Серия «ВОЕНКОР»

Рано утром, с первыми лучами солнца, мы выдвигаемся в сторону Ореховского направления. Дорога не близкая — почти 500 километров. Первая половина пути до Мариуполя — широкая автострада, и ничего бы не напоминало о войне, если бы не частые блокпосты.

Я за рулём. Костян рядом, смотрит в окно. Поля. Бескрайние, жёлтые, августовские. Где-то здесь, в этих полях, люди убивали друг друга. Еще эдак с полгода назад. А мы едем и слушаем музыку. Орёт Лепс, потом какие-то патриотические песни. Местное радио.

Добираемся до Мариуполя не заметив времени. Одним махом. Не можем не заехать на побережье Азовского моря. Туда, где гремели бои за Азовсталь.

— Вон завод, — показываю рукой. — Азовсталь. Разбомбленный.

Останавливаемся. Костян идёт к воде, наклоняется, пробует на вкус.

— Нормально, — говорит. — Солёная.

Купаться не решились, Азовское море грязное в принципе, а тут, кто его знает, что там скрыто под водой. Страшновато. Заехали поесть. Усмотрели на карте «нудистский пляж». Я не был никогда. «Я тоже», - говорит Костян.

Что же, доехали примерно до того места, но никаких голых тел не встретили. На побережье шикарные дома, со скульптурами львов. Выбитые стекла, местами разрушенные стены. Ясно, что никто не живет. Как бы и залезть посмотреть интересно, помарадёрить. А точнее взять что-нибудь на память. Но опять же, кто его знает, где здесь растяжки. Я тут впервые и еще всего боюсь.

Короткая остановка. Движемся дальше. Впереди ещё много километров.

Заезжаем в Мелитополь. Здесь, в городе, который уже несколько месяцев как российский, свои порядки. Враг выбит с этих территорий достаточно далеко, но сейчас важно не допустить прорывов диверсионных групп. Для этого здесь российские росгвардейцы. Среди них — подразделения из Югры.

Бойцы удерживают блокпосты и внимательно проверяют всех, кто перемещается между населёнными пунктами прифронтовых зон.

— Добрый день, — останавливает нас боец. — Документы. Куда едете?

— Так, мы...

— В Токмак едем, — подсказывает Костя. Я еще не силен в здешних топонимах. — Едем в Токмак.

— В Токмак, — вторю я ему.

— Можно ваши документы, пожалуйста?

— Да, конечно. Пожалуйста.

Мы быстренько договариваемся с командирами о записи интервью. Нас ждали – приказ прошел по высокочастотной связи от Югры до этого захолустного села под Мелитополем, где на блокпостах стоят югорчане. Кстати, это была едва ли не единственная возможность взять интервью у представителей этого ведомства, буквально через месяц их засекретят и запретят любые сношения с прессой. Так что можно сказать, нам повезло.

Проверка документов, досмотр багажника и личных вещей. Для бойца с позывным Хантер — привычное дело. Он родом из Сургута. После срочной службы работал в полиции, а год назад заключил контракт с Росгвардией. Это командировка для Хантера уже третья. Здесь он механик-водитель БТР.

— Интересного что? Здесь БТР-80, — рассказывает он, пока мы стоим. — Движок камазовский. Экипаж — 4 человека: водитель, старший экипажа, наводчик и пехота. Вес — 13,5 тонн. Так, скорость? Ну, если постараться, может 90 выжать. Выжимал, бывало. А сюда своим ходом приехали.

Спрашиваю, как давно он здесь.

— Устроился на службу в 2008 году, ещё в системе МВД, когда были командировки... Какая уже по счёту? Ой, а что-то даже... Ну сюда, сюда именно — да, вторая. А так я даже честно и не помню, много их уже было.

— То есть это не первая?

— Нет, не первая. Раньше же на Кавказ ездили.

Таких блокпостов здесь много. Самые важные усилены тяжёлой техникой. Их курирует сургутский ОМОН. Молодость в подразделении соседствует с опытом.

— Основная наша задача — это блокпосты, — объясняет другой боец. — То есть проверяем граждан, технику, чтобы не провезли, не привезли ничего лишнего сюда, в посёлок. Ну и тесное сотрудничество с военными тоже.

Совсем недалеко проходит территория безопасности, которую обеспечивает специальный отряд быстрого реагирования «Норд».

— Здесь, на территории ответственности нашей, выполняем задачи по силовому обеспечению мероприятий, проводимых органами исполнительной власти, которые здесь уже работают и действуют. Территориальная оборона, борьба с ДРГ, выявление пособничества.

Рассказывают случай: были на задании. Проверка одного из адресов. Вроде как там коллаборант прячется. Доверившись чутью, бойцы решили проверить соседний адрес — и не зря.

— Зашли в соседний дом. И там, значит, так скажем, у него было, наверное, 15 килограмм наркотических средств. Конопля. Всё зашли, так скажем, изъяли. Преступника поймали, повязали. То есть сейчас осуществляем силовое сопровождение разным структурам.

Изымают не только наркотики. Часто уловом становятся незаконно хранящиеся боеприпасы и оружие. А недавно бойцы СОБРа Росгвардии совместно с контрразведкой обнаружили замаскированный танк Т-72.

Но не только задерживают и обезвреживают росгвардейцы в зоне СВО. Ещё и помогают местным жителям — продуктами и медикаментами. Охраняют колонны с гуманитарными грузами. Выводят людей из-под обстрелов.

Общаются и с местными. В одном из сёл знакомимся с другим подразделением СОБРа. Они тут обеспечивают выборы (в том году в начале сентября по всей стране шли выборы, уж не помню кого). Парни молодые — лет по двадцать пять, не больше. Ещё не обросшие той фронтовой коркой, которая появляется после месяцев обстрелов. Они здесь недавно, и война для них пока — приключение. Тем более – Росгвардия – не войска, обеспечивают безопасность в тылу, а не штурмуют посадки. Они оживлённо жестикулируют, перебивают друг друга, и в их рассказах то и дело проскальзывают местные девчонки.

— Да тут вообще... — один из них, коренастый, машет рукой в сторону села. — Местные вообще без комплексов. Им по четырнадцать-пятнадцать, а они сами лезут. Родители сами отправляют: идите, мол, с военными погуляйте. Им же интересно, форма, романтика...

Он смеётся, но смех какой-то натужный. Второй поддакивает:

— А чё стесняться? Мы ж для них герои. Пришли, освободили... Девки сами на шею вешаются.

Я слушаю и чувствую, как внутри закипает глухое раздражение. Смотрю на их молодые, ещё не тронутые морщинами лица и думаю: а им самим сколько? Двадцать три? Двадцать четыре? А тем, про кого они рассказывают, — четырнадцать. Дети.

— И что, не боитесь? — спрашиваю как можно спокойнее.

— А чего бояться? — пожимает плечами. — Тут война, сегодня ты есть, завтра нет. А они сами хотят. Мы ж не насилуем.

«Не насилуем» — это слово бьёт наотмашь. Они искренне считают, что это всё меняет. Что если девочка сама пришла, значит, всё в порядке. Что война отменяет возраст, совесть, ответственность.

Я молчу. Что тут скажешь? Они не злодеи в чистом виде. Они просто молодые пацаны, которых война вырвала из обычной жизни, бросила в ад, а в награду дала чувство вседозволенности. И теперь они путают героизм с безнаказанностью, а слабость местных — с любовью.

Перевожу разговор на другое. На выборы, на обстановку, на то, сколько ещё стоять. Но осадок остаётся. И я думаю: война калечит не только тела. Она калечит души. И тех, в кого стреляют, и тех, кто стреляет. Только одни умирают сразу, а другие — медленно, по кусочкам, сами не замечая, как теряют человеческое.

***

Прощаемся с Росгвардейцами. Едем дальше. Чем ближе к линии фронта, тем меньше мирных жителей. Хуже дороги. Больше военной техники, в том числе и сгоревшей, растащенной по обочинам и блокпостов.

— Добрый вечер, — останавливают на очередном КПП.

— Добрый, — отвечаю спокойно.

— Куда едете?

— К своим. В расположение.

— Документы есть?

— Конечно. Вот у нас документы.

Проверка. Вглядывание в лица. Кивок. Можно ехать.

__________________________________________________________________________________________

Разоткровенничался я. Аж страшно, если честно. Надеюсь, что никуда не прикрутят. Но на всякий случай, пущу тут дисклеймер: все это выдумка! Книга чисто художественная:) События, описываемые в книге "Военкор", происходят на выдуманной планете.

Вот тут все опубликованные главы в серии: ВОЕНКОР.

Вот оглавление:

Эпизод 1-3: https://pikabu.ru/story/voenkor_glava_1_yepizodyi_13_13776105

Эпизод 4-6: «ВОЕНКОР» Глава 1 (эпизоды 4-6)

Эпизод 7-9: «ВОЕНКОР» Глава 1 (эпизоды 7-9)

Эпизод 10: «ВОЕНКОР» Глава 1 (эпизод 10)

Эпизод 11: «ВОЕНКОР» Эпизод 11

Идём по уже знакомой тропе, но теперь светло. Солнце пытается пробиться сквозь низкие облака, и от этого чувствуешь себя голым. Днём дроны видят всё. Штурмовики на точке встречают нас усталыми кивками.

— Парней, у нас просто плохо слышно, — говорит Серега. — Соответственно, вся линия целая, и первое — возможно, просто подсела батарейка.

— Соответственно, первым делом мы это и... Ну проверяем. Так как зачем нам ставить телефонный аппарат? Мы ставим новую батарейку.

Он лезет в рюкзак, достаёт пластиковый пакет. Внутри — несколько батареек, но нам нужны кроны, которых уже лет двадцать не выпускают.

— Где-то наш командир, Череп, выбил, нашёл, — поясняет Жаба. — На 3D-принтере нам печатают вот такие переходники. Так как батарейки уже давным-давно не делают. Современную батарейку вставляем в переходник и вот тебе крона.

Он ловко вставляет батарейку в переходник, подключает к телефонному аппарату. Крутит ручку.

— Звоним. Мы звоним ему, звоним генератор... Как слышно? Серёжа, порядок на связи?

Из трубки доносится далёкий, искажённый голос:

— Плохо... так же само. Угу, угу. Я батарейку поменял. Ладно, сейчас тапочек тут поменяю.

Жаба меняет аппарат — результат тот же.

— Значит, ищем порыв на линии.

Мы выходим. Он объясняет на ходу:

— Мы от одной позиции позвонили на ближайшую позицию. Звонок проходит, от них и до нас их слышно просто на отлично. Соответственно, мы идём просто до них, спокойно, ничего не трогаем, провода не трогаем. И уже от них мы начинаем идти и проверять наш провод, потому что не проходит звонок. Если не проходит звонок — значит, где-то кто-то дёрнул кабель. Может, проезжала техника, может, какая-то машина дёрнула, и в местах скрутки чуть..., и оно замыкается. И разговор слышно, а звонок не проходит.

Идём по полю, по кустам, вдоль провода, который тянется от столба к столбу, от блиндажа к блиндажу. Провод — это кровеносная система войны. Без него — ни приказа, ни координации, ни голоса друга, который можно услышать в редкую минуту затишья.

Спустя какое-то время обнаруживаем порыв. Провод перебит, болтается в пыли. Но как только Жаба наклоняется, чтобы срастить жилы, воздух прорезает стрекот.

— Дрон, — шепчет он. — Вражеский.

Мы замираем. Дрон висит метрах в ста, медленно поворачивается, ищет.

— Надо его сбить... — Жаба вскидывает автомат, ловит в прицел.

Короткая очередь. Дрон дёргается, но не улетает. Не подбит, с автомата это практически нереально. Поэтому на фронте почти повсеместно используют помповые ружья. Дробь – вот отличное оружие против дрона. Впрочем, тогда, в 2023 году, ружей еще практически не было.

В азарте боя Жаба перекидывает автомат мне, я целюсь и шмаляю. Пара очередей. Кажется, он нас заметил.

— Плохо, если так, да вот так вот, — выдыхает Жаба. — Сейчас нам надо засесть минут на двадцать, на полчаса. Чтобы он не понял, откуда стреляли. Но он знал, что по нему стреляли.

Мы прячемся в ближайшей воронке. Сырая земля, запах гари. Сидим молча, слушаем небо.

Через полчаса выбираемся. Дрон улетел на вражескую территорию ни с чем. Жаба возвращается к работе, но вдруг останавливается:

— А это что? Почему здесь обрезанный кабель?

Он поднимает конец провода. Срез ровный, будто ножницами.

— Узнаем, почему он обрезан. А узнаем...

Он оглядывается. Вокруг ни души. Только ветер шевелит траву.

— Ладно, потом. Сейчас надо делать.

Через минут 15 работа закончена. Связь восстановлена. Где-то далеко, в блиндаже, боец сможет вызвать командиров и попросить провизии. Или эвакуацию. Или подкрепление. Тут уж как повезет.

У Сергея с позывным Жаба впереди ещё много дел. А нам пора возвращаться домой.

Я смотрю на него, на этих людей, которые, не щадя себя приближают победу, и думаю: как рассказать о них так, чтобы те, кто никогда не был здесь, поняли? Чтобы услышали не только стрельбу, но и тишину, в которой они чинят провода…

Мы идём обратно. Надо мной снова летят ракеты. Но теперь я уже не считаю. Я просто иду. Посередине. И это — нормально.

***

Я перечитываю написанное и думаю: зачем я туда пошёл?

Тогда, в тот первый выход, я думал, что ищу правду. Думал, что увижу войну как она есть — и пойму. Пойму, кто прав, кто виноват, зачем всё это, почему люди убивают друг друга, почему пацан из Макеевки сидит в подвале с джойстиком вместо института, почему Боксёр с порванными связками рвётся обратно на штурм, почему Жаба орёт ракетам «Пошла!» и чинит провода.

Я думал, правда где-то там. В документах, в сводках, в чьих-то словах. Что её можно найти, как артефакт, откопать, очистить от грязи и предъявить миру.

А теперь я знаю: правды нет по краям. Она не у тех, кто стреляет. И не у тех, в кого стреляют. Она не в штабах и не в окопах. Не в Москве и не в Киеве. Не в новостях и не в телеграм-каналах.

Правда — посередине.

Там, где ты идёшь между ракетами, и над головой свистит железо, а ты просто ставишь одну ногу за другой, потому что надо. Потому что кто-то должен быть там, в этом промежутке, и смотреть. И запоминать. И потом рассказывать.

Правда — это не ответ. Это вопрос, который ты носишь в себе.

Учитель из Югры сидит в блиндаже, греет руки у окопной свечи и говорит: «Мы, конечно, ещё те воины». Он не герой. Он просто пошёл вместо молодого. Правда в том, что геройство здесь ни при чём. Здесь вообще всё ни при чём — только выбор. Каждый день. Каждую минуту.

Боксёр с порванными связками просит: «Напиши всем — у нас всё отлично». Он врёт. Но в этой лжи больше правды, чем в любом репортаже. Потому что «отлично» здесь значит «мы живы». «Отлично» значит «я вернусь к пацанам». «Отлично» значит «я не бросил».

Пацан из Макеевки, девятнадцать лет, сидит в развалинах, в трёхстах метрах от тех, кого называет «укропами», и говорит: «Мы едины. Мы победим». Он верит. И эта вера — тоже правда. Такая же, как правда того парня с той стороны, который тоже сидит в подвале, тоже смотрит в тепловизор и тоже ждёт, когда кончится эта бесконечная ночь.

Жаба орёт ракетам «Пошла!». Он веселится. Потому что, если не веселиться — сойдёшь с ума. Потому что смех здесь — тоже броня. Только не от пуль, а от того, что внутри.

А я? Я просто шёл и смотрел. И писал. И теперь сижу в тишине, в тепле, и пытаюсь сложить это в слова. Слова, которые никогда не передадут запаха — того самого, сладковато-тяжёлого, от которого выворачивает наизнанку. Не передадут звука — гула, от которого закладывает уши, и тишины после, которая ещё страшнее. Не передадут того, как дрожат руки, когда стоишь под прицелом своих же, потому что они тебя не узнали в тумане.

Я думал, что поехал, чтобы разобраться. А разобраться нельзя. Можно только пройти через это. И выйти с другой стороны — другим.

Война не меняет людей. Она проявляет их суть. Как проявитель — скрытое изображение на плёнке. Кто ты на самом деле — становится видно только здесь, посередине.

Я не знаю, чем закончится эта история. Не знаю, кто победит и когда. Не знаю, вернутся ли все, кого я встретил. Боксёр, Жаба, Добрый, Учитель, пацан из Макеевки. Кто-то уже точно не вернется. Кто-то вернулся, но не весь. А кто-то вернулся, но в гробу.

Знаю только одно: они есть. Они там. Посередине. Между своими и чужими, между жизнью и смертью, между правдой, которую им сказали, и правдой, которую они увидели сами.

И я с ними. Потому что теперь это и моя правда тоже.

Мы идём. Посередине.

И это — нормально.

— Да идёт война, — говорит он. — В 21 год я не думал, что побываю на войне. Для меня это такой опыт — приходится быстро взрослеть.

Он из Юганска, работал в «Юганскнефтегазе». Призвали друзей, и он пошёл добровольцем следом. За ними. А потом приехал брат по контракту — теперь они в одной роте, в одном батальоне.

— Это у нас семейное, — улыбается Боксер.

Буднично рассказывает про недавний бой, для него это уже рутина:

— Мы заступили на штурм, — начинает он. — Пацаны были на позициях — Армян, Япончик. Они рассказывали: укропы пристреливали свои же бывшие позиции. Те, откуда мы их выгнали. Зачем? А это единственное направление, откуда мы можем пойти. Они готовятся.

Он замолкает, смотрит в угол блиндажа, где на стене видны следы копоти.

— И наш последний бой: ребята отошли за кусты, и туда же случился прилёт. Я их не вижу, но увидел прилёт. Честно, такие мысли были, что похоронил уже сразу. Думаю: «Ну всё». А ребята вышли и ещё дали им нехилый отпор. Мы начали огрызаться — они нас и миномётами, и танками, а мы всё равно с РПГ, пулемётом, не останавливались.

В блиндаже тихо. Слышно, как где-то капает вода — кап-кап-кап, будто отсчитывает секунды. Война измеряется не днями, а этими каплями.

— Фарт — это самое главное в бою, — говорит Боксёр, понизив голос. — Везение. Был момент: спускались в блиндаж, тут начали работать миномёты. Передо мной Виталя, за мной Никита. Я по центру. Прилёт — зацепило всех, кроме меня. В этот момент думаешь: явно тебе что-то оттуда помогает. Почему? Не знаю.

Он проводит рукой по лицу, стирая невидимую паутину, словно стряхивает воспоминания.

— Сразу начал ребятам помощь оказывать, эвакуировали. Никита ещё хотел остаться: «Ни хрена, я им дам».

Я смотрю на ногу Боксера. Он заметно хромает. Говорит, будто прочитав мои мысли:

— Связки порвал. Когда тот прилёт был, я в блиндаж прыгнул и неудачно приземлился. Всем весом — и порвал. Освобождение дали. Но скоро опять штурм, мой взвод пойдёт. И я думаю: как я могу бросить пацанов? Даже нога — не нога, я записался. Хотя бы со стороны прикрою.

Для меня тогда это показалось невероятным. Представил себя на его месте: как бы я поступил? Вот ты уже ранен, уже герой, у тебя вполне резонное и законное освобождение от службы. Сиди в тылу, помогай там. Там тоже работы полно. Но нет, этот молодой парень сам записывается на штурм. Туда, куда большинство боится попасть, когда идет подписывать контракт. Что в голове у этого пацана?

Он продолжает. Говорит о наступлении спокойно, выверено, будто и не молодой пацан, а видавший виды военспец:

— Мы за год растянули позиции почти на 4 км. Где сейчас ходим спокойно — раньше даже не знали эти места. Авдеевку берём потихоньку, в кольцо. Все говорят: Авдеевка — второй Бахмут. Там и завод, и дачи, и сам город. Как Азовсталь. Но мы должны это сделать, должны забрать. Потом можно будет отдохнуть. — И я верю ему. Потому что такие, как он, не умеют отступать.

Перед уходом он просит:

— Напиши: всем родственникам привет. Чтобы не переживали. У нас всё отлично.

Я киваю, Жаба похлопывает его по плечу. Мы выходим. Где-то вдалеке слышится гул — то ли техника, то ли гроза. Или это сама война дышит нам в спину.

8. Башня

Наконец, спустя пять часов, из темноты проступили скелеты домов. Они стояли вдоль дороги, как призраки, — без крыш, без окон, с зияющими дырами вместо дверей. В одном из таких остовов теплилась жизнь: подвал, заваленный мешками с песком, маскировочной сетью, проводами. Мы нырнули в него, как в нору.

Это было 4 ноября. День народного единства. Где-то вдали глухо ухала артиллерия, словно отбивая ритм этого странного праздника. Белые стены этого, некогда солидного дома, испещрены следами пуль, в проёмах окон — рваные куски маскировочной сетки. Внутри, кроме техника и связиста, сидит молодой парень. Совсем пацан, лет девятнадцать. Из Макеевки. Местный.

По центру комнаты непонятное устройство – какой-то Франкенштейн из аккумуляторов и повербанков, от него идут удлинители с розетками, утыканные батареями от коптеров и раций. Одновременно заряжается с десяток батарей, плюс телефоны. Идет провод на лампочку, горит тусклый свет. По стенам – стеллажи с водой и провиантом, на полу- несколько раскладушек. Небольшой стол для приготовления еды, место связиста. А корректировщик сидит с пультом от коптера, где придется. Как правило выбирается в соседнюю комнату, там разрушенная стена и есть лаз на улицу. Так вот там сигнал лучше, хоть и опасно. Может залететь камикадзе.

Время около двух ночи. Предлагает нам поспать пару часов, а потом уже пообщаться. Ложимся на какие-то тряпки, сон накрывает моментально. Но ненадолго. Спустя часа полтора просыпаемся от жуткого холода. Перемещаюсь к буржуйке.

Жаба ставит чайник, достаёт сухпай. Нарезает хлеб, колбасу, открывает консервы. Будем завтракать.

Я сажусь рядом с пацаном. Он зябко кутается в куртку. Смотрит на меня с любопытством и настороженностью.

— Ты откуда? — спрашиваю.

— Макеевка. Это рядом. Там сейчас тихо, но я помню, как на улицах стреляли и убивали. Каждый день. Дома не был уже месяца три. Сидим здесь безвылазно. Нельзя рассекретить точку. Чудом забрались так близко. До хохлов здесь всего метров сто. Они и гуляют иногда рядом, по тропам. Мы их видим на экране и накрываем артой.

Он говорит, а его руки непрерывно пляшут по рычажкам джойстика. Он наводчик, поднимает в воздух птицу, находит вражескую технику или скопление людей и передает координаты.

— Юг-30.

— Башня, юг-30, - вторит связист в рацию. И через несколько мгновений на экране вспыхивает точка. Цель поражена.

— Пошёл сам. Не по мобилизации. Добровольцем. Тут у нас многие так. Кто с 14-го воюет, кто позже пришёл. Говорят, скоро Авдеевку возьмём — и домой можно будет. Отдохнуть

Он улыбается, но в глазах неверие. Домой… когда это будет?

— Тяжело? — спрашиваю.

Пацан пожимает плечами:

— Привык уже. Работа — есть работа.

— Здесь всегда всё понимали, — говорит он негромко, будто сам с собой. — С самого четырнадцатого. Что народ у нас братский, что мы одно целое. Всё к тому и шло: рано или поздно Россия впишется. По-настоящему впишется, по-конкретному. И победа будет за нами. Мы все это знали. Знали, что так будет. — Он говорит это не как лозунг, а как факт биографии.

Он замолкает, смотрит на свои руки, потом снова на меня.

— А сейчас люди с нами. Приехали поддерживать. Не просто так — воюют за общее дело. Добровольцев много. Очень много. Все хотят прекратить этот геноцид.

Голос его крепнет, хотя говорит он всё так же тихо.

— Братство сейчас ощущается — как никогда. Наше дело правое. Победа будет за нами. Мы едины. Мы победим.

Он говорит это не как лозунг. Как правду, которую носит в себе все эти годы.

Я молчу. Чайник закипает. Жаба разливает кипяток по кружкам.

— Держи, — говорит пацану. — Пей, пока горячий.

Тот берёт кружку, обхватывает ладонями. Пальцы у него ещё совсем молодые, без мозолей, но уже грязные, в ссадинах.

Мы сидим в полумраке, пьём чай из алюминиевых кружек, и этот момент кажется почти мирным. Пока где-то снова не ухает. Близко.

— Работаем, — говорит связист, не оборачиваясь.

Пацан быстро допивает чай, ставит кружку, поправляет наушник. Он уже там, в мониторе, ищет цели.

Я смотрю на него и думаю: ему бы в институт, к девчонкам, на свидания. А он здесь. Потому что знает: это его земля.

— Юг-40, север-25.

— Башня, юг-40, север-25.

9. Обратный путь. Свои

Рассвет на войне — враг. Он сдирает с тебя маскировку, оставляет голым перед небом, полным глаз. Мы выходим около 5 утра, когда туман ещё стелется по земле, как вата. Он наш единственный союзник. Но он тает на глазах, и мы ускоряем шаг.

Мы идём. Надо мной, прямо над головой, летят ракеты. Наши. В сторону противника. Одна, вторая, третья. Я считаю их, будто это может помочь. А с обратной стороны летят ответные снаряды. Гул стоит такой, что закладывает уши. Жаба веселится и кричит ракетам вслед: «Пошлааа!».

А мы получается идём прямо посередине. Между нашими ракетами и снарядами противника.

И я вдруг понимаю: это же и есть моя жизнь. Вся. Всегда.

Не там, где безопасно. Не там, где понятно. А здесь — посередине. Между двумя огнями. Между двумя правдами. Между своими и чужими, между страхом и долгом, между желанием убежать и невозможностью остановиться.

Жаба орёт очередной ракете: «Пошла!». А я молчу. Потому что не знаю, кому кричать. Тем, кто стреляет? Тем, в кого стреляют? Себе? Тому, кто придумал этот мир, где человек оказывается посередине и должен просто идти?

Ракеты летят. Мы идём.

И в этом «посередине» — вся суть. Не в победе. Не в правде. А в том, что ты выбрал быть здесь, между. И несёшь это. Потому что кто-то должен нести. Кто-то должен смотреть. Кто-то должен потом рассказать тем, кто никогда не был посередине, как это — когда над головой свистит железо, а ты просто идёшь, потому что иначе нельзя.

Вот она, такая философия войны: правда не по краям. Она всегда — посередине. Там, где больно. Там, где страшно. Там, где ты наконец перестаёшь врать самому себе.

Мы идём. Посередине.

Уже светает. Туман редеет на глазах. Жаба не останавливается. Я не останавливаюсь. Мы идем. Спокойным, размеренным шагом.

— Находиться здесь опасно, — вдруг понимаю я. — Уходим. Серёга, уходим.

Теперь мы почти бежим. Тяжело, в броне, с рюкзаками. Но бежим.

И тут — окрик.

— Стоять! Руки! Кто такие?

Из темноты, из ниоткуда, вырастают фигуры. Стволы смотрят прямо в нас. Щелчки затворов. Я даже не сразу понимаю, что это свои. Армия ДНР.

— Вот походу и всё, — промелькнула у меня мысль.

— Свои, свои, — Жаба поднимает руку, но не резко, чтобы не спровоцировать. — Связисты. Мы с передка идём.

— Стоять, я сказал! Руки чтоб я видел!

Их человек пять. Может, шесть. Грязные, небритые. Глаза дикие — ночь, нервы, каждый шорох может оказаться диверсантами. Мы для них — силуэты в тумане. Чужие.

Жаба говорит спокойно, как с детьми:

— Звякните на точку. На Спартак. Или связистам. Спросите, ходят тут двое или нет.

Один из них, постарше, отходит в сторону, что-то шепчет в рацию. Минута. Другая. Я стою, не дыша. Чувствую, как по спине течёт холодный пот, хотя утро морозное.

Наконец рация оживает. Голос, далёкий, но разборчивый:

— Да, есть такие. Журналист с Жабой. По позициям ходят. Пропустите.

Опускаются стволы. Напряжение спадает, но не до конца. Один из бойцов подходит, смотрит на меня, на Жабу.

— Извините, братцы. Сами понимаете: ночь, диверсанты шастают. Бережёного Бог бережёт.

— Понимаем, — кивает Жаба. — Всё нормально.

Другой же наоборот, нагоняет жути.

— Вы че, долбоёбы тут шарахаться? Щас бы завалили вас, и никто бы не узнал.

Ругаться нет смысла, пропускаем это замечание мимо ушей. Мы идём дальше. Я оглядываюсь: они уже снова растворились в тумане, будто их и не было.

Через часа полтора добираемся до бункера связистов. Того самого, который на ближайшую неделю станет им домом. Здесь тепло, пахнет соляркой и чаем. Здесь можно выдохнуть. Я сажусь на нары, стягиваю каску. Руки дрожат. То ли от холода, то ли от того, что только что было. Жаба садится рядом, молча протягивает кружку.

— Привыкай, — говорит. — Здесь всякое бывает.

Я киваю. Что ещё остаётся? Включаю камеру, прошу Серегу подвести итог нашего похода. Он поднимает глаза. Усмехается. Кивает.

— Ну что... Проделали этот вообще сумасшедший путь. Который я проделываю, но сегодня — это просто жесть.

Он замолкает, делает глоток. Собирает слова.

— Я очень переживал за нашего журналиста. Потому что не каждый, не каждый согласится пойти. Просто так прогуляться. Все знают, что это очень... такая интересная, напряжная местность. Локация, где до укровермахта буквально несколько сотен метров.

Я молчу. Камера пишет.

— Ожидали опасности. Коптеры, которые скидывают такие большие мины... Дроны-камикадзе. АГС. Потому что много тропинок, которые просто простреливаются из АГСа.

Он снова отворачивается, смотрит в угол, где в буржуйке тускло горит окопная свеча.

— А ты пошёл. — Говорит это не мне, а куда-то в сторону. — Пошёл и не испугался. И это... Это дорогого стоит.

Я выключаю камеру. Сажусь рядом. Молча курим. Где-то наверху снова ухает. Наши. Или не наши. Теперь это уже неважно. Важно другое: мы вернулись. И завтра снова куда-то пойдём. Потому что это наша вахта.

4. Бункер и ночной выход

Приезжаем на ноль. Быстрая разгрузка — никто не командует, все просто знают, что делать. Мешки, коробки, катушки с проводом — всё это в бункер. Там тепло, пахнет соляркой, человеческим телом и табаком. Парни, которых мы сменили, уже грузятся в УАЗ — молча, без лишних слов. Никто не мешкает, пересменка занимает не больше 5 минут. А дольше и нельзя – заметят и накроют снарядами. Мы остаёмся. Теперь путь назад отрезан. Завтра должны подвезти еду, и я должен буду уехать с поварами. Таков был план.

Жаба достаёт гель, мажет плечо. Оно у него болит от катушек, от того, что каждый день таскает на себе связь.

— Всё, — говорит. — Пошли.

Мы выходим в ночь. Добрый остаётся в бункере на связи.

5. Ночь. Блуждание

Тьма была абсолютной, кромешной — не просто темнота, а чёрная, вязкая пустота, в которой растворялись очертания мира. Не видно было даже собственных ног, будто их и не существовало вовсе. Ночь наступила внезапно, как это бывает только здесь, на юге. В воздухе висел тяжёлый запах: сырость, пропитанная гарью, и едкий дух сгоревшего металла — запах войны, въедающийся в одежду, волосы, кожу.

Мы идём по тропинке. Изредка подсвечиваем под ноги фонариками. Этого строго нельзя делать — дрон увидит, и всё. Распи***йство не обошло стороной и нас. Просто через два часа дороги нам стало уже всё равно. Ноги гудят, броня давит на плечи, пот заливает глаза. Мы устали, и страх притупился, уступив место тупой механической ходьбе. И вдруг я замечаю: Жаба пошёл не туда. Он сворачивает в сторону, в заросли.

— Серёга, стой! — шепчу. — Там мины могут быть. Давай вернёмся.

Он останавливается, смотрит на меня. В темноте не видно лица, только силуэт.

— Заблудились мы, — говорит просто. И в этой простоте — вся война: даже опытные бойцы теряются в этой черноте, где каждый куст может оказаться смертью.

Мы возвращаемся. В одном из блиндажей нам объяснили дорогу: «Идёте туда, там разбитый БТР. Возле него поворачиваете направо, потом налево…» В общем, запутали нас ещё больше.

Мы шли по окопам, по ходам сообщения, по каким-то развалинам. В итоге вышли к какому-то блиндажу. Раздолбанному, заваленному мусором. И запах. Специфический, сладковато тяжёлый — так пахнут мёртвые тела.

— Здесь трупы, — говорю.

— Знаю, — Жаба принюхивается. — Не наши. Пошли назад. - Как будто по запаху можно определить принадлежность мертвого тела к той или иной армии. Но я решил не спорить.

Выбрались оттуда, пошли обратно, нашли наконец тот самый разбитый БТР — он стоял, задранный в небо, чёрный, обгоревший, как скелет. От него оттолкнулись и вышли на дорогу, потом на тропинку.

6. Блиндаж учителя

Жаба ведёт дальше. В темноте мы натыкаемся на очередной бугор, прикрытый плащ-палаткой и маскировочной сетью. Ныряем внутрь.

Стены и потолок, выстланные шершавыми скатами брёвен, давили своей тяжестью, словно своды древней пещеры. Нары в два яруса, застеленные спальниками. В углу стол, накрытый газетой, на нём — помятый чайник, кружки, банки из-под тушёнки, полные окурков. В центре буржуйка, в ней тихо потрескивают окопные свечи — самодельные, из консервных банок и картона, пропитанного парафином. Они отлично заменяют дрова - две-три свечки ставишь в буржуйку и тепло до утра обеспечено! Дрожащий свет рисовал на бревенчатых стенах причудливые тени, похожие на молчаливых свидетелей. На нарах сидит мужик. Крепкий, с жёсткими руками. Короткая стрижка, под ёжик. Лицо обветренное, спокойное, глаза изучающие. Это Учитель. Позывной говорит сам за себя.

— Привет, — говорит Жаба. — Не спишь?

— Не сплю. Думаю.

Я присаживаюсь. Он и правда учитель, преподавал ОБЖ, из Югры. Раньше работал в милиции, потом ушёл в школу. Когда началась мобилизация, бросил всё, рванул добровольцем.

— Думаю, лучше я пойду, чем кого-то молодого заберут, — говорит он. — Мы, конечно, ещё те воины. Далеко не спецназ.

Усмехается. Я смотрю на его руки — они лежат на коленях, тяжёлые, как кувалды. И я понимаю: за этими руками — школа, семья, мирная жизнь, которую он оставил, чтобы прийти сюда.

— В 14-м Донбасс воевал сам. Тогда мы думали, что это надолго, но не знали, что настолько. А когда Донбасс вернулся в Россию — все поняли: братский народ, одно дело.

Я молчу. Только свечи потрескивают, и этот звук кажется громче любых выстрелов.

— Тяжело им, молодым, — кивает он в темноту, где спят другие. — Но держатся. Потому что знают: победа будет за нами. Не сомневаются. Это их подбадривает.

Я вслушиваюсь в тишину блиндажа, и мне кажется, что я слышу, как дышат эти парни, как им снятся дом и мама.

В каждом блиндаже гостей встречают с неподдельной радостью. Парни сидят тут неделями безвылазно, ждут ротации. Это может быть и месяц, и два, и даже три. Сидят в маленькой землянке человек 5 – вот такая группа. Их задача – наблюдать. Если враг пойдет в наступление – держать оборону до последнего, пока не подойдут основные силы. Ну и не допустить прохода диверсионных групп.

За месяцы, что эти солдаты проводят друг с другом – выговорено все, что только возможно. Рассказаны все истории, знают друг друга, в общем, как облупленные. Поэтому новые люди в их блиндаже – это праздник и неподдельная радость.

Сразу ставят чай. Достают все самое лучшее – конфеты, печенье, то, что не прописано в уставе. Как бы им и самим мало, и никто не знает, сколько им тут еще сидеть, а на стол выкладывают вообще все. И настойчиво заставляют угощаться. Вот это меня поразило. Крохоборству тут не место. На войне делились всем, от конфет и печенек до надежды и веры.

А еще в каждом блиндаже, который мы посетили в ту ночь, сетовали, что никто их не навещает. Особенно – журналисты. Поэтому кропотливо снимаю всех по очереди – приветы родным и близким: «у меня все хорошо, мама, папа, победа будет за нами!».

Мы вылезаем наружу. Жаба трогает меня за плечо: пошли, время.

Глава 1. Первый выход

1. Договор

С Жабой и Добрым мы познакомились как-то случайно. Не по телефону, не через штаб — с глазу на глаз. Мы уже готовились уезжать, наша командировка закончилась, да вот, зацепились языками, что говорится. Жаба — худой, жилистый, с цепким взглядом и цветными татуировками. Добрый — плотный, спокойный, с руками, которые привыкли и к баранке, и к автомату. Они были из одного теста — северного, которое здесь, на южной пыльной земле, казалось особенно родным. Доверие возникло само. Наверное, потому что на войне оно либо есть сразу, либо его нет вообще.

Парни жили вместе – в одной располаге. Две раскладушки с тощими матрасами, по стенам - стеллажи с консервами, лекарствами, цинками патронов. Окно, наглухо закрытое тряпками, чтобы не пробивал свет. Служили тоже вместе – в одном взводе связи. Лёха Добрый был с Ханты-Мансийска, мой ровесник, около 33-х лет, Серёга Жаба – в районе 25-ти, с Нефтеюганска. Они были рады нам – приехавшим из Югры, как вестникам из дома. А мы рады им. Парни разговорчивые, а это значит – живой материал. Можно пообщаться. Сразу пригласили и заночевать у них на квартире, выпить немного, так как шли выходные. Мы приглашение приняли. И как-то завязалось общение на очень доверительной ноте.

Но одно дело — доверять, другое — взять с собой на передок. На самый ноль. Туда, где до противника триста метров, а то и меньше. Журналистов туда не берут. Никогда. Это неписаный закон: гражданский под пулями — обуза, риск, лишняя смерть. А Серёга Жаба с легкой руки, да под градусом, сам предложил. И моя мечта – попасть туда, куда Макар телят не гонял, обрела осязаемые черты.

Немного отступлю. На тот момент это была моя вторая командировка. Я стеснялся называть себя военкором, ну какой я военкор, раз под пулями не ходил? Зато регулярно смотрел сюжеты «старших братьев» по федеральным каналам. Вот там военкоры! Штурмовые действия от первого лица, взрывы, тела убитых противников, грязь, кровь и смерть! От их сюжетов захватывало дух. Я смотрел и завидовал. Мне казалось, что настоящая жизнь — там, где свистит железо. Вот это я хотел снимать.

Позже я понял, что все это видео, в основном, берется у бойцов. И не ходят гражданские военкоры на ноль. Но тогда, во второй половине 2023 года, приехав на Донбасс второй раз в жизни, я еще об этом ничего не знал. И изо всех сил стремился попасть на передний край.

И мы договорились. Сказали: пойдём вместе.

Для этого пришлось немного обмануть комбата. Легендарного Дмитрия Аксёнова, командира батальона «Югра». Коренастый, с сединой в короткой стрижке, он говорил рублеными фразами, как приказами. Я поймал его в штабном домике, среди гула раций и стука чайных кружек.

— Можно мы с ребятами сходим, поснимаем? Ну, на бункере. Недолго. «Бункер» – это передок, но самая дальняя от нуля точка, и самая защищенная, не блиндаж из бревен, а цельнометаллический контейнер, закопанный глубоко под землю. К нему подведено электричество от еще одной «безопасной» точки – «Генератора». И есть интернет-связь. В общем, все удовольствия. Хотя прилетало и по бункеру – 120-е мины.

Раньше комбат предлагал: «да я вас проведу по всем точкам, без проблем, туда-сюда». Но времени все не находилось.

Тогда в разговоре я назвал «Спартак» — одну из крайних точек, ближе всего к нулю. Так, между слов. Но внимание сконцентрировал на бункере. Сказал просто: пойдем на бункер. Поснимаем работу наших связистов, ну и еще парней зацепим, кто будет на местах. Он кивнул: «можно». Про ночёвку речи не было. Про то, что мы уйдём в ночь в сторону Авдеевки и вернёмся неизвестно когда — тоже. Но разрешение получено. Мой оператор отвозит меня в Пантеилимоновку, в располагу связистов и там оставляет. По плану должен забрать вечером следующего дня.

Единственный вариант попасть на передок – выдвинуться с пересменкой. К ночи заступала смена Серёги Жабы и Лёхи Доброго. На целую неделю. Мы с ними и поехали. Обратно планировалось выбираться на следующий день, ближе к сумеркам. С полевой кухней.

2. Склад. Знакомство с Жабой

Поездку на передок предваряла подготовка. Сначала — склад. Большой ангар, заставленный коробками, мешками, россыпью амуниции. Здесь запасаются всем, что нужно на неделю: воду, тушёнку, крупы, батарейки, провод, инструменты, лекарства. Без учета, росписей и прочей бюрократии — бери и воюй. В основном все это добро – гуманитарная помощь, которая тогда, в первые годы войны шла просто тоннами. В углу — гора одежды: куртки, шапки, берцы, термобелье.

Жаба копается в этой куче, кидает мне флисовую шапку.

— Спасибо тем людям, которые положили, — говорит. — Картошку не бери, мелкая, синяя.

Я гружу на тележку воду, много-много спаек с полуторалитровыми бутылками минералки, пару ящиков тушёнки (много ее не берут, приелись к ней капитально), сгущенку, сухпай. Камеры у меня с собой — маленькая GoPro и айфон на палке. Пара микрофонов. Батарейки и повербанк. Всё моё оружие.

— И даже боеприпасы можно взять, — кивнул я на ящики с крупнокалиберными патронами, где покоились ленты, похожие на золотых змей.

— Ну, если у тебя есть БТР, можешь взять и пострелять, но поскольку у тебя его нет... — Жаба усмехнулся, и в этой усмешке была вся разница между нами: он — часть этого мира, я — временный гость.

— Смотри, — Жаба показывает на мешки. — Грузим. Это на неделю. Запасёмся — и на вахту.

— На вахту?

— Ну да. Мы так называем. Работаем неделю, неделю отдыхаем. Как дома, на севере. Только здесь фронт вместо буровой.

Он усмехается. Я смотрю на него: обычный парень из Нефтеюганска, оператор добычи нефти и газа. На ноге — татуировка жабы. «На удачу», — объяснял потом. Японская мифология. Забегая вперед, скажу, что эта нога у него сохранится. Не в пример второй.

— Моя бабушка тоже связистом была, — сказал он вдруг, и голос его на секунду потеплел. — Радист-телефонист. В Великую Отечественную. Спустя 80 лет я бегаю с катушками, как она. Судьба, наверное.

Доезжаем от склада до располаги связистов. Здесь, в Пантеилимоновке они живут по пустующим квартирам. Кто хочет условия получше даже снимает дома. С банями. Доводилось бывать в гостях в таких домах. Принимали по-царски – поляна, парилка, все дела. Кстати, это же обязательная программа при сдачи недельной смены. После ротации - сразу на такой отдых пацаны разбредаются по таким вот домам.

Сидим, ждем команды на выезд. Когда все соберутся. Старый, Радиатор, Юнус. Ну и мы с Жабой. Парни всё уже погрузили, проверяют оружие и боеприпасы. Все в полном обмундировании, в том числе и я. Телекомпания не пожалела денег и купила нам неплохие броники и каски. Наконец залетает Добрый: "Ну че, погнали, х#ли сидеть?".

Мы грузимся в УАЗ. Добрый за рулем. Спрашиваю его, было ли страшно в первый раз.

— Да конечно было страшно. Всем страшно. Никто это не показывает. А потом привыкаешь. Поехали.

И вот в этом месте и мне наконец стало нестерпимо страшно. Как будто жизнь сейчас разделится на "до" и "после". И я понимал, что могу отказаться и меня никто не осудит. Остаться, дождаться парней, которых сменят Добрый с компанией, загудеть с ними в бане. А если поеду, то могу умереть и не вернуться. Вот так очень просто. Я испытал ужас. Но решил, будь что будет. Назад я сдать не могу. Не имею морального права. В этот момент чувства отключились. И я перестал испытывать что-либо. Появился какой-то лихой задор. Вперед! Погнали, х#ли сидеть!

3. Дорога на ноль

Мы едем на старом зелёном УАЗике. Добрый вёл машину спокойно, уверенно, будто прокладывал путь по знакомой с детства югорской тайге — так же размеренно, без суеты, зная каждый поворот и колдобину. Только здесь вместо тайги — разрушенные деревни. Через Верхнеторецкое, через блокпосты, через сёла, которых больше нет. От домов остались лишь призрачные силуэты — тени былой жизни, выжженные войной. Воздух здесь был другим: не пах порохом, нет, но в нём висела, сгущаясь, осязаемая опасность. Она оседала на зубах мелкой металлической пылью, царапала горло, напоминала о себе с каждым вдохом.

Я смотрю на Доброго. Мы ровесники. Потом, когда я вернусь, он будет приезжать в отпуск, заходить ко мне в гости с женой. Сидеть в зале, пить чай, рассказывать про рыбалку. А потом он погибнет. Но сейчас он просто ведёт УАЗ, и мы едем к линии фронта.

— Ты как здесь оказался? — спрашиваю.

— Рыбачил, — отвечает коротко. — Сеть новую только купил. Как раз ставил. Тут сестра звонит: мобилизация. Сразу бросил всё, в город рванул. 29 сентября отправили.

УАЗ ныряет в выбоины, подпрыгивает на бетонных плитах, которыми латали дорогу. Стекла дребезжат, будто от страха. Помолчав, Добрый добавляет:

— Я уже воевал. На Кавказе. По срочке. На бензовозе мотался два года. Ветеран боевых действий, типа.

Больше он не говорит ни слова до самого конца.