сразу развернули и ввели другой шланг уже в задний проход. В тот момент в кабинете было где-то четыре врача, активно совещавшихся между собой. Я лежал на металлическом столе абсолютно голый со шлангом в заднице, и трясся перед ними. Единственное, о чем я мечтал, – чтобы это мучение поскорее закончилось. «Да всё в крови», донёсся до меня комментарий одного из присутствующих.

Послышались какие-то команды и выкрики, и меня вновь погрузили на каталку. Началось какое-то движение; снова надели кислородную маску и куда-то покатили. Моё тело уже не подчинялось мне, но восприятие оставалось ясным — я прекрасно понимал происходящее, прислушиваясь к окружающим звукам. Вот мы едем по коридору, доносятся какие-то выкрики и скрип дверей. Внезапно меня окутал холод — это меня выкатили на улицу, и я задрожал, когда каталка проехала по неровному асфальту. Затем снова меня завезли в какой-то коридор, и я увидел над собой белый потолок палаты. Меня вновь подхватили и перетащили на койку.

Я чувствовал себя по-прежнему плохо; не было сил даже повернуть голову, и она беспомощно лежала на подушке в неудобном положении. Возле меня находились две медсестры. Одна ставила капельницу в левую руку, другая в правую, делая какие-то уколы. Меня продолжало трясти всё сильнее.

«У него гиповолемический шок, готовьте переливание!» — услышал я комментарий одной из сестёр.

В этот момент одна из них проводит какие-то манипуляции в области моего подбородка, после чего с силой наваливается и вонзает иглу в мою ключицу. "Чёрт, кажется, не попала", слышу её глухой комментарий и чувствую, как тяжесть её тела вновь давит на меня, когда она повторяет попытку. "Надя, посмотри на цвет!" - раздаётся требовательный голос, и "Давай еще раз левее!" — звучит очередная команда. И вот, уже в третий раз, она, упираясь всем телом, загоняет иглу, — "Вот сейчас хорошо!" — с облегчением произносит она, вводя очередную капельницу.

В этот момент я ощущаю, как с меня снимают одеяло и начинают трогать ниже пояса. Внезапно волна обжигающей боли заставляет меня вскрикнуть и выгнуться дугой: в мой член вводят катетер. "Всё, уже всё", — звучит успокоительный голос, и одеяло возвращается на своё место, укрывая меня.

Холодный пакет со льдом появляется на моём животе. К моему телу подкатывают ещё одну стойку с капельницей, на которой висят пакеты с кровью. В это время на другую руку надевают манжету, измеряющую давление, а на пальцы аккуратно надевают датчики, фиксирующие жизненные показатели.

Спустя некоторое время они завершают свои манипуляции и, ещё раз проверяя все показатели, спрашивают о моём самочувствии. Я слабо улыбаюсь, мне действительно стало легче – тело перестало трястись, постепенно утихла тошнота. Узнав о моём улучшении, они покидают палату, оставляя меня в одиночестве среди капельниц и монотонно пикающих приборов. Полностью обессиленный, я наблюдаю за равномерными падающими каплями под писк приборов.

продолжение в следующем посте