Письма об изучении природы.
Наука и природа,— феноменология мышления (1845)
...Несколько разумов — такое бессмыслие, которое человеческое воображение не только понять, но и представить не может. Если мы примем, например, два разума, то истинное для одного будет ложью для другого — иначе они не разные; с тем вместе оба разума имеют право считать каждый свою истину истиной, и это право признано нами в признании двух разумов; если мы скажем, что один только понимает истину, тогда другой разум будет безумие, а не разум. Два различные разума, обладающие различными истинами, напоминают те унизительные случаи, когда двое присягают, один противоположно другому. Разное понимание предмета не значит, что разумы разные, а, во-первых, что люди разные и, во-вторых, что в разных степенях развития разума истина определяется различно, с разных сторон одним и тем же разумом.

...И зверь видит, и зверь издает звуки, и то и другое — великие победы жизни; но человек смотрит и говорит, и когда он смотрит и говорит — неустроенная куча частностей перестает быть громадой случайностей, а обнаруживается гармоническим целым, организмом, имеющим единство. Замечательно, что и в этот период естественного согласия с природой, когда еще рассудок не отсек человека мечом отрицания от почвы, на которой он вырос, он не признавал самобытности частных явлений, он везде распоряжался как хозяин, он считал возможным усвоить себе все окружающее и заставить исполнять свои цели, он вещь считал своим рабом, органом, вне его тела находящимся, собственностью. Мы можем втеснять нашу волю только тому, что своей воли не имеет или в чем мы отрицаем волю; поставить свою цель другому — значит его цель не считать существенною или себя считать его целью.

...Как только человек распался с природою, у него должна была явиться потребность знания, потребность второго усвоения и покорения внешности. Разумеется, нельзя себе представить, чтоб теоретическая потребность ведения отчетливо явилась уму людей; нет, они и до нее дошли естественным тактом. Темное сочувствие и чисто практическое отношение недостаточны мыслящей натуре человека; он — как растение: куда его ни посади, все обернется к свету и потянется к нему; но он тем не похож на растение, что оно тянется и никогда не может достигнуть до желанной цели, потому что солнце вне его, а разум человека, освещающий его,— внутри и ему, собственно, не тянуться надобно, а сосредоточиться. Сначала человек не подозревает этого, и если разумность его провидит возможность истины, то он далек от сознания путей; он не свободен для понимания; густые тучи животной непосредственности еще не рассеялись, фантастические образы сверкают в них, но не светом: путь до сознания длинен; чтоб дойти до него, человек должен отречься от себя как частности и понять себя родом. Ему надобно сделать с собою то, что он словом своим совершил над природой, т. е. обобщить себя.

III. Ассоциация
...Из этих наблюдений выясняется, что удержанное отчасти и современною психологией разделение всех ассоциаций воспоминания на ассоциации по „сходству“ и по „смежности“ основывается па схематизации этих процессов, при которой совершенно упускается из виду самое существенное содержание ассоциаций и, в особенности, их тесная связь с мгновенными ассимиляциями. Основная же причина этого более с фикциями и шаблонами, чем с действительными явлениями оперирующего способа исследования душевной жизни кроется в ложном овеществлении представлений, которое скорее было закреплено, чем устранено ходячею ассоциационною психологией. Так как в процессах воспоминания усмотрели типичные и даже исключительные формы ассоциаций, вместо того, чтобы видеть в них исключительные случаи, которые развиваются из процессов слияния, ассимиляции и компликации лишь при определенных условиях, то и сочли последовательность двух зависящих друг от друга лишь через внешнее сходство или привычную смежность связанных представлений основною схемою психических процессов вообще. Таким образом и сложилось воззрение, что каждое представление являет собою приблизительно похожий неизменный объект, приблизительно так же неизменный, как и предмет, к которому оно относится. Стоит только прибегнуть к непосредственному, не зависящему от так называемых законов и теорий ассоциации, наблюдению самых процессов сознания, чтобы убедиться в том, что представление совершенно так же, как чувствование, аффект или волевой процесс, не бывает даже относительно неизменной вещью. Бывают лишь изменчивые и преходящие процессы представления, но не постоянно вновь возвращающиеся и вновь исчезающие представления, и эти процессы представления постоянно переплетаются друг с другом в элементах, из которых они составляются. Воспроизведенное представление поэтому, в общем, не более тожественно с прежним актом того же самого воспроизведения, чем с первоначальным впечатлением, к которому оно относится. Если, с одной стороны, представления — не неизменный объект, то, с другой стороны, они и не процессы, протекающие независимо от чувствования и аффектов, ибо смутно сознаваемые представления непрестанно воздействуют через свой эмоциональный характер на апперцепцию и благодаря тому вновь возникают из таких сочетаний, которые связывают массу содержаний сознания в одно целое. Поэтому и при ассоциациях воспоминания никогда не ассоциируются сложные представления, но каждая ассоциация разлагается на большое число элементарных сочетаний, в которых всегда вплетаются зараз процессы задержки и оттеснения, почему ассоциированное представление всегда будет измененным в сравнении с первоначальным представлением, простым повторением которого она кажется; и эти изменения зависят от особых условий возникновения этого представления. Следовательно, ассимиляции и диссимиляции, постоянно вторгающиеся, как репродуктивные факторы, в наши непосредственные восприятия, являются основными формами душевных процессов, определяющими также и все акты воспоминания. Эти акты воспоминания можно всюду свести на процессы ассимиляции, которые отчасти вследствие встречающихся задержек или вследствие временного порядка процессов представления сами разлагаются в преемственный ряд.

IV. Апперцепция
...Следующий пример, примыкающий к вышеприведенным созерцательным и выраженным в понятиях формам мышления, может пояснить нам это. Описание из Вильгельма Мейстера, рисующее наступление весны, мы привели как образчик чувственно созерцательного выражения, в смысле обычных для нас форм образования мысли. Однако и это созерцательное выражение всецело подчинено законам нашего мышления в понятиях, которое отчасти связывает в общее представление в интересах именно цельного соединения далеко отстоящие члены мысли и вынуждает нас в частицах и формах склонений и спряжений употреблять абстрактные элементы понятий для приведения в известный порядок частей созерцаемого. Иначе обстоит дело на более первобытной стадии развития мышления и его выражения в языке. Возьмем, например, из нашего собственного языка простой оборот в роде следующего: „он дал детям грифель“. Если бы мы совершенно дословно перевели это предложение, непосредственно созерцательное для нас, уроженцу нашей африканской колонии Того, — он, конечно, не понял бы нас. Уже „грифель“ был бы для него слишком абстрактным понятием. Далее, он не мог бы понять, как можно кому-нибудь давать что-либо, не взятое предварительно откуда-нибудь. Вставленные же между понятием грифеля и действия передачи члены, которые служат у нас для соединения частей в одно цельное представление, показались бы ему скорее смешением совершенно различных элементов. Наконец, он не может образовать понятия „дети“, не мысля в то же время, что они — дети того или другого человека. Поэтому вышеприведенное предложение нужно перевести на язык Того-негров следующим образом: „Он брать камень писать нечто его давать чьи-то дети“. При этом нужно заметить, что даже этот дословный перевод, в сущности, носит на себе следы умственной культуры нашего языка, так как язык Того не знает вообще различия существительных и прилагательных, которые мы должны были здесь употребить. Если мы всмотримся поближе в подобное предложение, то для нас станет очевидным, что представления в нем расположены именно в том порядке, в каком протекает процесс созерцания; и так как каждое слово, в сущности, обозначает лишь одно представление, не подводимое при этом ни под какие грамматические категории, вообще не имеющиеся в языке Того,— то все выражение мысли стоит здесь по существу еще на ступени чистой ассоциации представлений. От совершенно без всякого плана переходящей от одного члена к другому ассоциации, в роде приведенного нами выше ряда: „Schule Haus Garten и т. д.“, это предложение отличается лишь тем, что оно шаг за шагом непосредственно следует созерцаемому процессу, следовательно репродуцирует его в воспоминании совершенно так же, как оп протекал в восприятии.
Но вместе с тем в этом процессе пред нами ясно проступают оба мотива, которые превращают чистую ассоциацию вследствие какого-то, как бы в ней самой лежащего, побуждения в апперцептивные сочетания. Один из этих мотивов объективный: закономерное сцепление внешних явлений, представляющееся созерцанию и вызывающее ассоциацию, вынуждает представления связываться друг с другом равным образом закономерно. Ряд в роде вышеприведенного „Schule Haus Garten и т. д.“ возможен лишь в том случае, если ход мыслей отрешается, от созерцания, чтобы отдаться случайным внутренним мотивам, которые остаются, если отпадает эта, постоянно регулирующая наше мышление последовательность явлений. Поэтому связанная с этими явлениями ассоциация будет более первоначальною, чем мышление, и закономерность хода вещей в природе таким образом сообщает закономерность и нормальной ассоциации наших представлений. К этому объективному присоединяется и другой, субъективный, мотив: мы не могли бы ассоциативно удержать и воспроизвести ряд впечатлений, данный нам в известной последовательности, если бы внимание не прослеживало последовательно все отдельные части ряда, чтобы, наконец, соединить их в одно целое. Таким образом, наше мышление возникает из связи вещей в природе, которую человек видит вокруг себя, и самое это мышление с самого начала является не чем иным как субъективным воспроизведением закономерного хода вещей в природе. Но самое это воспроизведение возможно в свою очередь лишь благодаря воле, господствующей над сцеплением представлений. Таким образом, человеческое мышление, как и самый человек, одновременно является и созданием природы и творением собственной душевной жизни, находящей в воле то единство, которое связывает необозримое многообразие душевных содержаний в одно нераздельное целое. Таким образом, развитие апперцептивных сочетаний мыслей из ассоциаций подтверждает в конце-концов полученный прежде при рассмотрении волевых процессов результат — именно, что всяким внешним произвольным действиям противостоят внутренние акты воли, выражающиеся именно в воздействии на ход мыслей. Эта связь внутренних и внешних актов воли находит себе наиболее ясное выражение в тесной связи мышления и речи. Внешнее действие невозможно для нас без одновременных внутренних волевых актов. Поэтому господству воли над первоначально без всякого порядка движущимися по различным направлениям ассоциациями с самого начала соответствует следующее известным правилам выражение мыслей в языке, как внешняя волевая деятельность. Как бы ни близко стояла мысль в первобытном языке, например, в вышеприведенной фразе на языке Того, к чистой ассоциации представлений, все же господство воли сказывается в ней в том, что ассоциативный ряд будет иметь тесную внутреннюю связь. Этим дана в то же время основа, на которой теперь могут возникнуть более сложные формы апперцепций вследствие постоянных сгущений и связей мышления, вместе с чем они находят себе адекватное выражение и в формах речи. Эта связь внутренней и внешней воли, как она живо проявляется в соединении мышления и речи, имеет огромное и практическое и теоретическое значение. Подобно тому как лишь из этой связи мы можем приобрести удовлетворительное понимание высших проявлений человеческой душевной жизни, точно так же с практической стороны она убеждает нас в том, что самая важная для образования характера часть воспитания — воспитание воли — не должна быть направлена ни исключительно, ни даже главным образом на выражающееся вовне поведение и поступки человека. Воспитание воли имеет скорее же своим объектом прежде всего именно внутреннюю волю, проявляющуюся в закономерном мышлении, и укрепление этой воли против отвлекающей игры ассоциаций является одной из важнейших, хотя в то же время и труднейших задач воспитания.
Неоднократно пытались проследить процессы мышления на другом пути, чем тот, по которому мы следовали выше. Прежде всего полагали, что верней всего мы найдем путь, если положим в основу психологического анализа мыслительных процессов законы логического мышления, как они установлены со времен Аристотеля в научной логике. Наибольшее остроумие в этом преобразовании психических процессов в логические суждения и умозаключения проявила схоластическая философия, хотя в последователях ее нет недостатка и в новейшее время. От мыслительных процессов в собственном смысле слова схоластическая философия распространила это логическое истолкование всего психического также на ассоциации, на процессы чувственного восприятия, на простые ощущения, чувствования, аффекты и т. д., так что в этой схоластической психологии прежних времен человеческое сознание как бы само превратилось в схоластического философа, который все свои действия регулирует законами логики. На самом же деле эти законы являются позднейшим продуктом научного развития, предполагающим длинную, определенную множеством особых факторов историю мышления. Попытка объяснить, исходя из этих норм — покрывающих даже для развитого сознания лишь незначительную часть его мыслительных процессов,— мышление в психологическом смысле слова может поэтому привести лишь к тому, что действительны факты будут опутаны сетью логических рефлексий. В действительности об этих попытках можно сказать, что по своим результатам они оказались совершенно бесплодными: психические процессы они устранили совсем, а для истолкования логических законов решительно ничего не сделали, и именно потому, что видели в них первоначальные факты сознания.

V. Законы душевной жизни.
Многие психологи и философы отрицали существование особых законов душевной жизни, поскольку под ними понимается отличная от общих физических законов закономерность процессов. По мнению одних, все, что̀ можно назвать психическим законом, в сущности является психологическим рефлексом физических связей,— рефлексом, который составляется из ощущений, связанных с известными центральными мозговыми процессами. Другие утверждают, что в душевной области совсем нет законов. Существенное различие между естественными науками и науками о духе состоит, согласно этому воззрению, скорее же в том, что естественные науки одни только опираются на устойчивые законы, напротив, науки о духе совершенно лишены закономерного порядка явлений. Первое из этих воззрений, принадлежащее материалистической психологии, мы можем оставить здесь без рассмотрения: оно находит себе опровержение во всех до сих пор рассмотренных нами явлениях сознания, так как разбивается о самый факт сознания, невыводимый из каких-либо физических свойств материальных молекул или атомов. То неоспоримое положение, что не бывает процессов сознания, не связанных каким-либо образом с физическими процессами, материалистическая гипотеза возвела в догмат, по которому самые процессы сознания по сущности своей представляют собою физические процессы. Но это утверждение стоит в противоречии с нашим непосредственным опытом: в нем человек, как и всякое другое подобное ему живое существо, дан нам, как  п с и х о ф и з и ч е с к о е,  а не просто физическое единство.
Второе воззрение — допускающее законы в смысле общезначимых правил явлений лишь в естественных науках и поэтому принципиально ограничивающее задачу психологии описанием фактов, связь которых или произвольна, или чисто случайна,— основывается на очевидно неправильно понятом применении понятия закона: полагают, что закономерными можно считать лишь такие закономерности явлений, которые повторяются неизменно и всегда одинаковым образом. Таких законов вообще нет, нет их и в естествознании. Скорее же в этом случае имеет значение следующее основоположение: законы определяют течение явлений, лишь поскольку они не уничтожаются другими законами. Но так как, вследствие сложной природы всех явлений, каждый процесс, в общем, находится под влиянием многих законов, то отсюда вытекает, что наиболее общие законы природы в опыте никогда не могут быть указаны во всей их строгости. Так, например, нет ни одного закона в механике, которому мы приписывали бы бо̀льшую общезначимость, чем так называемому „закону косности“. Его можно формулировать следующим образом: „когда известное приведенное в движение тело не испытывает никакого дальнейшего воздействия какой-либо силы, то оно продолжает свое движение в одном и том же направлении и с одинаковой скоростью в безграничность“. Ясно, что этот закон никогда и нигде не может быть осуществлен в опыте, так как нигде и никогда не мыслим случай полной независимости от дальнейших, изменяющих движение, воздействий какой-либо силы. Тем не менее закон косности имеет для нас значение бесспорного закона природы, так как все действительные процессы движения можно рассматривать, как закономерные видоизменения идеального, в конкретном опыте никогда не встречающегося, случая движения, не зависящего от всяких внешних влияний.

II. Элементы сознания
...Произвольное действие без аффекта, на основании чисто интеллектуального обсуждения, как оно допускалось многими философами, вообще невозможно. Но волевые процессы, конечно, отличаются при этом от обыкновенных аффектов некоторыми признаками, придающими воле ее своеобразный характер. Во-первых, определенные, входящие в волевой процесс, представления, более или менее окрашенные в чувствования, находятся в непосредственной связи с конечной стадией, волевым поступком, и последний подготовляется этою связью. Мы называем такие подготовляющие, связанные с чувствованиями, представления  м о т и в а м и  или „побудительными причинами“ действия, „побуждениями“ к поступку. Во-вторых, эта конечная стадия состоит из характерных чувствований, которые повторяются при всех волевых явлениях в сходной по существу форме. Обыкновенно мы называем их чувствованиями  д е я т е л ь н о с т и,  а к т и в н о с т и.  Они слагаются, — как это показывают более тщательный субъективный анализ и сопровождающие эти чувствования объективные симптомы выражения, в особенности, дыхательные движения,— из чувствований возбуждения, напряжения и разряда. При этом возбуждение и напряжение предшествуют заключительному действию, разряд в связи с возбуждением сопровождает его и продолжается еще некоторое время спустя. Решающее влияние на характер волевых процессов оказывает, в особенности, количество мотивов и их воздействие друг на друга. Если налицо имеется лишь один мотив, подготовляющий аффект и его разрешение в действие, то мы называем такой волевой процесс  д е й с т в и е м  п о  в л е ч е н и ю.  Действия животных, по-видимому, почти все являются такого рода простыми волевыми действиями. Но и в душевной жизни человека они играют весьма важную роль, сопровождая более сложные волевые процессы, и эти сложные процессы очень часто возникают из действий по влечению, когда последние повторяются. Действия, возникающие из многих борющихся друг с другом сильно окрашенных чувствованиями мотивов, мы называем, напротив,  п р о и з в о л ь н ы м и  д е й с т в и я м и  или, если мы вполне сознаем предшествовавшую борьбу противоположных мотивов,  д е й с т в и я м и  п о  в ы б о р у.  Это усложнение мотивов, обыкновенно, обусловливает и некоторое изменение в особенности характерной для волевых процессов конечной стадии. Весь процесс протекает быстрее, заключительные же чувствования возбуждения, напряжения и разряда, при влечениях занимающие, по большей части, очень короткий промежуток времени, протекают при произвольных действиях и, в особенности, при действиях по выбору более длительно, и течение их при этом бывает то более быстрым, то более медленным. То же самое можно наблюдать и в таких сложных волевых действиях, которые не проявляются вовне в тех или других движениях тела, но порождают изменения в течении лишь процессов сознания. Подобного рода внутренние волевые действия мы наблюдаем прежде всего при произвольном напряжении внимания, при обусловленном определенными мотивами направлении мышления и т. д.

...Эти процессы сходны друг с другом также и в том, что в соответствии с действиями по влечению и произвольными бывают и различные формы апперцепции. Если мы воспринимаем впечатление, которое дано нам помимо нашего содействия, то внимание наше, следуя этому единственному мотиву, обращается на впечатление до известной степени как бы вынужденное к этому; мы воспринимаем впечатление, как можно выразиться, „пассивно“, чувствование удовольствия наступает всегда лишь вслед за впечатлением. Напротив, если мы обращаем внимание на ожидаемое впечатление, то чувствования напряжения и возбуждения, как ясно можно заметить, предшествуют впечатлению; мы сознаем тогда „активную“ апперцепцию. Часто называют также эти процессы „непроизвольным“ и „произвольным“ вниманием. Однако эти выражения нецелесообразны, так как в действительности волевые процессы в обоих случаях бывают налицо и разнятся, как и в действиях по влечению и в произвольных действиях, лишь по степени. Ясно без дальнейших рассуждений, что, в виду этого внутреннего сродства, самая апперцепция может рассматриваться, как  э л е м е н т а р н ы й  в о л е в о й  п р о ц е с с,  который в то же время бывает налицо в качестве существенного, всегда вновь проявляющегося в характерных для воли чувствованиях активности, фактора во всех как внутренних, так и внешних волевых действиях. В этом кроется побудительная причина того, что мы считаем волю нашим сокровеннейшим, тожественным с самым существом нашим, достоянием; представления же противостоят воле, как нечто внешнее, на что она реагирует в своих чувствованиях. Таким образом, в последней основе своей воля совпадает с нашим „я“; а это „я“ не является ни представлением, пи специфическим чувствованием, но заключается в тех элементарных волевых процессах апперцепции, которые, постоянно изменяясь, неуклонно в то же время сопровождают процессы сознания и, таким образом, созидают непреходящий субстрат нашего самосознания. Ближайшими внешними порождениями этого „я“ будут затем чувствования, которые представляют собою не что иное, как реакции апперцепции на внешние переживания; дальнейшими его порождениями будут самые эти внешние порождения, представления, из которых те, которые всегда присутствуют в нашем сознании,— представления нашего собственного тела,— тесно сливаются с действующими также и при их восприятии волевыми процессами. Поэтому для наивного сознания они сливаются с нашим „я“ в единство.

III. Ассоциация
...Таким образом, и слияние и ассимиляция действуют вместе при всех восприятиях органов чувств. В тот момент, когда мы видим предмет, слышим созвучие, не только сливаются составные части впечатления, но оно тотчас же возбуждает репродуктивные элементы, которые заполняют его пробелы и ставят его в ряд привычных для нас представлений. Эти переплетающиеся друг с другом процессы распространяются затем на все области восприятий органов чувств. То, что мы считаем непосредственно воспринятым, в значительной части зависит от нашего воспоминания о бесчисленных прежних впечатлениях, причем мы не можем сознательно отделить то, что́ дано нам прямо, от добавленного путем ассимиляции. Лишь там, где репродуктивные элементы начинают преобладать настолько, что впадают в непримиримое противоречие с остальными нашими восприятиями, мы говорим уже после восприятия об обмане чувств, или „иллюзии“. Но это лишь пограничный случай, который чрез незаметные промежуточные ступени переходит в нормальные ассимиляции, которые мы с равным правом можем назвать и „нормальными иллюзиями“. Так, из слов доклада многие лишь несовершенно долетают до нашего уха, контуры рисунка или картины лишь несовершенно отражаются в нашем глазе, тем не менее пробелы эти остаются для нас незаметными. Но это происходит не оттого, что мы неточно воспринимаем вещи, как иногда неправильно истолковывают это явление, но потому, что мы прибегаем к богатым средствам воспоминания, дополняющего воспринятый нами образ.

Музыка- это особый мир, язык, эмоции, настроение... С её помощью можно общаться, летать, переживать , радоваться, грустить, надеяться. Если однажды человеку открылось понимание языка музыки, то он получил великий  дар, и даже со временем, если род его занятий никак не будет связан с музыкальной культурой, он в определённые моменты жизни, вспомнит о той награде, которой наделен , и она ( музыка) излечит израненную душу, успокоит нервы, даст надежду.

Во втором классе советской средней школы к нам пришли две молодые учительницы музыки и предложили всем желающим пройти собеседование в музыкальную школу. Я изъявил желание, дамы эти мне очень приглянулись, одна проиграла мелодию на пианино и попросила меня пропеть , повторить, другая после этого взяла мою правую руку и стала внимательно рассматривать пальцы, после чего мне было предложено обучаться в музыкальной школе по классу скрипки.Вечером этого же дня я огорошил своих родителей новостью, что буду учиться в музыкалке по классу скрипки и срок обучения семь лет.На первом же занятии по специальности я познакомился со своей учительницей, которая сказала, что  надо покупать инструмент, под мою руку нужна одна восьмая. Это была вторая новость , которую родители восприняли уже не столь радостно, потому что новая скрипка стоила 50 рублей, плюс восемь рублей смычок и  где то столько же футляр. Выход был найден все через ту же учительницу, которая быстро нашла бэушный инструмент в сборе наполовину дешевле, потом, через год мне купили четвертушку, потом половинку и лишь к пятому классу рука выросла до целой скрипки. Первые два года я учился с вдохновением, особенно мне нравилась муз. литература и умение нашей учительницы раскрывать суть музыки и сопровождать прослушивание. Я чувствовал, порой, закрыв глаза, что вокруг лес и меня ведут и всякий раз, когда я останавливаюсь и открываю глаза , передо мной происходит что-то удивительное, волшебное. Вскоре , я стал пробовать гулять таким образом один, но с опаской, свободно перемещаться я научился куда позже, уже во взрослой жизни.

И так, скрипка, школа, уроки, оркестр, репетиции. К четвёртому классу музыкальной школы я охладел к специальности  совсем. Моя учительница постоянно болела, и её заменяли те, кто не проявлял интерес ко мне, я это чувствовал, но всякий раз, когда надо было готовиться к экзамену, за две -три недели учительница появлялась и начиналась судорожная гонка, лишь бы я , наконец, выучил свою партию. Однажды, я собрал волю в кулак и заявил маме, что более не буду ходить в музыкальную школу, на что получил ответ, что в меня вбухано столько денег, что если я брошу, она разобьёт скрипку мне об голову. Хорошая мотивация , скажу я вам, а в то время воспитание было таковым,что я не имел права ослушаться родителей, но внутри появился конфликт, да ещё и в обычной школе издевались и поколачивали, поэтому я решил ,что пора заняться споротом. Какие же были большие глаза у моей учительницы музыки, когда она увидела у меня разбитые в кровь кентуса, а потом, подправленную бровь, а потом нос. Она написала в музыкальном дневнике,что просит родителей зайти к ней. После их встречи в лексиконе моей мамы появилось новое выражение, что и так ума нет, последний выбьют.История  взаимодействия спорта и музыки продолжалась до момента окончания мной музыкальной школы, я не стал скрипачом и  ни о каком музыкальном училище не могло идти речи, а вот в спорте  все складывалось удачно,  уже был серьёзный разряд, да и в школе бывшие обидчики  были поставлены на место.

Моя профессиональная ориентация  была направлена на иностранные языки, на что родители сказали, что куда я пру, там конкурсы бешеные, надо идти в техникум на электрика, как отец, чтобы ничего тяжелее отвёртки не поднимать, да и калым есть всегда. Ну не хотел я быть электриком, упирался, денег на репетиторов в семье не было, поэтому еще больше стал упираться и со второго раза поступил. Учился и со второго курса кем только не работал. Кто помнит начало 90-х, поймут , о чем идёт речь. Однажды,  у нас с моим товарищем , который играл на гитаре,  возникал идея подработки в метро, вот и пригодился мой навык скрипача. Это было редко, все больше разгружали  и сторожили, но, по крайней мере, на кусок хлеба всегда могли заработать.

Ничего в нашей жизни не бывает случайным, я не стал скрипачом и спортсменом, о чем совсем не жалею, но со мной всегда рядом Чайковский,  Вивальди, Рахманинов, Верди.... Я  считаю,что те годы молодости, которые отданы скрипке и спорту помогли мне уже во взрослой жизни разобраться во многих вещах, это мои великие учителя. Можно все ,что угодно говорить, осуждать, но музыка- это то,что внутри, что никто не сможет отнять, это свято и сокровенно. Был мальчик-скрипач, юноша-спортсмен, и во взрослой жизни он может стать  инженером, переводчиком, учителем, врачом... и однажды, внутри себя он услышит красивую мелодию и вспомнит о своём  великом даре , который он получил в детстве.