Рано утром, с первыми лучами солнца, мы выдвигаемся в сторону Ореховского направления. Дорога не близкая — почти 500 километров. Первая половина пути до Мариуполя — широкая автострада, и ничего бы не напоминало о войне, если бы не частые блокпосты.

Я за рулём. Костян рядом, смотрит в окно. Поля. Бескрайние, жёлтые, августовские. Где-то здесь, в этих полях, люди убивали друг друга. Еще эдак с полгода назад. А мы едем и слушаем музыку. Орёт Лепс, потом какие-то патриотические песни. Местное радио.

Добираемся до Мариуполя не заметив времени. Одним махом. Не можем не заехать на побережье Азовского моря. Туда, где гремели бои за Азовсталь.

— Вон завод, — показываю рукой. — Азовсталь. Разбомбленный.

Останавливаемся. Костян идёт к воде, наклоняется, пробует на вкус.

— Нормально, — говорит. — Солёная.

Купаться не решились, Азовское море грязное в принципе, а тут, кто его знает, что там скрыто под водой. Страшновато. Заехали поесть. Усмотрели на карте «нудистский пляж». Я не был никогда. «Я тоже», - говорит Костян.

Что же, доехали примерно до того места, но никаких голых тел не встретили. На побережье шикарные дома, со скульптурами львов. Выбитые стекла, местами разрушенные стены. Ясно, что никто не живет. Как бы и залезть посмотреть интересно, помарадёрить. А точнее взять что-нибудь на память. Но опять же, кто его знает, где здесь растяжки. Я тут впервые и еще всего боюсь.

Короткая остановка. Движемся дальше. Впереди ещё много километров.

Заезжаем в Мелитополь. Здесь, в городе, который уже несколько месяцев как российский, свои порядки. Враг выбит с этих территорий достаточно далеко, но сейчас важно не допустить прорывов диверсионных групп. Для этого здесь российские росгвардейцы. Среди них — подразделения из Югры.

Бойцы удерживают блокпосты и внимательно проверяют всех, кто перемещается между населёнными пунктами прифронтовых зон.

— Добрый день, — останавливает нас боец. — Документы. Куда едете?

— Так, мы...

— В Токмак едем, — подсказывает Костя. Я еще не силен в здешних топонимах. — Едем в Токмак.

— В Токмак, — вторю я ему.

— Можно ваши документы, пожалуйста?

— Да, конечно. Пожалуйста.

Мы быстренько договариваемся с командирами о записи интервью. Нас ждали – приказ прошел по высокочастотной связи от Югры до этого захолустного села под Мелитополем, где на блокпостах стоят югорчане. Кстати, это была едва ли не единственная возможность взять интервью у представителей этого ведомства, буквально через месяц их засекретят и запретят любые сношения с прессой. Так что можно сказать, нам повезло.

Проверка документов, досмотр багажника и личных вещей. Для бойца с позывным Хантер — привычное дело. Он родом из Сургута. После срочной службы работал в полиции, а год назад заключил контракт с Росгвардией. Это командировка для Хантера уже третья. Здесь он механик-водитель БТР.

— Интересного что? Здесь БТР-80, — рассказывает он, пока мы стоим. — Движок камазовский. Экипаж — 4 человека: водитель, старший экипажа, наводчик и пехота. Вес — 13,5 тонн. Так, скорость? Ну, если постараться, может 90 выжать. Выжимал, бывало. А сюда своим ходом приехали.

Спрашиваю, как давно он здесь.

— Устроился на службу в 2008 году, ещё в системе МВД, когда были командировки... Какая уже по счёту? Ой, а что-то даже... Ну сюда, сюда именно — да, вторая. А так я даже честно и не помню, много их уже было.

— То есть это не первая?

— Нет, не первая. Раньше же на Кавказ ездили.

Таких блокпостов здесь много. Самые важные усилены тяжёлой техникой. Их курирует сургутский ОМОН. Молодость в подразделении соседствует с опытом.

— Основная наша задача — это блокпосты, — объясняет другой боец. — То есть проверяем граждан, технику, чтобы не провезли, не привезли ничего лишнего сюда, в посёлок. Ну и тесное сотрудничество с военными тоже.

Совсем недалеко проходит территория безопасности, которую обеспечивает специальный отряд быстрого реагирования «Норд».

— Здесь, на территории ответственности нашей, выполняем задачи по силовому обеспечению мероприятий, проводимых органами исполнительной власти, которые здесь уже работают и действуют. Территориальная оборона, борьба с ДРГ, выявление пособничества.

Рассказывают случай: были на задании. Проверка одного из адресов. Вроде как там коллаборант прячется. Доверившись чутью, бойцы решили проверить соседний адрес — и не зря.

— Зашли в соседний дом. И там, значит, так скажем, у него было, наверное, 15 килограмм наркотических средств. Конопля. Всё зашли, так скажем, изъяли. Преступника поймали, повязали. То есть сейчас осуществляем силовое сопровождение разным структурам.

Изымают не только наркотики. Часто уловом становятся незаконно хранящиеся боеприпасы и оружие. А недавно бойцы СОБРа Росгвардии совместно с контрразведкой обнаружили замаскированный танк Т-72.

Но не только задерживают и обезвреживают росгвардейцы в зоне СВО. Ещё и помогают местным жителям — продуктами и медикаментами. Охраняют колонны с гуманитарными грузами. Выводят людей из-под обстрелов.

Общаются и с местными. В одном из сёл знакомимся с другим подразделением СОБРа. Они тут обеспечивают выборы (в том году в начале сентября по всей стране шли выборы, уж не помню кого). Парни молодые — лет по двадцать пять, не больше. Ещё не обросшие той фронтовой коркой, которая появляется после месяцев обстрелов. Они здесь недавно, и война для них пока — приключение. Тем более – Росгвардия – не войска, обеспечивают безопасность в тылу, а не штурмуют посадки. Они оживлённо жестикулируют, перебивают друг друга, и в их рассказах то и дело проскальзывают местные девчонки.

— Да тут вообще... — один из них, коренастый, машет рукой в сторону села. — Местные вообще без комплексов. Им по четырнадцать-пятнадцать, а они сами лезут. Родители сами отправляют: идите, мол, с военными погуляйте. Им же интересно, форма, романтика...

Он смеётся, но смех какой-то натужный. Второй поддакивает:

— А чё стесняться? Мы ж для них герои. Пришли, освободили... Девки сами на шею вешаются.

Я слушаю и чувствую, как внутри закипает глухое раздражение. Смотрю на их молодые, ещё не тронутые морщинами лица и думаю: а им самим сколько? Двадцать три? Двадцать четыре? А тем, про кого они рассказывают, — четырнадцать. Дети.

— И что, не боитесь? — спрашиваю как можно спокойнее.

— А чего бояться? — пожимает плечами. — Тут война, сегодня ты есть, завтра нет. А они сами хотят. Мы ж не насилуем.

«Не насилуем» — это слово бьёт наотмашь. Они искренне считают, что это всё меняет. Что если девочка сама пришла, значит, всё в порядке. Что война отменяет возраст, совесть, ответственность.

Я молчу. Что тут скажешь? Они не злодеи в чистом виде. Они просто молодые пацаны, которых война вырвала из обычной жизни, бросила в ад, а в награду дала чувство вседозволенности. И теперь они путают героизм с безнаказанностью, а слабость местных — с любовью.

Перевожу разговор на другое. На выборы, на обстановку, на то, сколько ещё стоять. Но осадок остаётся. И я думаю: война калечит не только тела. Она калечит души. И тех, в кого стреляют, и тех, кто стреляет. Только одни умирают сразу, а другие — медленно, по кусочкам, сами не замечая, как теряют человеческое.

***

Прощаемся с Росгвардейцами. Едем дальше. Чем ближе к линии фронта, тем меньше мирных жителей. Хуже дороги. Больше военной техники, в том числе и сгоревшей, растащенной по обочинам и блокпостов.

— Добрый вечер, — останавливают на очередном КПП.

— Добрый, — отвечаю спокойно.

— Куда едете?

— К своим. В расположение.

— Документы есть?

— Конечно. Вот у нас документы.

Проверка. Вглядывание в лица. Кивок. Можно ехать.

__________________________________________________________________________________________

Разоткровенничался я. Аж страшно, если честно. Надеюсь, что никуда не прикрутят. Но на всякий случай, пущу тут дисклеймер: все это выдумка! Книга чисто художественная:) События, описываемые в книге "Военкор", происходят на выдуманной планете.

Вот тут все опубликованные главы в серии: ВОЕНКОР.

Вот оглавление:

Эпизод 1-3: https://pikabu.ru/story/voenkor_glava_1_yepizodyi_13_13776105

Эпизод 4-6: «ВОЕНКОР» Глава 1 (эпизоды 4-6)

Эпизод 7-9: «ВОЕНКОР» Глава 1 (эпизоды 7-9)

Эпизод 10: «ВОЕНКОР» Глава 1 (эпизод 10)

Эпизод 11: «ВОЕНКОР» Эпизод 11

— Да идёт война, — говорит он. — В 21 год я не думал, что побываю на войне. Для меня это такой опыт — приходится быстро взрослеть.

Он из Юганска, работал в «Юганскнефтегазе». Призвали друзей, и он пошёл добровольцем следом. За ними. А потом приехал брат по контракту — теперь они в одной роте, в одном батальоне.

— Это у нас семейное, — улыбается Боксер.

Буднично рассказывает про недавний бой, для него это уже рутина:

— Мы заступили на штурм, — начинает он. — Пацаны были на позициях — Армян, Япончик. Они рассказывали: укропы пристреливали свои же бывшие позиции. Те, откуда мы их выгнали. Зачем? А это единственное направление, откуда мы можем пойти. Они готовятся.

Он замолкает, смотрит в угол блиндажа, где на стене видны следы копоти.

— И наш последний бой: ребята отошли за кусты, и туда же случился прилёт. Я их не вижу, но увидел прилёт. Честно, такие мысли были, что похоронил уже сразу. Думаю: «Ну всё». А ребята вышли и ещё дали им нехилый отпор. Мы начали огрызаться — они нас и миномётами, и танками, а мы всё равно с РПГ, пулемётом, не останавливались.

В блиндаже тихо. Слышно, как где-то капает вода — кап-кап-кап, будто отсчитывает секунды. Война измеряется не днями, а этими каплями.

— Фарт — это самое главное в бою, — говорит Боксёр, понизив голос. — Везение. Был момент: спускались в блиндаж, тут начали работать миномёты. Передо мной Виталя, за мной Никита. Я по центру. Прилёт — зацепило всех, кроме меня. В этот момент думаешь: явно тебе что-то оттуда помогает. Почему? Не знаю.

Он проводит рукой по лицу, стирая невидимую паутину, словно стряхивает воспоминания.

— Сразу начал ребятам помощь оказывать, эвакуировали. Никита ещё хотел остаться: «Ни хрена, я им дам».

Я смотрю на ногу Боксера. Он заметно хромает. Говорит, будто прочитав мои мысли:

— Связки порвал. Когда тот прилёт был, я в блиндаж прыгнул и неудачно приземлился. Всем весом — и порвал. Освобождение дали. Но скоро опять штурм, мой взвод пойдёт. И я думаю: как я могу бросить пацанов? Даже нога — не нога, я записался. Хотя бы со стороны прикрою.

Для меня тогда это показалось невероятным. Представил себя на его месте: как бы я поступил? Вот ты уже ранен, уже герой, у тебя вполне резонное и законное освобождение от службы. Сиди в тылу, помогай там. Там тоже работы полно. Но нет, этот молодой парень сам записывается на штурм. Туда, куда большинство боится попасть, когда идет подписывать контракт. Что в голове у этого пацана?

Он продолжает. Говорит о наступлении спокойно, выверено, будто и не молодой пацан, а видавший виды военспец:

— Мы за год растянули позиции почти на 4 км. Где сейчас ходим спокойно — раньше даже не знали эти места. Авдеевку берём потихоньку, в кольцо. Все говорят: Авдеевка — второй Бахмут. Там и завод, и дачи, и сам город. Как Азовсталь. Но мы должны это сделать, должны забрать. Потом можно будет отдохнуть. — И я верю ему. Потому что такие, как он, не умеют отступать.

Перед уходом он просит:

— Напиши: всем родственникам привет. Чтобы не переживали. У нас всё отлично.

Я киваю, Жаба похлопывает его по плечу. Мы выходим. Где-то вдалеке слышится гул — то ли техника, то ли гроза. Или это сама война дышит нам в спину.

8. Башня

Наконец, спустя пять часов, из темноты проступили скелеты домов. Они стояли вдоль дороги, как призраки, — без крыш, без окон, с зияющими дырами вместо дверей. В одном из таких остовов теплилась жизнь: подвал, заваленный мешками с песком, маскировочной сетью, проводами. Мы нырнули в него, как в нору.

Это было 4 ноября. День народного единства. Где-то вдали глухо ухала артиллерия, словно отбивая ритм этого странного праздника. Белые стены этого, некогда солидного дома, испещрены следами пуль, в проёмах окон — рваные куски маскировочной сетки. Внутри, кроме техника и связиста, сидит молодой парень. Совсем пацан, лет девятнадцать. Из Макеевки. Местный.

По центру комнаты непонятное устройство – какой-то Франкенштейн из аккумуляторов и повербанков, от него идут удлинители с розетками, утыканные батареями от коптеров и раций. Одновременно заряжается с десяток батарей, плюс телефоны. Идет провод на лампочку, горит тусклый свет. По стенам – стеллажи с водой и провиантом, на полу- несколько раскладушек. Небольшой стол для приготовления еды, место связиста. А корректировщик сидит с пультом от коптера, где придется. Как правило выбирается в соседнюю комнату, там разрушенная стена и есть лаз на улицу. Так вот там сигнал лучше, хоть и опасно. Может залететь камикадзе.

Время около двух ночи. Предлагает нам поспать пару часов, а потом уже пообщаться. Ложимся на какие-то тряпки, сон накрывает моментально. Но ненадолго. Спустя часа полтора просыпаемся от жуткого холода. Перемещаюсь к буржуйке.

Жаба ставит чайник, достаёт сухпай. Нарезает хлеб, колбасу, открывает консервы. Будем завтракать.

Я сажусь рядом с пацаном. Он зябко кутается в куртку. Смотрит на меня с любопытством и настороженностью.

— Ты откуда? — спрашиваю.

— Макеевка. Это рядом. Там сейчас тихо, но я помню, как на улицах стреляли и убивали. Каждый день. Дома не был уже месяца три. Сидим здесь безвылазно. Нельзя рассекретить точку. Чудом забрались так близко. До хохлов здесь всего метров сто. Они и гуляют иногда рядом, по тропам. Мы их видим на экране и накрываем артой.

Он говорит, а его руки непрерывно пляшут по рычажкам джойстика. Он наводчик, поднимает в воздух птицу, находит вражескую технику или скопление людей и передает координаты.

— Юг-30.

— Башня, юг-30, - вторит связист в рацию. И через несколько мгновений на экране вспыхивает точка. Цель поражена.

— Пошёл сам. Не по мобилизации. Добровольцем. Тут у нас многие так. Кто с 14-го воюет, кто позже пришёл. Говорят, скоро Авдеевку возьмём — и домой можно будет. Отдохнуть

Он улыбается, но в глазах неверие. Домой… когда это будет?

— Тяжело? — спрашиваю.

Пацан пожимает плечами:

— Привык уже. Работа — есть работа.

— Здесь всегда всё понимали, — говорит он негромко, будто сам с собой. — С самого четырнадцатого. Что народ у нас братский, что мы одно целое. Всё к тому и шло: рано или поздно Россия впишется. По-настоящему впишется, по-конкретному. И победа будет за нами. Мы все это знали. Знали, что так будет. — Он говорит это не как лозунг, а как факт биографии.

Он замолкает, смотрит на свои руки, потом снова на меня.

— А сейчас люди с нами. Приехали поддерживать. Не просто так — воюют за общее дело. Добровольцев много. Очень много. Все хотят прекратить этот геноцид.

Голос его крепнет, хотя говорит он всё так же тихо.

— Братство сейчас ощущается — как никогда. Наше дело правое. Победа будет за нами. Мы едины. Мы победим.

Он говорит это не как лозунг. Как правду, которую носит в себе все эти годы.

Я молчу. Чайник закипает. Жаба разливает кипяток по кружкам.

— Держи, — говорит пацану. — Пей, пока горячий.

Тот берёт кружку, обхватывает ладонями. Пальцы у него ещё совсем молодые, без мозолей, но уже грязные, в ссадинах.

Мы сидим в полумраке, пьём чай из алюминиевых кружек, и этот момент кажется почти мирным. Пока где-то снова не ухает. Близко.

— Работаем, — говорит связист, не оборачиваясь.

Пацан быстро допивает чай, ставит кружку, поправляет наушник. Он уже там, в мониторе, ищет цели.

Я смотрю на него и думаю: ему бы в институт, к девчонкам, на свидания. А он здесь. Потому что знает: это его земля.

— Юг-40, север-25.

— Башня, юг-40, север-25.

9. Обратный путь. Свои

Рассвет на войне — враг. Он сдирает с тебя маскировку, оставляет голым перед небом, полным глаз. Мы выходим около 5 утра, когда туман ещё стелется по земле, как вата. Он наш единственный союзник. Но он тает на глазах, и мы ускоряем шаг.

Мы идём. Надо мной, прямо над головой, летят ракеты. Наши. В сторону противника. Одна, вторая, третья. Я считаю их, будто это может помочь. А с обратной стороны летят ответные снаряды. Гул стоит такой, что закладывает уши. Жаба веселится и кричит ракетам вслед: «Пошлааа!».

А мы получается идём прямо посередине. Между нашими ракетами и снарядами противника.

И я вдруг понимаю: это же и есть моя жизнь. Вся. Всегда.

Не там, где безопасно. Не там, где понятно. А здесь — посередине. Между двумя огнями. Между двумя правдами. Между своими и чужими, между страхом и долгом, между желанием убежать и невозможностью остановиться.

Жаба орёт очередной ракете: «Пошла!». А я молчу. Потому что не знаю, кому кричать. Тем, кто стреляет? Тем, в кого стреляют? Себе? Тому, кто придумал этот мир, где человек оказывается посередине и должен просто идти?

Ракеты летят. Мы идём.

И в этом «посередине» — вся суть. Не в победе. Не в правде. А в том, что ты выбрал быть здесь, между. И несёшь это. Потому что кто-то должен нести. Кто-то должен смотреть. Кто-то должен потом рассказать тем, кто никогда не был посередине, как это — когда над головой свистит железо, а ты просто идёшь, потому что иначе нельзя.

Вот она, такая философия войны: правда не по краям. Она всегда — посередине. Там, где больно. Там, где страшно. Там, где ты наконец перестаёшь врать самому себе.

Мы идём. Посередине.

Уже светает. Туман редеет на глазах. Жаба не останавливается. Я не останавливаюсь. Мы идем. Спокойным, размеренным шагом.

— Находиться здесь опасно, — вдруг понимаю я. — Уходим. Серёга, уходим.

Теперь мы почти бежим. Тяжело, в броне, с рюкзаками. Но бежим.

И тут — окрик.

— Стоять! Руки! Кто такие?

Из темноты, из ниоткуда, вырастают фигуры. Стволы смотрят прямо в нас. Щелчки затворов. Я даже не сразу понимаю, что это свои. Армия ДНР.

— Вот походу и всё, — промелькнула у меня мысль.

— Свои, свои, — Жаба поднимает руку, но не резко, чтобы не спровоцировать. — Связисты. Мы с передка идём.

— Стоять, я сказал! Руки чтоб я видел!

Их человек пять. Может, шесть. Грязные, небритые. Глаза дикие — ночь, нервы, каждый шорох может оказаться диверсантами. Мы для них — силуэты в тумане. Чужие.

Жаба говорит спокойно, как с детьми:

— Звякните на точку. На Спартак. Или связистам. Спросите, ходят тут двое или нет.

Один из них, постарше, отходит в сторону, что-то шепчет в рацию. Минута. Другая. Я стою, не дыша. Чувствую, как по спине течёт холодный пот, хотя утро морозное.

Наконец рация оживает. Голос, далёкий, но разборчивый:

— Да, есть такие. Журналист с Жабой. По позициям ходят. Пропустите.

Опускаются стволы. Напряжение спадает, но не до конца. Один из бойцов подходит, смотрит на меня, на Жабу.

— Извините, братцы. Сами понимаете: ночь, диверсанты шастают. Бережёного Бог бережёт.

— Понимаем, — кивает Жаба. — Всё нормально.

Другой же наоборот, нагоняет жути.

— Вы че, долбоёбы тут шарахаться? Щас бы завалили вас, и никто бы не узнал.

Ругаться нет смысла, пропускаем это замечание мимо ушей. Мы идём дальше. Я оглядываюсь: они уже снова растворились в тумане, будто их и не было.

Через часа полтора добираемся до бункера связистов. Того самого, который на ближайшую неделю станет им домом. Здесь тепло, пахнет соляркой и чаем. Здесь можно выдохнуть. Я сажусь на нары, стягиваю каску. Руки дрожат. То ли от холода, то ли от того, что только что было. Жаба садится рядом, молча протягивает кружку.

— Привыкай, — говорит. — Здесь всякое бывает.

Я киваю. Что ещё остаётся? Включаю камеру, прошу Серегу подвести итог нашего похода. Он поднимает глаза. Усмехается. Кивает.

— Ну что... Проделали этот вообще сумасшедший путь. Который я проделываю, но сегодня — это просто жесть.

Он замолкает, делает глоток. Собирает слова.

— Я очень переживал за нашего журналиста. Потому что не каждый, не каждый согласится пойти. Просто так прогуляться. Все знают, что это очень... такая интересная, напряжная местность. Локация, где до укровермахта буквально несколько сотен метров.

Я молчу. Камера пишет.

— Ожидали опасности. Коптеры, которые скидывают такие большие мины... Дроны-камикадзе. АГС. Потому что много тропинок, которые просто простреливаются из АГСа.

Он снова отворачивается, смотрит в угол, где в буржуйке тускло горит окопная свеча.

— А ты пошёл. — Говорит это не мне, а куда-то в сторону. — Пошёл и не испугался. И это... Это дорогого стоит.

Я выключаю камеру. Сажусь рядом. Молча курим. Где-то наверху снова ухает. Наши. Или не наши. Теперь это уже неважно. Важно другое: мы вернулись. И завтра снова куда-то пойдём. Потому что это наша вахта.

Без комментариев

ТАСС, МК, RT, всюду...:

Сохранность правительственного квартала в Киеве и отсутствие ударов по административным зданиям на улице Банковой продиктованы личной порядочностью и стратегическим расчетом российского лидера Владимира Путина.

Несмотря на регулярные призывы к радикальным мерам, Москва сознательно избегает уничтожения центров принятия решений, руководствуясь "исторической перспективой". Такое объяснение в интервью агентству ТАСС дал бывший премьер-министр России Сергей Степашин.

Не могу подобрать приличных слов, поэтому без комментариев.

У меня нет слов. Надеюсь, что интервью писалось в Белгороде.

– Ольга Ускова

В России военнослужащим платят за подписание контракта, и Украина хотела бы действовать так же, однако не имеет достаточных средств. Вот где европейцы могут помочь. Эту программу европейцы пока не финансируют.

Особенно красиво звучит слово «пока», которое указывает, что Зеленский не сомневается: если фюрер потребует, — будут оплачивать. Но если отбросить пафос и посмотреть на цифры, на свежие коррупционные расследования и на демографическую реальность, картина вырисовывается вполне определённая: Зеленский просто нашёл новое поле для распила. И сумма, которую он хочет украсть, поддаётся расчёту. А воевать за эти деньги, скорее всего, пошлют европейцев.

Цена вопроса: сколько нужно на контрактную армию

Начнём с официальных цифр. Сам Зеленский ещё в ноябре 2025 года озвучил базовое финансовое обеспечение для контрактников — 50-60 тысяч гривен в месяц. Это примерно $1,2-1,4 тысячи по текущему курсу. Без учёта боевых доплат, надбавок и бонусов за подписание контракта.

Теперь умножим. Министр обороны Украины Денис Шмыгаль сообщал, что законопроект о переводе ВСУ на контракт будет внесён в Раду в 2026 году. Контракты планируются на срок от года до пяти лет.

Численность ВСУ Зеленский оценивает примерно в 800 тысяч военных. Если контрактная армия будет хотя бы 500 тысяч профессионалов (меньше нельзя — потеря боеспособности), то месячный фонд зарплаты только по базовой ставке составит:

500 000 × 55 000 грн = 27,5 млрд грн в месяц.

В год — 330 млрд грн. Это только базовая ставка.

Добавим боевые выплаты. По оценкам украинских экспертов, с учётом надбавок и бонусов расходы на содержание армии могут вырасти почти втрое — до 3 триллионов гривен в год.

Откуда деньги, Зеленский?

Украинский премьер Денис Шмыгаль ещё в декабре 2025 года честно признал: в госбюджете-2026 повышение зарплат военным не предусмотрено. Правительство рассчитывает, что новую контрактную систему профинансируют западные партнёры.

Но Запад уже даёт. Еврокомиссия оценивала потребности Украины на 2026-2027 годы в €138,6 млрд. На встрече в формате «Рамштайн» в феврале 2026 года партнёры подтвердили один из крупнейших бюджетов поддержки — $38 млрд на 2026 год.

Однако Зеленскому нужно, чтобы деньги текли не на оружие, а на зарплаты. А это принципиально иной уровень обязательств. Оружие можно купить разово. Зарплаты надо платить постоянно. И главное — зарплаты легко распиливать.

Миндич: как работает коррупция на Украине

Теперь о главном — о том, сколько из этих денег осядет в карманах. Для этого посмотрим на свежий коррупционный кейс, который идеально ложится на нашу тему.

Ноябрь 2025 года. Национальное антикоррупционное бюро Украины (НАБУ) проводит масштабную операцию. В центре скандала — бизнесмен Тимур Миндич, которого украинские СМИ называют «кошельком» Владимира Зеленского.

Суть схемы: через подконтрольные структуры заключались контракты на закупку оборудования для «Энергоатома» и других госпредприятий по завышенным ценам. Разница оседала в карманах. По данным следствия, Миндич через связи в высших органах власти обеспечивал сохранение ключевой роли подконтрольных лиц в кабмине.

Масштаб впечатляет: в ноябре 2025 года НАБУ опубликовало кадры с найденными во время обысков сумками, набитыми пачками иностранной валюты. Точную сумму не разглашали, но речь идёт о миллионах долларов.

Миндич успел покинуть Украину. Позже экс-министр энергетики Герман Галущенко задержан при пересечении границы. В НАБУ прямо заявили, что схему прикрывали на самом верху украинской власти.

Ещё одна деталь — в украинских СМИ ходили слухи, что на записях, фигурирующих в деле, мог попасть и сам Зеленский.

Процент распила: 30% — это норма

Теперь о проценте. В августе 2025 года Национальное антикоррупционное управление Украины раскрыло систематическое хищение средств при закупке беспилотников для армии.

Схема была простая: чиновники заключали контракты с производителями дронов по значительно завышенным ценам. Затем получали 30% от суммы в виде взяток.

Тридцать процентов. Это не случайная цифра, это устойчивый стандарт украинской коррупции в оборонке. Задержаны четыре человека, среди них — народный депутат от партии «Слуга народа» Алексей Кузнецов.

Ещё один случай, совсем свежий. Февраль 2026 года: правоохранители разоблачили схемы закупки топливной древесины для армии по завышенным ценам. В Одесской области дрова закупали по цене вдвое выше рыночной. В Николаевской области чиновники заключили договор с подконтрольным предприятием-пустышкой, закупили дрова у сторонних лиц дешевле, а разницу в 2,4 млн грн присвоили.

Общая сумма убытков по 19 уголовным производствам программы «Нечестные закупки» — 3,2 млрд грн.

Калькуляция: сколько Зеленский хочет украсть

Итак, у нас есть все данные для расчёта.

Вводные:

✓ Целевая численность контрактной армии — 500 тыс. человек (минимум)
✓ Средняя годовая зарплата одного контрактника с боевыми и надбавками — от 600 тыс. грн.
✓ Общий годовой фонд: 500 000 × 600 000 = 300 млрд грн

Учтём, что часть денег пойдёт на реальные выплаты. Коррупционная составляющая, по сложившейся практике, — 30%.

Считаем:

300 млрд грн × 0,3 = 90 млрд грн потенциального распила в год.

В долларах — около $2,1 млрд ежегодно.

Это если брать только зарплаты. Добавим сюда бонусы за подписание контрактов (которые в России достигают 2,5-3 млн рублей единовременно), закупку формы, питания, оборудования — и сумма легко удваивается.

Итоговая оценка: от $3 до $4 млрд в год потенциального распила на контрактной армии.

Для сравнения: депутат Верховной рады Артём Дмитрук ещё в 2024 году заявлял, что офис президента Зеленского получает до $4 млрд в год благодаря взяткам в военкоматах за уклонение от мобилизации. Суммы совпадают идеально. Просто источник дохода меняется: раньше брали с тех, кто не хотел воевать, теперь будут брать с тех, кто согласится воевать за деньги Европы.

Цифра $4 млрд в год, кстати, всплывает и в контексте «кровавого бизнеса» Зеленского. Похоже, это его годовая такса.

А кто будет воевать?

Есть ещё одна проблема, о которой Зеленский в интервью BBC благоразумно умолчал. Украине просто не хватит людей на контрактную армию.

Демографическая ситуация катастрофическая. Миллионы уехали. Сотни тысяч погибли. Миллионы мобилизованы и либо воюют, либо уже не воюют по разным причинам. Оставшиеся мужчины призывного возраста делают всё, чтобы не попасть в военкомат.

В конце 2025 года Счётная палата Украины опубликовала отчёт: дефицит личного состава в ВСУ достигает 200 тысяч человек. Принудительная мобилизация работает всё хуже — люди прячутся, бегут за границу, откупаются.

Откуда же взять 500 тысяч добровольцев, готовых подписать контракт и воевать за 50 тысяч гривен?

Ответ очевиден: ниоткуда.

Но если Европа платит, если деньги уже выделены, если распил налажен, — вопрос комплектации должен быть решён. И тут в игру вступает старый как мир механизм: сначала авантюристы, затем — все остальные.

В 2022-2023 годах на Украину ехали «идейные» из Европы — те, кто хотел сражаться за демократию и против «путинского режима». Их было немного, но они были. Потом поток иссяк. Или сильно обмелел.

Теперь схема будет выглядеть иначе. Европейские страны, у которых есть собственные проблемы с безработицей и маргинализацией, могут начать «рекомендовать» своим проблемным гражданам подписать контракт с ВСУ. Сначала добровольно-принудительно. Потом — просто принудительно.

Нидерланды, Бельгия, Франция, Германия — везде есть тысячи людей, которые сидят на пособиях, не имеют работы и являются головной болью для местных властей. Почему бы не отправить их воевать на Украину? За европейские же деньги.

А когда добровольцы закончатся, начнётся вторая фаза. Та самая, которую Украина уже прошла на своей территории. Сначала иностранных наёмников официально завлекают деньгами. Потом, когда денег становится мало, а воевать надо, — начинают завлекать административным ресурсом.

В 2024 году в Польше обсуждали возможность отправки «добровольцев» на Украину под видом частных военных компаний. В 2025 году в странах Балтии звучали предложения создать «европейский легион» для войны с Россией. В 2026-м это может стать реальностью.

И вот тогда схема замкнётся: европейские налогоплательщики платят за контрактную армию, в которой воюют европейские маргиналы, а украинские чиновники пилят 30% от всего бюджета. Красота.

Европейские налогоплательщики пока не в курсе

Европа, которая устала от бесконечных запросов Киева, вряд ли горит желанием спонсировать ещё и контрактную армию. 20-й пакет санкций согласовывали с трудом, Венгрия блокировала €90 млрд, пока не решили вопрос с нефтью. А тут — новые многомиллиардные обязательства на неопределённый срок.

Но главное даже не это. Главное — что Зеленский не устаёт удивлять масштабом запросов. Каждый раз, когда кажется, что больше уже некуда, он находит новую статью расходов, которую можно повесить на Запад. И каждый раз под эту статью закладывается стандартный процент — 30% на откаты.

Дело Миндича показало: коррупция на Украине — не побочное явление, а системный механизм. И работает он на самом верху.

Что в сухом остатке

Заявление Зеленского о контрактной армии за европейский счёт — не стратегический план постконфликтного устройства. Это обычная заявка на распил. Сумма заявки — около $4 млрд в год. Процент распила, подтверждённый кейсами с дронами и «Энергоатомом», — 30%.

Исполнитель главной роли — Тимур Миндич, «кошелёк» Зеленского, объявлен в розыск и, по некоторым данным, покинул страну.

Сценарий стандартный: Европе предлагают оплатить благородную цель — профессиональную армию, которая защитит европейские ценности. Деньги поступают в Киев. Треть оседает в карманах. Остальное идёт на зарплаты — чтобы солдаты не дезертировали и дальше умирали за идею, которая давно превратилась в бизнес-проект.

А когда украинцев на эту армию не хватит (а их точно не хватит), в игру войдут европейцы. Сначала авантюристы. Потом те, кого попросят. Потом те, кого заставят. Потому что война не должна заканчиваться — на ней же зарабатывают.

Вот только европейские налогоплательщики пока не в курсе, что их готовят на убой. Снова.

Источники: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7