Письма об изучении природы.
Наука и природа,— феноменология мышления (1845)
...Несколько разумов — такое бессмыслие, которое человеческое воображение не только понять, но и представить не может. Если мы примем, например, два разума, то истинное для одного будет ложью для другого — иначе они не разные; с тем вместе оба разума имеют право считать каждый свою истину истиной, и это право признано нами в признании двух разумов; если мы скажем, что один только понимает истину, тогда другой разум будет безумие, а не разум. Два различные разума, обладающие различными истинами, напоминают те унизительные случаи, когда двое присягают, один противоположно другому. Разное понимание предмета не значит, что разумы разные, а, во-первых, что люди разные и, во-вторых, что в разных степенях развития разума истина определяется различно, с разных сторон одним и тем же разумом.

...И зверь видит, и зверь издает звуки, и то и другое — великие победы жизни; но человек смотрит и говорит, и когда он смотрит и говорит — неустроенная куча частностей перестает быть громадой случайностей, а обнаруживается гармоническим целым, организмом, имеющим единство. Замечательно, что и в этот период естественного согласия с природой, когда еще рассудок не отсек человека мечом отрицания от почвы, на которой он вырос, он не признавал самобытности частных явлений, он везде распоряжался как хозяин, он считал возможным усвоить себе все окружающее и заставить исполнять свои цели, он вещь считал своим рабом, органом, вне его тела находящимся, собственностью. Мы можем втеснять нашу волю только тому, что своей воли не имеет или в чем мы отрицаем волю; поставить свою цель другому — значит его цель не считать существенною или себя считать его целью.

...Как только человек распался с природою, у него должна была явиться потребность знания, потребность второго усвоения и покорения внешности. Разумеется, нельзя себе представить, чтоб теоретическая потребность ведения отчетливо явилась уму людей; нет, они и до нее дошли естественным тактом. Темное сочувствие и чисто практическое отношение недостаточны мыслящей натуре человека; он — как растение: куда его ни посади, все обернется к свету и потянется к нему; но он тем не похож на растение, что оно тянется и никогда не может достигнуть до желанной цели, потому что солнце вне его, а разум человека, освещающий его,— внутри и ему, собственно, не тянуться надобно, а сосредоточиться. Сначала человек не подозревает этого, и если разумность его провидит возможность истины, то он далек от сознания путей; он не свободен для понимания; густые тучи животной непосредственности еще не рассеялись, фантастические образы сверкают в них, но не светом: путь до сознания длинен; чтоб дойти до него, человек должен отречься от себя как частности и понять себя родом. Ему надобно сделать с собою то, что он словом своим совершил над природой, т. е. обобщить себя.

III. Ассоциация
...Из этих наблюдений выясняется, что удержанное отчасти и современною психологией разделение всех ассоциаций воспоминания на ассоциации по „сходству“ и по „смежности“ основывается па схематизации этих процессов, при которой совершенно упускается из виду самое существенное содержание ассоциаций и, в особенности, их тесная связь с мгновенными ассимиляциями. Основная же причина этого более с фикциями и шаблонами, чем с действительными явлениями оперирующего способа исследования душевной жизни кроется в ложном овеществлении представлений, которое скорее было закреплено, чем устранено ходячею ассоциационною психологией. Так как в процессах воспоминания усмотрели типичные и даже исключительные формы ассоциаций, вместо того, чтобы видеть в них исключительные случаи, которые развиваются из процессов слияния, ассимиляции и компликации лишь при определенных условиях, то и сочли последовательность двух зависящих друг от друга лишь через внешнее сходство или привычную смежность связанных представлений основною схемою психических процессов вообще. Таким образом и сложилось воззрение, что каждое представление являет собою приблизительно похожий неизменный объект, приблизительно так же неизменный, как и предмет, к которому оно относится. Стоит только прибегнуть к непосредственному, не зависящему от так называемых законов и теорий ассоциации, наблюдению самых процессов сознания, чтобы убедиться в том, что представление совершенно так же, как чувствование, аффект или волевой процесс, не бывает даже относительно неизменной вещью. Бывают лишь изменчивые и преходящие процессы представления, но не постоянно вновь возвращающиеся и вновь исчезающие представления, и эти процессы представления постоянно переплетаются друг с другом в элементах, из которых они составляются. Воспроизведенное представление поэтому, в общем, не более тожественно с прежним актом того же самого воспроизведения, чем с первоначальным впечатлением, к которому оно относится. Если, с одной стороны, представления — не неизменный объект, то, с другой стороны, они и не процессы, протекающие независимо от чувствования и аффектов, ибо смутно сознаваемые представления непрестанно воздействуют через свой эмоциональный характер на апперцепцию и благодаря тому вновь возникают из таких сочетаний, которые связывают массу содержаний сознания в одно целое. Поэтому и при ассоциациях воспоминания никогда не ассоциируются сложные представления, но каждая ассоциация разлагается на большое число элементарных сочетаний, в которых всегда вплетаются зараз процессы задержки и оттеснения, почему ассоциированное представление всегда будет измененным в сравнении с первоначальным представлением, простым повторением которого она кажется; и эти изменения зависят от особых условий возникновения этого представления. Следовательно, ассимиляции и диссимиляции, постоянно вторгающиеся, как репродуктивные факторы, в наши непосредственные восприятия, являются основными формами душевных процессов, определяющими также и все акты воспоминания. Эти акты воспоминания можно всюду свести на процессы ассимиляции, которые отчасти вследствие встречающихся задержек или вследствие временного порядка процессов представления сами разлагаются в преемственный ряд.

IV. Апперцепция
...Следующий пример, примыкающий к вышеприведенным созерцательным и выраженным в понятиях формам мышления, может пояснить нам это. Описание из Вильгельма Мейстера, рисующее наступление весны, мы привели как образчик чувственно созерцательного выражения, в смысле обычных для нас форм образования мысли. Однако и это созерцательное выражение всецело подчинено законам нашего мышления в понятиях, которое отчасти связывает в общее представление в интересах именно цельного соединения далеко отстоящие члены мысли и вынуждает нас в частицах и формах склонений и спряжений употреблять абстрактные элементы понятий для приведения в известный порядок частей созерцаемого. Иначе обстоит дело на более первобытной стадии развития мышления и его выражения в языке. Возьмем, например, из нашего собственного языка простой оборот в роде следующего: „он дал детям грифель“. Если бы мы совершенно дословно перевели это предложение, непосредственно созерцательное для нас, уроженцу нашей африканской колонии Того, — он, конечно, не понял бы нас. Уже „грифель“ был бы для него слишком абстрактным понятием. Далее, он не мог бы понять, как можно кому-нибудь давать что-либо, не взятое предварительно откуда-нибудь. Вставленные же между понятием грифеля и действия передачи члены, которые служат у нас для соединения частей в одно цельное представление, показались бы ему скорее смешением совершенно различных элементов. Наконец, он не может образовать понятия „дети“, не мысля в то же время, что они — дети того или другого человека. Поэтому вышеприведенное предложение нужно перевести на язык Того-негров следующим образом: „Он брать камень писать нечто его давать чьи-то дети“. При этом нужно заметить, что даже этот дословный перевод, в сущности, носит на себе следы умственной культуры нашего языка, так как язык Того не знает вообще различия существительных и прилагательных, которые мы должны были здесь употребить. Если мы всмотримся поближе в подобное предложение, то для нас станет очевидным, что представления в нем расположены именно в том порядке, в каком протекает процесс созерцания; и так как каждое слово, в сущности, обозначает лишь одно представление, не подводимое при этом ни под какие грамматические категории, вообще не имеющиеся в языке Того,— то все выражение мысли стоит здесь по существу еще на ступени чистой ассоциации представлений. От совершенно без всякого плана переходящей от одного члена к другому ассоциации, в роде приведенного нами выше ряда: „Schule Haus Garten и т. д.“, это предложение отличается лишь тем, что оно шаг за шагом непосредственно следует созерцаемому процессу, следовательно репродуцирует его в воспоминании совершенно так же, как оп протекал в восприятии.
Но вместе с тем в этом процессе пред нами ясно проступают оба мотива, которые превращают чистую ассоциацию вследствие какого-то, как бы в ней самой лежащего, побуждения в апперцептивные сочетания. Один из этих мотивов объективный: закономерное сцепление внешних явлений, представляющееся созерцанию и вызывающее ассоциацию, вынуждает представления связываться друг с другом равным образом закономерно. Ряд в роде вышеприведенного „Schule Haus Garten и т. д.“ возможен лишь в том случае, если ход мыслей отрешается, от созерцания, чтобы отдаться случайным внутренним мотивам, которые остаются, если отпадает эта, постоянно регулирующая наше мышление последовательность явлений. Поэтому связанная с этими явлениями ассоциация будет более первоначальною, чем мышление, и закономерность хода вещей в природе таким образом сообщает закономерность и нормальной ассоциации наших представлений. К этому объективному присоединяется и другой, субъективный, мотив: мы не могли бы ассоциативно удержать и воспроизвести ряд впечатлений, данный нам в известной последовательности, если бы внимание не прослеживало последовательно все отдельные части ряда, чтобы, наконец, соединить их в одно целое. Таким образом, наше мышление возникает из связи вещей в природе, которую человек видит вокруг себя, и самое это мышление с самого начала является не чем иным как субъективным воспроизведением закономерного хода вещей в природе. Но самое это воспроизведение возможно в свою очередь лишь благодаря воле, господствующей над сцеплением представлений. Таким образом, человеческое мышление, как и самый человек, одновременно является и созданием природы и творением собственной душевной жизни, находящей в воле то единство, которое связывает необозримое многообразие душевных содержаний в одно нераздельное целое. Таким образом, развитие апперцептивных сочетаний мыслей из ассоциаций подтверждает в конце-концов полученный прежде при рассмотрении волевых процессов результат — именно, что всяким внешним произвольным действиям противостоят внутренние акты воли, выражающиеся именно в воздействии на ход мыслей. Эта связь внутренних и внешних актов воли находит себе наиболее ясное выражение в тесной связи мышления и речи. Внешнее действие невозможно для нас без одновременных внутренних волевых актов. Поэтому господству воли над первоначально без всякого порядка движущимися по различным направлениям ассоциациями с самого начала соответствует следующее известным правилам выражение мыслей в языке, как внешняя волевая деятельность. Как бы ни близко стояла мысль в первобытном языке, например, в вышеприведенной фразе на языке Того, к чистой ассоциации представлений, все же господство воли сказывается в ней в том, что ассоциативный ряд будет иметь тесную внутреннюю связь. Этим дана в то же время основа, на которой теперь могут возникнуть более сложные формы апперцепций вследствие постоянных сгущений и связей мышления, вместе с чем они находят себе адекватное выражение и в формах речи. Эта связь внутренней и внешней воли, как она живо проявляется в соединении мышления и речи, имеет огромное и практическое и теоретическое значение. Подобно тому как лишь из этой связи мы можем приобрести удовлетворительное понимание высших проявлений человеческой душевной жизни, точно так же с практической стороны она убеждает нас в том, что самая важная для образования характера часть воспитания — воспитание воли — не должна быть направлена ни исключительно, ни даже главным образом на выражающееся вовне поведение и поступки человека. Воспитание воли имеет скорее же своим объектом прежде всего именно внутреннюю волю, проявляющуюся в закономерном мышлении, и укрепление этой воли против отвлекающей игры ассоциаций является одной из важнейших, хотя в то же время и труднейших задач воспитания.
Неоднократно пытались проследить процессы мышления на другом пути, чем тот, по которому мы следовали выше. Прежде всего полагали, что верней всего мы найдем путь, если положим в основу психологического анализа мыслительных процессов законы логического мышления, как они установлены со времен Аристотеля в научной логике. Наибольшее остроумие в этом преобразовании психических процессов в логические суждения и умозаключения проявила схоластическая философия, хотя в последователях ее нет недостатка и в новейшее время. От мыслительных процессов в собственном смысле слова схоластическая философия распространила это логическое истолкование всего психического также на ассоциации, на процессы чувственного восприятия, на простые ощущения, чувствования, аффекты и т. д., так что в этой схоластической психологии прежних времен человеческое сознание как бы само превратилось в схоластического философа, который все свои действия регулирует законами логики. На самом же деле эти законы являются позднейшим продуктом научного развития, предполагающим длинную, определенную множеством особых факторов историю мышления. Попытка объяснить, исходя из этих норм — покрывающих даже для развитого сознания лишь незначительную часть его мыслительных процессов,— мышление в психологическом смысле слова может поэтому привести лишь к тому, что действительны факты будут опутаны сетью логических рефлексий. В действительности об этих попытках можно сказать, что по своим результатам они оказались совершенно бесплодными: психические процессы они устранили совсем, а для истолкования логических законов решительно ничего не сделали, и именно потому, что видели в них первоначальные факты сознания.

V. Законы душевной жизни.
Многие психологи и философы отрицали существование особых законов душевной жизни, поскольку под ними понимается отличная от общих физических законов закономерность процессов. По мнению одних, все, что̀ можно назвать психическим законом, в сущности является психологическим рефлексом физических связей,— рефлексом, который составляется из ощущений, связанных с известными центральными мозговыми процессами. Другие утверждают, что в душевной области совсем нет законов. Существенное различие между естественными науками и науками о духе состоит, согласно этому воззрению, скорее же в том, что естественные науки одни только опираются на устойчивые законы, напротив, науки о духе совершенно лишены закономерного порядка явлений. Первое из этих воззрений, принадлежащее материалистической психологии, мы можем оставить здесь без рассмотрения: оно находит себе опровержение во всех до сих пор рассмотренных нами явлениях сознания, так как разбивается о самый факт сознания, невыводимый из каких-либо физических свойств материальных молекул или атомов. То неоспоримое положение, что не бывает процессов сознания, не связанных каким-либо образом с физическими процессами, материалистическая гипотеза возвела в догмат, по которому самые процессы сознания по сущности своей представляют собою физические процессы. Но это утверждение стоит в противоречии с нашим непосредственным опытом: в нем человек, как и всякое другое подобное ему живое существо, дан нам, как  п с и х о ф и з и ч е с к о е,  а не просто физическое единство.
Второе воззрение — допускающее законы в смысле общезначимых правил явлений лишь в естественных науках и поэтому принципиально ограничивающее задачу психологии описанием фактов, связь которых или произвольна, или чисто случайна,— основывается на очевидно неправильно понятом применении понятия закона: полагают, что закономерными можно считать лишь такие закономерности явлений, которые повторяются неизменно и всегда одинаковым образом. Таких законов вообще нет, нет их и в естествознании. Скорее же в этом случае имеет значение следующее основоположение: законы определяют течение явлений, лишь поскольку они не уничтожаются другими законами. Но так как, вследствие сложной природы всех явлений, каждый процесс, в общем, находится под влиянием многих законов, то отсюда вытекает, что наиболее общие законы природы в опыте никогда не могут быть указаны во всей их строгости. Так, например, нет ни одного закона в механике, которому мы приписывали бы бо̀льшую общезначимость, чем так называемому „закону косности“. Его можно формулировать следующим образом: „когда известное приведенное в движение тело не испытывает никакого дальнейшего воздействия какой-либо силы, то оно продолжает свое движение в одном и том же направлении и с одинаковой скоростью в безграничность“. Ясно, что этот закон никогда и нигде не может быть осуществлен в опыте, так как нигде и никогда не мыслим случай полной независимости от дальнейших, изменяющих движение, воздействий какой-либо силы. Тем не менее закон косности имеет для нас значение бесспорного закона природы, так как все действительные процессы движения можно рассматривать, как закономерные видоизменения идеального, в конкретном опыте никогда не встречающегося, случая движения, не зависящего от всяких внешних влияний.

От всей команды «Антропогенеза» и форума «Учёные против мифов» поздравляем братьев с днём рождения! Как хорошо, что вы есть.

Пусть интересных экспериментов будет ещё больше, пусть ваши проекты развиваются, а жизнь будет интересной и очень-очень счастливой ^_^

Как раз накануне дня рождения сгорел компьютер Александра, на котором писались сценарии для видео и вообще происходила вся работа. Если вы хотите помочь нашему проекту материально — поддержите нас любым донатом тут, на Пикабу:)

А ещё сегодня день рождения празднует Саша Соколова — ей исполняется 6 лет:)

Смотреть видео и читать книги это нужно время и желание, которое не всегда есть. Как по мне в этом вопросе полезно показывать картинки (шимпанзе потеряло волосы из-за болезни, пальцы гориллы с витилиго, кормящая мать-горилла)