Том 1. Опыт первый. О природе представлений
XVI. Об однородности и разнородности способности представления
...Здесь мы вскоре и выйдем, как я думаю, на правильную позицию. Человеческая душа способна пост-ощущать и принимать в себя определенные сохраняющиеся следы этих пост-ощущений. Для этого у нее есть позитивная, реальная и абсолютная способность, и эта способность является деятельной способностью. Она не есть просто рецептивность; она самодеятельна и оказывает содействие уже тогда, когда внешняя причина производит впечатления на душу. Чем-то подобным является также упругость вибрирующей струны, равно как я и тяжесть продолжающегося качаться маятника. Но более того: величина этой способности человеческой души не является неизменной, но, как самодеятельная способность, она может возрастать. Самодеятельность является в ней переменной величиной. Перцептивная способность допускает не только увеличение действенности этим способом, но и совершенствование, поскольку она является самодеятельной способностью, или способностью, действующей из себя самой, из некого внутреннего принципа. Упругость струны может получить большую или меньшую интенсивность вследствие большего или меньшего натяжения, и тогда она предрасполагается к тому, чтобы вибрировать быстрее и дольше продолжать свои колебания; но ее внутренняя самодеятельность остается равной по величине в том смысле, что для того, чтобы прийти в движение и стать деятельной, она всякий раз должна под воздействием некой внешней причины вновь ударяться, нажиматься, толкаться и пространственно сдвигаться, как и в первый раз, когда она должна была колебаться в том же пространстве. Ведь участие, которое она как сила принимает в размахе отдельного колебания, которое она совершает, и отношение внутренней силы к внешней воздействующей или содействующей причине, неизменно то же самое. Это подводит нас к характерной черте человеческой способности представления. Последняя вначале нуждалась в содействии внешней причины, чтобы модифицироваться определенным образом и принять в себя эту модификацию, заложить ее и сохранить след от нее. Но она сама оказывала содействие и отчасти содержала в себе основание своего собственного причиненного изменения, будучи в такой мере самодеятельной. И эта самодеятельность или самовластность может повышаться как таковая, в результате чего изменяется отношение внутреннего принципа к содействующей внешней причине, и содействие последней по отношению ко всему действию становится неважным и менее необходимым, если должно быть произведено то же самое или похожее действие.
Если эта самодеятельность данной способности повышена до определенной степени, то возникает легкость нового принятия прежней модификации, составляющая воображение, способность во всяком случае до некоторой степени возобновлять прежнюю модификацию, когда не требуется влияния такой причины, какая была необходима для первого ощущения. Вновь вызванные образы во всем сходны с представлениями ощущения, отличаясь от них только живостью и силой. Внутренняя деятельность, акт и сила, действующая в обоих, значит, одна и та же; и все различие между ними в том, что образы производятся внутренне более достаточной для этого силой, возросшей самодеятельностью, тогда как ощущения и первое принятие представлений требуют посторонней и внешней причины.
Ставшая более самодеятельной человеческая способность перцепции есть, стало быть, способность воспроизведения, и более самодеятельное перципирование есть то же самое, что и воспроизведение. Первая переходит во вторую при внутреннем возрастании силы, и тогда появляется различие причин, вызывающих ее к деятельности. Значит, они однородные действия и однородные способности.

...Если самодеятельная способность воспроизведения уже имеется в наличии, то она может возрасти, поскольку она есть самодеятельная способность, и поскольку она вновь извлекает принятые представления. Если придать воображению, которое, как и всякая душевная способность, имеет, так сказать, несколько измерений, большую живость и быстроту; и, стало быть, с этой стороны еще одну степень внутренней самодеятельности; и, напротив, дав ей несколько поотстать в силе вторичного изображения единичных представлений ощущения в их индивидуальной завершенности, — то оно станет силой, способной к тому, чтобы быстро извлекать части целого представления из их связи с другими и отделять их; затем мгновенно и в одном месте связывать, сплачивать, смешивать и объединять несколько представлений, следующих друг за другом в различимые моменты или находящихся в разных местах и в отдалении друг от друга. То есть, она станет самостоятельно формирующей образы фантазией. Выше упоминалось о смешении представлений от слабости воображения, возникающем в результате слияния представлений, которые ослабленное воображение не смогло удерживать отдельно друг от друга. Определенная степень этой слабости есть меньшая степень точного, прочного и четкого воспроизведения единичного, и тоже имеет отношение к творческому гению; тогда как большая сила с этой стороны и большая слабость в плане быстрого воспроизведения составляет компонент сильной памяти. Однако здесь мы пока не принимаем в расчет то, что должно быть еще добавлено к творческому, так же как к историческому гению способностью размышления.

...Путешественник видит какое-то здание, делает затем его зарисовку, которую он убирает в свой сундук для будущего использования. То, чем является для него зарисовка, тем в душе, когда она ощущает, является пост-ощущение.
Не всякое тело, по которому ударяют, затем вибрирует или совершает колебания, как упругая струна и маятник. Этого не происходит с мягким телом. Душа устрицы и полипа может ощущать, т.е. принимать впечатления от окружающих ее предметов; но это может быть чистой рецептивностью, чистым претерпеванием; с этим с необходимостью не связано, что она продолжит колыхаться и тогда, когда ее больше не толкает жидкая грязь, произведшая в ней впечатление. Но если ее способность, благодаря которой она приняла впечатление, есть некая содействующая сила, которая, если только она приняла изменение, тотчас может самодеятельно произвести в себе это действие или удержать его — упругость струны есть лишь пример, но не общий образ всех таких сил — то она может пост-ощущать, непрерывно сохранять полученную модификацию, хотя содействие причины и прервано. Таким образом, способность иметь пост-ощущения зависит от самодеятельности в рецептивности души.

Но чтобы иметь перципирующую способность, от пост-ощущений должен сохраняться след и некоторым образом обособленно, отдельно и отделенно содержаться внутри перципирующей сущности. Даже если всякое изменение в любой вещи имеет свои действия и следствия, никогда полностью не затухающие в ней — это основоположение лейбницевской философии, — то все-таки эти следствия могут так сливаться друг с другом, что ни одно из них никогда не сможет быть вновь воспроизведено внутренней силой субстанции отдельно от всего смутного хаоса остальных. Там, где это должно происходить, должна иметься более высокая степень внутренней модифицируемости; большее место, объем, глубина и утонченность модифицируемой природы, чего не может быть у любой сущности. И если такая степень модифицируемости связана с самодеятельной принимающей способностью; если единичные модификации могут содержаться по отдельности, и каждый сохраняющийся след находит свое собственное место, седалище, точку или фибр, куда он попадает в своей единичности и обособленности и может храниться, оставаясь воспроизводимым; если такова природа модифицируемой сущности, то она наделена перципирующей способностью, способностью принятия представлений.

...Не надо добавлять никакого абсолютного качества, но рецептивность нашей души переходит в перципирующую, воспроизводящую и фантазирующую силу исключительно увеличением или усилением уже имеющегося принципа и при помощи перехода от незаметной к заметной самодеятельности, от предрасположенности к способности, равно как расширением и развертыванием ее вместилища, чтобы сохранять в себе все различные впечатления в достаточно обособленных друг от друга местах. Во всех этих названных действиях обнаруживается один и тот же принцип, та же самая основная сила, те же самые способы действия и те же самые способности. Одно и то же абсолютное качество, изменчивое лишь в каких-то отношениях, производит в каждом особом направлении особенные способности. И поскольку эта основная сила уже от природы предрасположена действовать по всем этим направлениям и уже в первом ее проявлении начинает продвигаться и возрастать в каждом, то можно себе представить, что даже в ее первом действии объединены все различные способности, а именно каждая из них в такой степени, которая никогда не является абсолютным ничто в теоретическом смысле. Но это не мешает тому, что-бы та или иная из них могла бы иметься лишь в качестве элемента, предрасположенности, начала или как бесконечно малое, ненаблюдаемое, о чем можно сказать, что его еще вовсе нет, если брать это выражение в практическом смысле.

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
X. О втором существенном свойстве представлений, присущем им как знакам предметов. Они направляют рефлексию на свои объекты. Причина этого
...Всякий раз, когда мы воображаем высокое здание, гору, башню в отсутствие этих предметов, глаза поднимаются так же, как прежде в созерцании. Если мы видели предметы на большом отдалении, то зрачки глаз вновь принимают сходное положение, как если бы мы хотели посмотреть туда. Известно, что по глазам бодрствующего человека, не идущего на притворство, можно увидеть, мыслит ли он то, что находится перед ним, или же его воображение занято отсутствующими вещами. В большей Вольфовой «Психологии», а ныне и во многих других новых сочинениях собраны наблюдения такого рода, и, обратив какое-то внимание на самого себя, мы находим немало подобных им, ведущих к общему положению, что всякий образ связан с тенденциями вновь пробуждать, даже во внешнем органе чувств, прежнее состояние, имевшееся в ощущении. Глаз — самый подвижный среди других органов чувств, что и составляет основу языка взглядов, хотя нередко, особенно при других ощущениях, возвращенное движение в образе не так сильно выходит наружу, чтобы его можно было заметить, так как склонность к нему внутренне слишком слаба. Но опыт тем не менее учит, что тот, кто внешне не выдает себя выражением лица, должен быть также господином и своих внутренних образов.
      Нужно лишь немного понаблюдать за самим собой, чтобы обнаружить, что вторичные представления из внутреннего чувства связаны с точно такими же тенденциями воспроизводить прежнее ощущение. Скажем, мы вспоминаем прошлое неудовольствие. Как только это представление начинает обретать наглядность, мы ощущаем зарождение прежнего беспокойства, прежнего желания, потребности и стремления выйти из бывшего неприятного состояния, как если бы мы еще и сейчас находились в нем. И еще. При вспоминании прежнего размышления мозг приходит в свое прошлое состояние, взгляд становится зорким и внимательным, а пытливый рассудок опять начинает новое проникновение в материал.

...Как вообще возникает отнесение образа к изображаемому предмету; и с образом, находящимся перед нами, связывается мысль, что в образе мы имеем перед собой саму вещь? Как внимание так перенаправляется к ней от образа, что мы думаем и мыслим так, будто имеем перед собой саму вещь? Или, одним словом, как мы научаемся видеть и познавать в образе вещь?
      Пара наблюдений позволяет нам подметить этот ход рефлексии и общее правило ее действия. Бывает, что маленький мальчик играет портретом своего отца как пестро раскрашенным легким предметом, не думая о том, что он изображает его отца. Подобным образом и Чеселденов слепой какое-то время смотрел на картины на стене, изображающие людей, с которыми он имел дело, как на пестрые поверхности, прежде чем он осознал, что они являются изображениями его знакомых. Вначале, по его представлениям, как образ, так и изображаемая вещь были самостоятельными объектами. Так обстоит дело вообще со всеми нашими произвольными знаками внешних чувств. Чем являются для нас слова языка, который мы еще не понимаем, когда мы слышим их произнесение или видим их написанными на бумаге? Всего лишь звуками и видимыми фигурами. Но когда позже мы узнаем их значение, внимание так сильно притягивается к обозначаемым ими мыслям, что причиняемое ими индивидуальное слуховое и зрительное ощущение лишь в небольшой степени обращает на себя внимание и замечается, причем лишь тогда, когда оно имеет в себе что-то особенное.

Рефлексия отмечает сходство между образом и вещью, аналогию знаков и обозначенных предметов, и сразу же не только связывает друг с другом два этих представления, но и некоторым образом объединяет их в одно представление. В таком случае то из них, которое либо с самого начала было более слабым, тусклым, незавершенным; либо стало таким потому, что при частом повторении обоих было менее интересно и, следовательно, меньше занимало внимание, — подавляется более сильным, полным и ярким, и сильнее связывается к ним, чем последнее с ним самим. Поэтому из двух сходных и объединенных представлений то, которое вызывает больше ощущений, рассматривается с большего количества сторон, и, стало быть, представляется ярче и сильнее, превращается в представление об основном предмете; другое же, которое меньше занимает нас и в котором мы больше всего обращаем внимание на те свойства, которые составляют его сходство с первым, становится для нас знаком, в присутствии которого первое как преимущественный объект внимания притягивает его к себе. Упомянутый слепой верил вначале, что в изображениях он видит реальных людей, но после того, как он пощупал их и не встретил ощущений, которые он обычно получал от людей, ему открылась их пустота и лишь односторонняя видимость; и он стал считать их тем, чем они и были, а именно образами.
      Эти наблюдения приводят к общему закону рефлексии. «Когда два представления объединяются в одно, и одно из них составляет такую выдающуюся часть целого, что там, где присутствует эта часть, присутствует также либо само целое, либо имеется тенденция вновь сделать его присутствующим, то способность мышления направляется подобным частичным представлением на целое». Мы, стало быть, видим целое в этой его части. Но если оба этих представления, объединенные в одно целое, все же имеются в нас отдельно, каждое в виде самостоятельного целого, то между ними мыслится отношение знака к обозначаемому или изображаемому предмету.

XII. Об образной ясности представлений. Она может быть отличена от идеальной, т.е. от ясности в идеях. В какой мере они соотнесены друг с другом и с изобразительной природой представлений. Критика обычного разделения идей на темные, ясные, смутные и отчетливые
...Идея же, если это слово берется еще в неопределенном значении, есть осознанное представление, образ, отличающийся от других образов. В узком значении имеется в виду образ, превращенный нами в обозначение предмета. Идеи могут быть темными и смутными не потому, что им недостает необходимой для этого силы или отчетливости отпечатка в представлении, а поскольку не хватает внимания, требующегося для того, чтобы можно было заметить выделяющиеся и различимые черты представления. То есть представление само по себе может быть для нас вполне читаемым шрифтом, но может отсутствовать глаз, резко и достаточно четко видящий его. На картине, воспринимающейся тем, у кого отсутствует вкус, как пестрые черточки, глаз знатока усматривает тысячи тонких деталей, нюансов, подобий, ускользающих от первого, хотя его глаз не хуже схватывает лучи света, чем, возможно, притупленное зрение второго. Охотник может определить вид зверя по малейшим следам, оставленным им. Американский дикарь по отпечаткам ног человека на снегу или на земле узнает, к какой нации тот принадлежит, внимая мельчайшим деталям, остающимся незамеченными кем-то другим, наблюдающий дух которого их упускает. Известно, что естествоиспытатель, пользующийся увеличительным стеклом, воспринимает затем в объектах какие-то части и качества, ранее открытые с помощью этого стекла, также и невооруженным глазом, тогда как до использования увеличительного стекла он не видел их.
      Эти и подобные опыты нельзя объяснить ни различием чувственного впечатления, поскольку оно имеет свою причину во внешних объектах вне мозга, ни различием образов на сетчатке при зрении. Очевидно, что то, почему один видит так много в одной и той же вещи, где другой не различает ничего, зависит в данном случае от внимания при наблюдении.

...Там, где необходимой ясности не хватает представлению, его должно недоставать и идее. Ясность в первом предполагает апперципируемость, познаваемость; представление должно быть возможно превратить в идею. Ясность идеи второго рода есть действительная апперцепция. Не может ли та различимость присутствовать в образе при одновременном отсутствии сознания, это вопрос, к которому в итоге сводится всѐ в старом, а ныне скорее затихшем, чем разрешенном споре о бессознательных представлениях, если отвлечься от их неверных толкований. Но пока у меня не собраны все наблюдения, требующихся для того, чтобы прояснить эту немаловажную проблему.

...Но столь же отчетливо наблюдение учит, что чем темнее идея, тем скорее мы замечаем, что она есть наша собственная модификация и существует в нас. Нам так кажется, говорим мы, это стоит в глазах, жужжит в ушах. Чем меньше ясности в представлении, чем более оно смутно и темно, тем больше мы чувствуем представление как наличное изменение нас самих, и тем легче рефлексия направляется к его рассмотрению с этой стороны, и тогда мы видим скорее представление в нас, чем его предмет через него. Мы видим зеркало, а не вещь, чей образ видится в нем; мы видим стекло в окне, а не внешние тела, свет от которых проходит через него.
      Причина этого двояка. Поскольку представление и его черты не апперципируются, постольку с ними не связано никакого акта рефлексии, и невозможно чтобы рефлексия получала какое-то особое направление. Где ничего не мыслится — не мыслится и мысль, что нечто является прежним ощущением или ощущаемым предметом. Темное представление может, следовательно, быть связано с тенденциями, притягивающими рефлексию и могущими определить ее ход, но они не притягивают ее при отставании ее деятельности.
      Во-вторых. Даже если с представлением и связан акт рефлексии, то все же пока само представление еще недостаточно отделено от других наличных душевных качеств, чтобы быть воспринято, может отмечаться лишь стремление силы к тому, чтобы больше и сильнее выделить этот образ. Само же представление остается, таким образом, сокрытым под другими в глубинах души. Если душа чувствует ее стремление при отсутствии соответствующего действия, а именно обособленного представления, то это чувство объединяется с внутренним чувствованием самого себя. Из этого может возникнуть лишь та мысль, что в нас самих имеется нечто.

XIII. Различные акты и способности силы представления. Способность перцепции, воображение, образная фантазия
...Представляющие акты можно охватить следующими тремя. Во-первых, мы принимаем первоначальные представления из ощущений и поддерживаем их в ходе пост-ощущения, и мы храним эти пост-ощущения как полученные нами изображения ощущаемых объектов. Это — перцепция, или способность схватывания. Во-вторых, эти представления ощущения воспроизводятся, даже когда те первоначальные ощущения исчезли, т.е. они воспроизводятся до такой степени, чтобы их можно было осознанно воспринимать. Это действие обычно приписывается воображению или имагинации. Образами или имиджами прежде всего называются вновь извлеченные представления внешнего чувства. В целом, включая также и те, которые возникают из внутреннего чувства, они уже рассматривались под именем вторичных представлений.

...Третье. Но и это воспроизведение идей не исчерпывает того, что может сделать с ними человеческая способность представления. Она не только воспроизводит их, не только вносит изменение в прежнее сосуществование, связывая некоторые из них теснее, чем это было у них прежде, а другие, напротив, разводя дальше и, следовательно, определяя их места и связи то так, то иначе; но она также создает новые образы и представления из полученного в ощущениях материала. Эти действия уже упоминались выше. Душа может не только расставлять и размещать свои представления, словно смотритель галереи — картины, но она сама является художником, выдумывающим и создающим новые полотна.
      Эти отправления относятся к способности фантазии, некоей созидающей силе, сфера действия которой представляется большей, чем это обычно признается. Она — самодеятельная фантазия, гений, согласно трактовке г-на Джерарда*, и, несомненно, существенный компонент гениальности даже в более широком смысле этого слова, не ограничивающемся одним лишь поэтическим гением.
* Александр Джерард (1728–1795), шотландский автор «Эссе о гении» (1774). — Прим. пер.

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
III. Ряд наблюдений и опытных положений о природе представлений
12) Первоначальные представления возникают в нас от наших изменений и состояний, когда они даны нам в настоящем, чувствуются и ощущаются, т.е. от наших ощущений. Всегда ли требуется последнее условие? Чувствуем и ощущаем ли мы, к примеру, каждую наличную модификацию? Или чувство должно присоединяться в особенности к тем, которые должны запечатляться в нас так, чтобы оставлять сохраняющиеся следы? Или же может быть так, что скопированные образы остаются, или могут оставаться, в нас, хотя их наличные модификации появлялись и исчезали, не став ощущаемыми или же не став ощущаемыми на уровне восприятия? Все это вопросы, которые я оставляю здесь без решения и которые, возможно, в итоге так и надо оставить нерешенными, как и многие другие. Всякое исследование реальных предметов заканчивается такими вопросами, в которых мы признаем, что хотя размышления позволили человеку заглянуть в неизмеримую область непознанного — но не заметить что-либо достаточно ясно и отчетливо.
...
14) Первоначальные представления являются материей и материалом всех остальных, т.е. всех производных представлений. Душа обладает способностью разлагать, расчленять первые, отделять их друг от друга и вновь смешивать, связывать и соединять отдельные части и компоненты. Здесь обнаруживается ее фантазия, ее образная, творческая сила, проявляющаяся столь же многообразными способами, как и творческая сила телесной природы, которая хотя и не может создать нового вещества, нового элемента, но все же через разложение тел, идущего дальше возможной досягаемости для наших чувств, и через новое смешение столь же невидимых корпускул являет новые частицы и новые порождения, кажущиеся нашим чувствам простыми.

...Творческая  сила  души  идет  дальше.  Она  может  создавать  представления,  кажущиеся нашему сознанию простыми, но при этом не похожие ни на одно из тех, которые мы  встречаем  в  качестве  простейших  представлений  ощущения.  В  этом  смысле она может создавать новые простые представления. Однако материал всех представлений всегда содержится в представлениях ощущения, хотя иногда он скрыт в простых  для  нас  ощущениях;  или,  даже  если  это  не  так,  то  через  объединение многих простых представлений ощущения в новое представление возникает столь глубокое  смешение,  что  возникающий  продукт  кажется новым  простым  представлением. Из смешения желтых и голубых лучей света в призматическом солнечном зайчике возникает зеленый свет, отличный от простого зеленого тем, что его опять можно разложить на голубые и желтые лучи; лучи, изначально зеленые, неразложимы. Но тем не менее для нашего ощущения это простой зеленый. Нечто подобное встречается и в наших представлениях.
Все эти проявления и акты, касающиеся представлений, подводят под представляющие акты и приписывают их представляющей силе. Сила представления есть, стало быть, некий ствол, который, словно на несколько ветвей, распадается на уже упомянутые способности: принимать представления, воспроизводить и преобразовывать их, на способность перцепции, воображение и образную фантазию. Я счел удобным разделить различные побеги силы представления на три этих класса. Искусственные классификации природного многообразия обычно не лишены пробелов и должны иметь их, пока, к примеру, классы не будут обозначены необходимо взаимоисключающими признаками, хотя в таком случае тот или иной класс получает менее определенную характеристику, чем мы желаем.
15) Из представлений возникают идеи и мысли. Сами по себе они не являются таковыми. Образ Луны есть лишь материя идеи Луны. Ей еще недостает формы: помимо представления идея содержит сознание, восприятие и различение, и предполагает сравнения и суждения, поскольку мы рассматриваем ее как идею определенного предмета. Эти последние являются действиями чувства и мышления, которые, по крайней мере в мыслях, могут быть отделены от представления, хотя в природе они и тесно связаны с представлениями. Подобное мысленное разделение нужно хотя бы вначале, чтобы можно было с меньшими помехами поразмыслить над тем, что касается только представлений.

V. О зрительных представлениях. Способ их возникновения. Различие между ощущением и пост-ощущением. Образ, [или повторное представление]
...Этот и другие обыденные опыты учат нас, что впечатление, полученное нами от увиденного предмета, какое-то время продолжает существовать в нас без влияния внешней причины. Можно даже измерить эту длительность пост-ощущений. Если брать те из них, которые исчезают быстрее всего, но все же были достаточно сильны, чтобы оказаться воспринятыми, то наименьшая длительность у зрительных ощущений от 6 до 7 терций, у слуховых пост-ощущений лишь 5 терций, и еще меньше у пост-ощущений осязания*.
Момент возникновения мысли «я вижу Луну» или «Луна выглядит так-то», словом, момент рефлексии, падает на момент пост-ощущения. Восприятие и осознанное ощущение происходит не во время первого возникающего извне впечатления, когда мы еще заняты тем, чтобы принимать и чувствовать внешнюю модификацию, а в момент наличия в нас пост-ощущения. Рефлексия связана с представлением ощущения, а не непосредственно с самим ощущением.
Можно удостовериться в этом и прямо из наблюдений. К примеру, застывая взглядом на каком-то предмете, чтобы ухватить его образ, мы в этот момент не думаем, что видим его. Рефлексируя о предмете, мы хоть и находим его наличествующим в нас, и его образ есть в нас, но больше не занимаемся тем, чтобы принимать его. Различие первого ощущения и пост-ощущения может стать несомненным и при учете некоторых других обстоятельств.
* Тактильные впечатления длятся едва ли не вполовину меньше, чем впечатления слуха, как мне известно из некоторых поставленных мной на эту тему опытов, дополнительная информация о которых здесь, однако, ни к чему.

...Заново извлеченные первоначальные представления ощущения называются имиджами или образами — их можно было бы называть воспроизведенными представлениями, если не было бы лучше распространить это последнее название вообще на все виды вновь извлеченных представлений, неважно, представления ли они ощущения или нет. — Очевидно, стало быть, что образы есть не что иное, как первоначальные пост-ощущения, но гораздо менее ясные и цельные. Во сне, а иногда и в бодрствовании мы принимаем их за ощущения. Но даже и в этом случае все же обнаруживается первоначальное различие между ощущениями и пост-ощущениями, хотя и те, и другие представляются только воспроизведенными в качестве образов. Во сне мы верим, что видим. Но при этом в глазу нет никакого впечатления извне, а следовательно, нет и настоящего пост-ощущения. Но вторичный образ как ощущения, так и пост-ощущения все же имеется. А именно, вновь имеется различие между первоначальным возникновением чувственного образа, которое есть здесь воспроизведение, где мы реагируем чувством точно так же, как и в настоящем ощущении, — и продолжением существования воспроизведенного образа, с которым связана рефлексия об объекте.

...Итак, образ виденного предмета есть его вновь вызванное пост-ощущение, выраженное в несколько более слабой степени. Поэтому образы соотнесены с представлениями ощущения или первоначальными представлениями, хотя они больше и не сами эти представления, а их повторения. И ступеней живости, отчетливости и полноты образов бесконечное множество: можно либо сравнивать сами образы между собой, либо смотреть на пропорцию между живостью и отчетливостью каждого из образов с живостью и отчетливостью ощущения, к которому он относится. Иногда они очень тусклые копии, содержащие лишь немногие черты ощущения. В другое время они — более отчетливые образы: узнаваемые тени, наподобие тех, что встретил Эней на Елисейских полях. Зачастую все воспроизведение состоит больше в стремлении вновь вызвать прежнее ощущение, чем в том, что само могло бы быть названо действительно заново вызванным ощущением. Нередко это лишь грубые наметки вещей, часто лишь какая-то сторона, свойство, отношение и т.п., возобновляющиеся до уровня возможного восприятия; подчас же это — ярчайшие картины, приближающиеся к ощущениям: все зависит от степени направленности на них и применения к ним воспроизводящей силы. Поскольку мы следуем кратчайшему и легчайшему пути природы, то бывает так, что вместо ощущения, требующего большего напряжения для его воспроизведения, возобновляется какое-то другое, которое прежде было связано с ним и которое может быть легче и быстрее воспроизведено. Имя занимает место вещи. Образ слова закончен и ярок, сопутствующий же образ обозначаемой этим словом вещи зачастую настолько слаб, что может быть назван только предрасположенностью к полной повторной экспозиции.

Недавно снова увидела волну хейта под красивой картинкой девушки с подписью «сгенерировано нейросетью». И подумала: а почему у нас к этому такое агрессивное отношение?

В России сразу начинается: «фейк!», «нет души», «это не искусство», «обман зрителя». Стоит показать атмосферный образ — и полетели комментарии «опять ИИ-%%%» или «лучше бы нарисовал руками». Как будто сам факт использования нейросети автоматически делает работу хуже и недостойной внимания.

А в Европе (и особенно в Азии) всё совсем по-другому. Там ИИ воспринимают как обычный современный инструмент — такой же, как когда-то был фотошоп или графический планшет. Люди смотрят в первую очередь на результат: красиво — круто, атмосферно — молодец. Там спокойно проводят выставки ИИ-арта, используют его в моде, рекламе и даже в кино. Меньше морализаторства и больше любопытства и экспериментов

Я сама создаю такие образы и периодически ловлю себя на мысли: мы осуждаем технологию, а не сам контент. Если картинка получилась красивой и цепляющей — какая в итоге разница, как она была сделана?

А как относитесь к этому вы? Нормально ли для вас смотреть на ИИ-образы или сразу скепсис и «фу, фейк»? Интересно почитать ваши честные мысли

Фото ниже как пример. Разве она не прекрасна ?

Сладка конфета

Чистейший кладезь долго спит,
Но стоит раз проснуться,
Как тут же рвутся якоря,
И льётся в жилы до конца
Чуток медового рассудка.
______Да, насыщая все-все дни,
______Ростками вьются ноздри,
______Сладка конфета, что в груди.
______Приди ты снова в гости!

Игра в пятнашки, день и ночь,
Ветер убрал застолье.
Один лишь миг, погасла тень,
Уходишь ты в подполье,
Оставив лужу за собой,
Играя в голове дурной.
______Да, вспоминая все-все дни,
______Дубами стали ноздри,
______Приелась сладость, что в груди.
______Приди ты снова в гости..

Ход обыденного человеческого рассудка при исправлении чувственных знаний
Поскольку о предметах вне нашего рассудка мы ничего не знаем иначе как только посредством наших представлений, которые мы собрали о них в нас самих, всякое исследование о свойствах внешних объектов есть не что иное как определенная обработка наличных в нас идей, которые относятся к таковым объектам. Но, однако же, это два в некоторых отношениях различных занятия: исследовать предметы посредством представлений о них, и подвергать исследованию, проверять, судить о ценности и бесполезности, истине и лжи самих этих представлений в нас. Мы ощущаем тела и их свойства, мы сравниваем, различаем и знаем их в отличие друг от друга, и мы относим их друг к другу посредством и при помощи ощущений и представлений, как посредством их образов в нас, причем мы предполагаем на основе естественного хода отождествления друг с другом идей и вещей, что они суть непосредственно вещи, а не их отпечатки и представления, которыми мы обладаем и с которыми мы имеем дело. Так мы исследуем объекты. Но если неспокойствие по поводу путаницы, в которую вводят те представления, либо же какая-нибудь иная причина побуждают нас лучше понять, каковы истоки и цели наших представлений, и прояснить их правильность или неправильность, их надежность или обманчивость, то мы усматриваем наши идеи с другой стороны. Тогда они больше не являются чем-то объективным, вещами вне рассудка, они суть нечто субъективное, модификации нас самих. Ряды идей являются нам подобно сцене в нас, а не как ряд вещей вне нас. Мы пытаемся познать их возникновение в нас, их внутреннее содержание и объем. Последнее есть наблюдение представлений и принадлежит к физике рассудка. Первое же принадлежит к философии объектов. Это различие все еще имеет место даже тогда, когда рассудок сам является объектом своих же собственных представлений.

...Наш рассудок находится среди своих представлений, как глаз в галерее картин, вещей и лиц, который никогда не видел и никогда не увидит [само изображенное на этих картинах]. Соответствуют ли, таким образом, представления тому, что они представляют, - это можно обнаружить лишь аналогичным способом и при помощи сходного вспомогательного средства, благодаря которому в подобном случае было бы возможно судить о сходстве картин с их объектами. Все, что при этом может сделать рефлексия, сводится в конце к тому, что она сравнивает представления с представлениями, а также идеи, которые она воспринимает одним способом от предметов, с идеями, которые она приобретает другим способом и на ином пути; к тому, что она потом обращает внимание на большую или меньшую гармонию идей между собой и с другими частями своего мыслительного резервуара; и, наконец, что является главным делом, к тому, что она выделяет некоторые связанные между собой, находящиеся в согласии устойчивые идеи, которые она получает посредством естественного употребления своих сил и которые она принуждается декларировать как истинные, соответствующие предметам отражения, и принимает их за надежные оригиналы среди своих картин, а также судит об остальных идеях в соответствии с их отношениями к этим идеям. Это те средства, благодаря которым рефлексия отыскивает среди разнообразных видов видимостей надежную и полноценную, которая не является пустой видимостью, которая совпадает в себе и с самой собой, которая изображает вещи, и изображает их так, каковы они суть, не только с одной стороны, не только так, как они могли бы явиться при отдельных случайных обстоятельствах, или с особой в своем роде точки зрения.

из примечаний
В данном случае «raisonnirende» было переведено как «рассуждающая» с учетом сложившейся традиции перевода известной фразы Фридриха Великого из сочинения Канта «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?»: «Рассуждайте (räsonniert) о чем угодно и сколько угодно, только повинуйтесь!» (Kant, I. Beantwortung der Frage: Was ist die Aufklärung. А 484; T. 8. С. 31). В действительности же данная фраза Фридрихом Великим никогда не произносилась, а была ему приписана Э. Ф. Кляйном.(см. об этом: Was ist Aufklärung? Beiträge aus der Berliner Monatsschrift. Hrsg. von M. Albrecht, N. Hinske. Darmstadt, 1990. S. L, 517).

Тетенс наряду с Крузием и И. Г. Дарьесом одним из первых стал употреблять на немецком языке пару понятий «субъективное»/«объективное» («subjectivisch»/«objectivisch»), причем в значении, в котором эту понятийную пару употреблял также и Кант и которое в целом соответствует нашему сегодняшнему словоупотреблению. Для латинской терминологии в средние века и в раннее Новое время противопоставление объективный/субъективный имело совсем иной смысл. Поскольку субъект понимался как некое подлежащее, как то, что реально существует, а объект - как наши представления о субъекте, как нечто, что противоположно реальному, то по сравнению с современным значением данных терминов «субъект» и «субъективное», с одной стороны, и «объект» и «объективное», с другой стороны означали прямо противоположное нашему сегодняшнему пониманию. Данная тенденция употребления прослеживается еще у Р. Декарта (например, в разделах 14-16 третьего рассуждения из «Рассуждений о первой философии», где Декарт неоднократно говорит о «лишь объективной реальности» [tantum realitas obiectiva]. Тетенс же стремится к «объективности» знания и пытается очистить его от налета субъективности, что несет в себе опасность выдумок, неоправданных положений и др. С точки зрения грамматики употребляемые Тетенсом формы еще отличаются от современных: «subjectivisch» и «objectivisch» вместо «subjektiv» и «objektiv». Это, однако, не означает, что тем самым Тетенс подразумевает нечто вроде «объективистски» и «субъективистски» в смысле метаязыка: различие между «субъективистским» и «субъективным» или «объективистским» и «объективным», имеющее место в русском философском языке, на немецком языке трудно выразимо. Противопоставление субъективного и объективного буквально пронизывает многие сочинения Тетенса. В «Философских опытах» Тетенс придает
данному противопоставлению и иную окраску, заменяя субъективное/объективное на изменчивое субъективное/неизменчивое субъективное и утверждая, что «так называемое объективное» означает то же, что и «неизменчивое и необходимое в субъективном».

По Вольфу, остроумие есть способность быстрого и легкого схватывания сходства между разными предметами. Она основана на проницательности, способности воображения и хорошей памяти.

Письма об изучении природы.
Эмпирия и идеализм (1845)
...Правда, логика у Гегеля хранит свое притязание на неприкосновенную власть над другими сферами, на единую, всему довлеющую полноту; он как будто забывает, что логика потому именно не жизненная полнота, что она ее победила в себе, что она отвлеклась от временного: она отвлеченна, потому что в нее вошло одно вечное; она отвлеченна, потому что абсолютна; она — знание бытия, но не бытие: она выше его — и в этом ее односторонность. Если б природе достаточно было знать, как подчас вырывается у Гегеля, то, дойдя до самопознания, она сняла бы свое бытие, пренебрегла бы им; но ей бытие так же дорого, как знание: она любит жить, а жить можно только в вакхическом кружении временного; в сфере всеобщего шум и плеск жизни умолк; гений человечества колеблется между этими противоположностями; он, как Харон, беспрестанно перевозит из временной юдоли в вечную; эта переправа, это колебание — история, и в ней собственно все дело, а совсем не в том, чтоб переехать на ту сторону и жить в отвлеченных и всеобщих областях чистого мышления. Не только сам Гегель понимал это, но Лейбниц полтора века назад говорил, что монада без временного, конечного бытия расплывется в бесконечность при полной невозможности определиться, удержать себя; Гегель всею логикою достигает до раскрытия, что безусловное есть подтверждение единства бытия и мышления. Но как дойдет до дела, тот же Гегель, как и Лейбниц, приносит все временное, все сущее на жертву мысли и духу; идеализм, в котором он был воспитан, который он всосал с молоком, срывает его в односторонность, казненную им самим, и он старается подавить духом, логикою — природу; всякое частное произведение ее готов считать призраком, на всякое явление смотрит свысока.

...Он раскрыл, что природа, что жизнь развивается по законам логики; он фаза в фазу проследил этот параллелизм — и это уж не Шеллинговы общие замечания, рапсодические, несвязанные, а целая система, стройная, глубокомысленная, резанная на меди, где в каждом ударе отпечатлелась гигантская сила. Но Гегель хотел природу и историю как прикладную логику, а не логику как отвлеченную разумность природы и истории. Вот причины, почему эмпирическая наука осталась так же хладнокровно глуха к энциклопедии Гегеля, как к диссертациям Шеллинга.