Том 1. Опыт первый. О природе представлений
X. О втором существенном свойстве представлений, присущем им как знакам предметов. Они направляют рефлексию на свои объекты. Причина этого
...Всякий раз, когда мы воображаем высокое здание, гору, башню в отсутствие этих предметов, глаза поднимаются так же, как прежде в созерцании. Если мы видели предметы на большом отдалении, то зрачки глаз вновь принимают сходное положение, как если бы мы хотели посмотреть туда. Известно, что по глазам бодрствующего человека, не идущего на притворство, можно увидеть, мыслит ли он то, что находится перед ним, или же его воображение занято отсутствующими вещами. В большей Вольфовой «Психологии», а ныне и во многих других новых сочинениях собраны наблюдения такого рода, и, обратив какое-то внимание на самого себя, мы находим немало подобных им, ведущих к общему положению, что всякий образ связан с тенденциями вновь пробуждать, даже во внешнем органе чувств, прежнее состояние, имевшееся в ощущении. Глаз — самый подвижный среди других органов чувств, что и составляет основу языка взглядов, хотя нередко, особенно при других ощущениях, возвращенное движение в образе не так сильно выходит наружу, чтобы его можно было заметить, так как склонность к нему внутренне слишком слаба. Но опыт тем не менее учит, что тот, кто внешне не выдает себя выражением лица, должен быть также господином и своих внутренних образов.
      Нужно лишь немного понаблюдать за самим собой, чтобы обнаружить, что вторичные представления из внутреннего чувства связаны с точно такими же тенденциями воспроизводить прежнее ощущение. Скажем, мы вспоминаем прошлое неудовольствие. Как только это представление начинает обретать наглядность, мы ощущаем зарождение прежнего беспокойства, прежнего желания, потребности и стремления выйти из бывшего неприятного состояния, как если бы мы еще и сейчас находились в нем. И еще. При вспоминании прежнего размышления мозг приходит в свое прошлое состояние, взгляд становится зорким и внимательным, а пытливый рассудок опять начинает новое проникновение в материал.

...Как вообще возникает отнесение образа к изображаемому предмету; и с образом, находящимся перед нами, связывается мысль, что в образе мы имеем перед собой саму вещь? Как внимание так перенаправляется к ней от образа, что мы думаем и мыслим так, будто имеем перед собой саму вещь? Или, одним словом, как мы научаемся видеть и познавать в образе вещь?
      Пара наблюдений позволяет нам подметить этот ход рефлексии и общее правило ее действия. Бывает, что маленький мальчик играет портретом своего отца как пестро раскрашенным легким предметом, не думая о том, что он изображает его отца. Подобным образом и Чеселденов слепой какое-то время смотрел на картины на стене, изображающие людей, с которыми он имел дело, как на пестрые поверхности, прежде чем он осознал, что они являются изображениями его знакомых. Вначале, по его представлениям, как образ, так и изображаемая вещь были самостоятельными объектами. Так обстоит дело вообще со всеми нашими произвольными знаками внешних чувств. Чем являются для нас слова языка, который мы еще не понимаем, когда мы слышим их произнесение или видим их написанными на бумаге? Всего лишь звуками и видимыми фигурами. Но когда позже мы узнаем их значение, внимание так сильно притягивается к обозначаемым ими мыслям, что причиняемое ими индивидуальное слуховое и зрительное ощущение лишь в небольшой степени обращает на себя внимание и замечается, причем лишь тогда, когда оно имеет в себе что-то особенное.

Рефлексия отмечает сходство между образом и вещью, аналогию знаков и обозначенных предметов, и сразу же не только связывает друг с другом два этих представления, но и некоторым образом объединяет их в одно представление. В таком случае то из них, которое либо с самого начала было более слабым, тусклым, незавершенным; либо стало таким потому, что при частом повторении обоих было менее интересно и, следовательно, меньше занимало внимание, — подавляется более сильным, полным и ярким, и сильнее связывается к ним, чем последнее с ним самим. Поэтому из двух сходных и объединенных представлений то, которое вызывает больше ощущений, рассматривается с большего количества сторон, и, стало быть, представляется ярче и сильнее, превращается в представление об основном предмете; другое же, которое меньше занимает нас и в котором мы больше всего обращаем внимание на те свойства, которые составляют его сходство с первым, становится для нас знаком, в присутствии которого первое как преимущественный объект внимания притягивает его к себе. Упомянутый слепой верил вначале, что в изображениях он видит реальных людей, но после того, как он пощупал их и не встретил ощущений, которые он обычно получал от людей, ему открылась их пустота и лишь односторонняя видимость; и он стал считать их тем, чем они и были, а именно образами.
      Эти наблюдения приводят к общему закону рефлексии. «Когда два представления объединяются в одно, и одно из них составляет такую выдающуюся часть целого, что там, где присутствует эта часть, присутствует также либо само целое, либо имеется тенденция вновь сделать его присутствующим, то способность мышления направляется подобным частичным представлением на целое». Мы, стало быть, видим целое в этой его части. Но если оба этих представления, объединенные в одно целое, все же имеются в нас отдельно, каждое в виде самостоятельного целого, то между ними мыслится отношение знака к обозначаемому или изображаемому предмету.

XII. Об образной ясности представлений. Она может быть отличена от идеальной, т.е. от ясности в идеях. В какой мере они соотнесены друг с другом и с изобразительной природой представлений. Критика обычного разделения идей на темные, ясные, смутные и отчетливые
...Идея же, если это слово берется еще в неопределенном значении, есть осознанное представление, образ, отличающийся от других образов. В узком значении имеется в виду образ, превращенный нами в обозначение предмета. Идеи могут быть темными и смутными не потому, что им недостает необходимой для этого силы или отчетливости отпечатка в представлении, а поскольку не хватает внимания, требующегося для того, чтобы можно было заметить выделяющиеся и различимые черты представления. То есть представление само по себе может быть для нас вполне читаемым шрифтом, но может отсутствовать глаз, резко и достаточно четко видящий его. На картине, воспринимающейся тем, у кого отсутствует вкус, как пестрые черточки, глаз знатока усматривает тысячи тонких деталей, нюансов, подобий, ускользающих от первого, хотя его глаз не хуже схватывает лучи света, чем, возможно, притупленное зрение второго. Охотник может определить вид зверя по малейшим следам, оставленным им. Американский дикарь по отпечаткам ног человека на снегу или на земле узнает, к какой нации тот принадлежит, внимая мельчайшим деталям, остающимся незамеченными кем-то другим, наблюдающий дух которого их упускает. Известно, что естествоиспытатель, пользующийся увеличительным стеклом, воспринимает затем в объектах какие-то части и качества, ранее открытые с помощью этого стекла, также и невооруженным глазом, тогда как до использования увеличительного стекла он не видел их.
      Эти и подобные опыты нельзя объяснить ни различием чувственного впечатления, поскольку оно имеет свою причину во внешних объектах вне мозга, ни различием образов на сетчатке при зрении. Очевидно, что то, почему один видит так много в одной и той же вещи, где другой не различает ничего, зависит в данном случае от внимания при наблюдении.

...Там, где необходимой ясности не хватает представлению, его должно недоставать и идее. Ясность в первом предполагает апперципируемость, познаваемость; представление должно быть возможно превратить в идею. Ясность идеи второго рода есть действительная апперцепция. Не может ли та различимость присутствовать в образе при одновременном отсутствии сознания, это вопрос, к которому в итоге сводится всѐ в старом, а ныне скорее затихшем, чем разрешенном споре о бессознательных представлениях, если отвлечься от их неверных толкований. Но пока у меня не собраны все наблюдения, требующихся для того, чтобы прояснить эту немаловажную проблему.

...Но столь же отчетливо наблюдение учит, что чем темнее идея, тем скорее мы замечаем, что она есть наша собственная модификация и существует в нас. Нам так кажется, говорим мы, это стоит в глазах, жужжит в ушах. Чем меньше ясности в представлении, чем более оно смутно и темно, тем больше мы чувствуем представление как наличное изменение нас самих, и тем легче рефлексия направляется к его рассмотрению с этой стороны, и тогда мы видим скорее представление в нас, чем его предмет через него. Мы видим зеркало, а не вещь, чей образ видится в нем; мы видим стекло в окне, а не внешние тела, свет от которых проходит через него.
      Причина этого двояка. Поскольку представление и его черты не апперципируются, постольку с ними не связано никакого акта рефлексии, и невозможно чтобы рефлексия получала какое-то особое направление. Где ничего не мыслится — не мыслится и мысль, что нечто является прежним ощущением или ощущаемым предметом. Темное представление может, следовательно, быть связано с тенденциями, притягивающими рефлексию и могущими определить ее ход, но они не притягивают ее при отставании ее деятельности.
      Во-вторых. Даже если с представлением и связан акт рефлексии, то все же пока само представление еще недостаточно отделено от других наличных душевных качеств, чтобы быть воспринято, может отмечаться лишь стремление силы к тому, чтобы больше и сильнее выделить этот образ. Само же представление остается, таким образом, сокрытым под другими в глубинах души. Если душа чувствует ее стремление при отсутствии соответствующего действия, а именно обособленного представления, то это чувство объединяется с внутренним чувствованием самого себя. Из этого может возникнуть лишь та мысль, что в нас самих имеется нечто.

XIII. Различные акты и способности силы представления. Способность перцепции, воображение, образная фантазия
...Представляющие акты можно охватить следующими тремя. Во-первых, мы принимаем первоначальные представления из ощущений и поддерживаем их в ходе пост-ощущения, и мы храним эти пост-ощущения как полученные нами изображения ощущаемых объектов. Это — перцепция, или способность схватывания. Во-вторых, эти представления ощущения воспроизводятся, даже когда те первоначальные ощущения исчезли, т.е. они воспроизводятся до такой степени, чтобы их можно было осознанно воспринимать. Это действие обычно приписывается воображению или имагинации. Образами или имиджами прежде всего называются вновь извлеченные представления внешнего чувства. В целом, включая также и те, которые возникают из внутреннего чувства, они уже рассматривались под именем вторичных представлений.

...Третье. Но и это воспроизведение идей не исчерпывает того, что может сделать с ними человеческая способность представления. Она не только воспроизводит их, не только вносит изменение в прежнее сосуществование, связывая некоторые из них теснее, чем это было у них прежде, а другие, напротив, разводя дальше и, следовательно, определяя их места и связи то так, то иначе; но она также создает новые образы и представления из полученного в ощущениях материала. Эти действия уже упоминались выше. Душа может не только расставлять и размещать свои представления, словно смотритель галереи — картины, но она сама является художником, выдумывающим и создающим новые полотна.
      Эти отправления относятся к способности фантазии, некоей созидающей силе, сфера действия которой представляется большей, чем это обычно признается. Она — самодеятельная фантазия, гений, согласно трактовке г-на Джерарда*, и, несомненно, существенный компонент гениальности даже в более широком смысле этого слова, не ограничивающемся одним лишь поэтическим гением.
* Александр Джерард (1728–1795), шотландский автор «Эссе о гении» (1774). — Прим. пер.

Ход обыденного человеческого рассудка при исправлении чувственных знаний
Поскольку о предметах вне нашего рассудка мы ничего не знаем иначе как только посредством наших представлений, которые мы собрали о них в нас самих, всякое исследование о свойствах внешних объектов есть не что иное как определенная обработка наличных в нас идей, которые относятся к таковым объектам. Но, однако же, это два в некоторых отношениях различных занятия: исследовать предметы посредством представлений о них, и подвергать исследованию, проверять, судить о ценности и бесполезности, истине и лжи самих этих представлений в нас. Мы ощущаем тела и их свойства, мы сравниваем, различаем и знаем их в отличие друг от друга, и мы относим их друг к другу посредством и при помощи ощущений и представлений, как посредством их образов в нас, причем мы предполагаем на основе естественного хода отождествления друг с другом идей и вещей, что они суть непосредственно вещи, а не их отпечатки и представления, которыми мы обладаем и с которыми мы имеем дело. Так мы исследуем объекты. Но если неспокойствие по поводу путаницы, в которую вводят те представления, либо же какая-нибудь иная причина побуждают нас лучше понять, каковы истоки и цели наших представлений, и прояснить их правильность или неправильность, их надежность или обманчивость, то мы усматриваем наши идеи с другой стороны. Тогда они больше не являются чем-то объективным, вещами вне рассудка, они суть нечто субъективное, модификации нас самих. Ряды идей являются нам подобно сцене в нас, а не как ряд вещей вне нас. Мы пытаемся познать их возникновение в нас, их внутреннее содержание и объем. Последнее есть наблюдение представлений и принадлежит к физике рассудка. Первое же принадлежит к философии объектов. Это различие все еще имеет место даже тогда, когда рассудок сам является объектом своих же собственных представлений.

...Наш рассудок находится среди своих представлений, как глаз в галерее картин, вещей и лиц, который никогда не видел и никогда не увидит [само изображенное на этих картинах]. Соответствуют ли, таким образом, представления тому, что они представляют, - это можно обнаружить лишь аналогичным способом и при помощи сходного вспомогательного средства, благодаря которому в подобном случае было бы возможно судить о сходстве картин с их объектами. Все, что при этом может сделать рефлексия, сводится в конце к тому, что она сравнивает представления с представлениями, а также идеи, которые она воспринимает одним способом от предметов, с идеями, которые она приобретает другим способом и на ином пути; к тому, что она потом обращает внимание на большую или меньшую гармонию идей между собой и с другими частями своего мыслительного резервуара; и, наконец, что является главным делом, к тому, что она выделяет некоторые связанные между собой, находящиеся в согласии устойчивые идеи, которые она получает посредством естественного употребления своих сил и которые она принуждается декларировать как истинные, соответствующие предметам отражения, и принимает их за надежные оригиналы среди своих картин, а также судит об остальных идеях в соответствии с их отношениями к этим идеям. Это те средства, благодаря которым рефлексия отыскивает среди разнообразных видов видимостей надежную и полноценную, которая не является пустой видимостью, которая совпадает в себе и с самой собой, которая изображает вещи, и изображает их так, каковы они суть, не только с одной стороны, не только так, как они могли бы явиться при отдельных случайных обстоятельствах, или с особой в своем роде точки зрения.

из примечаний
В данном случае «raisonnirende» было переведено как «рассуждающая» с учетом сложившейся традиции перевода известной фразы Фридриха Великого из сочинения Канта «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?»: «Рассуждайте (räsonniert) о чем угодно и сколько угодно, только повинуйтесь!» (Kant, I. Beantwortung der Frage: Was ist die Aufklärung. А 484; T. 8. С. 31). В действительности же данная фраза Фридрихом Великим никогда не произносилась, а была ему приписана Э. Ф. Кляйном.(см. об этом: Was ist Aufklärung? Beiträge aus der Berliner Monatsschrift. Hrsg. von M. Albrecht, N. Hinske. Darmstadt, 1990. S. L, 517).

Тетенс наряду с Крузием и И. Г. Дарьесом одним из первых стал употреблять на немецком языке пару понятий «субъективное»/«объективное» («subjectivisch»/«objectivisch»), причем в значении, в котором эту понятийную пару употреблял также и Кант и которое в целом соответствует нашему сегодняшнему словоупотреблению. Для латинской терминологии в средние века и в раннее Новое время противопоставление объективный/субъективный имело совсем иной смысл. Поскольку субъект понимался как некое подлежащее, как то, что реально существует, а объект - как наши представления о субъекте, как нечто, что противоположно реальному, то по сравнению с современным значением данных терминов «субъект» и «субъективное», с одной стороны, и «объект» и «объективное», с другой стороны означали прямо противоположное нашему сегодняшнему пониманию. Данная тенденция употребления прослеживается еще у Р. Декарта (например, в разделах 14-16 третьего рассуждения из «Рассуждений о первой философии», где Декарт неоднократно говорит о «лишь объективной реальности» [tantum realitas obiectiva]. Тетенс же стремится к «объективности» знания и пытается очистить его от налета субъективности, что несет в себе опасность выдумок, неоправданных положений и др. С точки зрения грамматики употребляемые Тетенсом формы еще отличаются от современных: «subjectivisch» и «objectivisch» вместо «subjektiv» и «objektiv». Это, однако, не означает, что тем самым Тетенс подразумевает нечто вроде «объективистски» и «субъективистски» в смысле метаязыка: различие между «субъективистским» и «субъективным» или «объективистским» и «объективным», имеющее место в русском философском языке, на немецком языке трудно выразимо. Противопоставление субъективного и объективного буквально пронизывает многие сочинения Тетенса. В «Философских опытах» Тетенс придает
данному противопоставлению и иную окраску, заменяя субъективное/объективное на изменчивое субъективное/неизменчивое субъективное и утверждая, что «так называемое объективное» означает то же, что и «неизменчивое и необходимое в субъективном».

По Вольфу, остроумие есть способность быстрого и легкого схватывания сходства между разными предметами. Она основана на проницательности, способности воображения и хорошей памяти.