Или попутная инфа от сети по поводу восприятия реальности.
История пациента С.Б. (S.B.), описанная нейропсихологом Ричардом Грегори в 1963 году, — это классическая трагедия «исцеления».
С.Б. потерял зрение в 10 месяцев, но к 50 годам стал удивительно адаптированным человеком: он был искусным слесарем, самостоятельно ходил по городу, любил мастерить и обладал веселым нравом. В 52 года ему сделали пересадку роговицы, и он прозрел.
Вот что произошло дальше.
Шок от лиц: Первое, что его поразило, — это лица людей. Они показались ему пугающими и уродливыми. Он не мог «считывать» мимику и не понимал, улыбается человек или злится, пока не слышал голос.
Проблема с высотой: Глядя из окна больницы на четвертом этаже, С.Б. был уверен, что может коснуться земли рукой. Он не понимал перспективы. Это сделало его жизнь опасной: он перестал доверять своим чувствам и начал бояться переходить дорогу.
Разочарование в мире: Самый сильный удар нанесли мелочи. Он представлял мир ярким и чистым, а увидел его пыльным и облупленным. Его любимые инструменты, которые на ощупь были идеальными, при взгляде оказались покрыты ржавчиной и царапинами.
Утрата навыков: Как слепой, он был мастером. Как зрячий, он стал беспомощным ребенком. Он не мог читать буквы, хотя знал их форму, и не узнавал знакомые предметы, пока не трогал их.
Финал:
Спустя несколько месяцев после операции С.Б. впал в глубочайшую депрессию. Он часто сидел в темноте, не включая свет, и говорил, что «в темноте мир был правильнее». Через два года после обретения зрения он умер, фактически потеряв волю к жизни.
Этот случай окончательно доказал науке: зрение — это не только физиология, но и психология. Мы видим не глазами, а накопленным опытом.

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
VII. Представления внутреннего чувства имеют тот же самый отличительный признак представлений. Доказательство этого из наблюдений
...Было сделано наблюдение, и это можно наблюдать непосредственно и достаточно отчетливо, что в тот момент, когда мы сознаем какую-либо вещь, когда мы рефлексируем о ней и направляем на нее деятельность нашего мышления, мы не думаем о том, что мыслим. Мы не сознаем, что мы сознаем вещь, а именно первого нет в тот момент, когда есть второе. О нашей собственной рефлексии мы не рефлексируем в тот момент, когда мы заняты с ней предметом. Причина этого тотчас бросается в глаза. Когда мыслящая сила души занята сознанием, различением, размышлением об имеющейся перед ней идее, то она уже деятельна как сила мышления и действует главным образом в одном определенном направлении. И если бы теперь в тот же самый момент она должна была рефлексировать и об этой ее деятельности, то она должна была бы делать ту же самую работу одновременно и по отношению к этой деятельности. Но может ли она раскалывать свою способность сознания и одной ее частью действовать с идеей вещи, а другой одновременно — с осуществляемым ею применением своей способности? В таком случае она должна была бы делать даже больше, чем сразу обращать внимание на две вещи. Это еще как-то можно сделать, но, когда она направляет свое внимание и способность восприятия на некую идею, как в таком случае она собирается одновременно направить их на свое собственное внимание и свое собственное восприятие? Когда мы мыслим — отчетливее всего это обнаруживается, когда мы мыслим интенсивно и плодотворно, — мы не знаем о нашем мышлении. Как только мы обращаемся к самому мышлению, мысль ускользает, словно мгновение настоящего, которое уже в прошлом, когда его хотят ухватить.
Точно так обстоит дело и со всеми остальными самодеятельными проявлениями нашего мышления: в суждении, выводе и умозаключении. Момент действия исключает рефлексию об этом действии. Она лишь следует за ним.

...Любое действие мышления сразу же непосредственно отзывается на представлении вещи, с которым оно было связано, и тотчас запечатлевается в нем. Воспринятое представление обособляется, выделяется, проясняется и высвечивается у нас на фоне других. По завершении рефлексии, размышления, демонстрации эти действия сказываются на идеях. Либо они глубже запечатляются, живее и резче обособляются, больше развиваются, либо выявляются новые идеи; меняется порядок, их положение и связь. Так, что-то воспринимавшееся при продолжительном размышлении можно, хоть и в меньшей степени, воспринимать в отдельных простых мыслительных актах. Продолжительное рассмотрение есть не что иное, как единый, но вместе с тем и прерывистый ряд отдельных малых мыслительных действий, каждое из которых имеет свое собственное сохраняющееся и продолжающее существовать в нас следствие.
В момент, когда мы воспринимаем, мы не воспринимаем, что мы воспринимаем, но это может произойти в момент, непосредственно следующий за ним. Следствие первой деятельности самостоятельно существует в нас, — во всяком случае, без продолжающегося применения нашей способности мышления. Это, стало быть, момент для ощущения и рефлексии о предшествовавшей работе. Эти ближайшие результаты действия так тесно связаны с самим действием, что как действие изначально произвело данный результат, так и этот результат может вновь вызвать свое действие. Поэтому воспринимая в нас последовательность предшествующих мыслей, мы как бы сзади смотрим на наше мышление, мы удерживаем его перед собой при помощи его существующего в настоящем времени следствия и пытаемся вновь возвратить и возобновить его.

...Все виды стремлений и действий, познаваемых нами в душе, чувствовались и ощущались нами. Все, насколько нам известно, производили в нас какое-то изменение. Это и было тем их действием в нас, из которого мы узнавали о них. Это действие какое-то время продолжало существовать в нас и воспринималось. Это давало первые изначальные представления ощущения о них. От него в нас оставался след, вновь извлекающийся нашей душевной силой при воспоминании о нем как некоем прошлом действии. Несомненно, все это обнаруживается в том, что допускает точное исследование.
Воспроизводимость представлений ощущения внешних чувств неодинакова, и привычка обращать большее внимание на одни, а не на другие, может, как указывалось выше, вносить сюда изменения. Неудивительно, если она неодинакова и у всех ощущений внутреннего чувства. Здесь тоже действует привычка. В голове человека, который много размышляет — тем более если он при этом аккуратно наблюдает за своим мышлением — следы, оставляемые его мыслительными действиями, тоже должны быть более ясными и легче воспроизводимыми, нежели у других. То же самое обнаруживается и в других представлениях ощущения внутреннего чувства, относительно которых надо еще кое-что добавить. Я имею в виду представления, имеющиеся у нас о наших собственных душевных состояниях и вообще обо всех пассивных душевных изменениях.

...Так же обстоит дело и с более слабыми переживаниями. Они сохраняются какое-то время, и тогда мы можем воспринимать их — не в их возникновении, а в середине их существования. А те изменения, которые лишены в нас длительности, которые пронзают сердце, словно молния — воздух и исчезают в самый момент их возникновения, никогда не могут стать предметом наблюдения. Мы чувствуем их пролетание и по их следам узнаем, что они имели место, но затронутая ими душа не может ни обдумать их в момент их присутствия, ни осознать их, и в еще меньшей степени она может задерживать свое сознание на них и исследовать их отношения.

...Мы никогда не можем представить удовольствие, полученное нами в каком-то месте или в обществе какого-то человека, не ощущая заново прилива удовольствия. Мы никогда не вспоминаем прошлое огорчение, не замечая, как оно вновь зарождается в нас. И чем в настоящий момент живее, сильнее, нагляднее воспроизведение прошлого состояния, тем больше настоящее сближается с прошлым, а наличный вновь извлеченный отпечаток — со своим изначальным оригиналом*.
* Возражения, выдвинутые г-ном Битти против этого истинного тезиса юмовского скептицизма, не должны вводить нас в заблуждение. Они основаны на непонимании, как и многое другое у этого автора. Представление пищи не насыщает голодного, а воображение жары не согревает того, кто коченеет от холода. Нет, эти идеи могут сделать еще более ощутимой данную потребность и усилить желание удовлетворить ее. Но тем не менее голодный вряд ли действительно живо представит, каково ему будет при насыщении, чтобы у него не потекли слюнки, а продрогший едва ли действительно живо сможет вообразить согревание без зарождения в его натянутых жилах нежной расслабленности, производимой в них теплом в ощущении.

VIII. Неясности, связанные с представлениями внутреннего чувства. Оставляют ли ощущения внутреннего чувства свои собственные следы, которые относятся к этим ощущениям так же, как представления внешнего чувства — к их ощущениям? Возражение на это, исходя из ассоциации идей, и ответ на него
...Наконец, из этого должно было бы следовать, что перенос склонностей от одной идеи к другой, подтверждаемый множеством наблюдений, есть чистая видимость. Если он реален, то склонность может непосредственно связываться с представлением, с которым в ином случае она связана только отдаленным способом. И если подобные переносы действительно обнаруживаются, то существуют и случаи, в которых склонность вызывается непосредственно такими идеями, относительно которых невозможно даже предположить, что они производят ее как действующие причины. Подобные переносы — обычное дело. Когда мы учим иностранный язык, то вначале мы переводим его слова в слова нашего родного языка и через это опосредствование вызываем связанные с ними мысли. В конце концов это опосредование исчезает. Мы привыкаем прямо связывать идеи с иностранными словами и в таком случае больше не требуем этих промежуточных представлений. Мне кажется, что мы должны были бы учинить насилие над множеством наблюдений, если бы захотели отрицать, что мы довольно часто точно так же так поступаем с удовольствием и огорчением и непосредственно связываем их с самыми безразличными представлениями

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
III. Ряд наблюдений и опытных положений о природе представлений
12) Первоначальные представления возникают в нас от наших изменений и состояний, когда они даны нам в настоящем, чувствуются и ощущаются, т.е. от наших ощущений. Всегда ли требуется последнее условие? Чувствуем и ощущаем ли мы, к примеру, каждую наличную модификацию? Или чувство должно присоединяться в особенности к тем, которые должны запечатляться в нас так, чтобы оставлять сохраняющиеся следы? Или же может быть так, что скопированные образы остаются, или могут оставаться, в нас, хотя их наличные модификации появлялись и исчезали, не став ощущаемыми или же не став ощущаемыми на уровне восприятия? Все это вопросы, которые я оставляю здесь без решения и которые, возможно, в итоге так и надо оставить нерешенными, как и многие другие. Всякое исследование реальных предметов заканчивается такими вопросами, в которых мы признаем, что хотя размышления позволили человеку заглянуть в неизмеримую область непознанного — но не заметить что-либо достаточно ясно и отчетливо.
...
14) Первоначальные представления являются материей и материалом всех остальных, т.е. всех производных представлений. Душа обладает способностью разлагать, расчленять первые, отделять их друг от друга и вновь смешивать, связывать и соединять отдельные части и компоненты. Здесь обнаруживается ее фантазия, ее образная, творческая сила, проявляющаяся столь же многообразными способами, как и творческая сила телесной природы, которая хотя и не может создать нового вещества, нового элемента, но все же через разложение тел, идущего дальше возможной досягаемости для наших чувств, и через новое смешение столь же невидимых корпускул являет новые частицы и новые порождения, кажущиеся нашим чувствам простыми.

...Творческая  сила  души  идет  дальше.  Она  может  создавать  представления,  кажущиеся нашему сознанию простыми, но при этом не похожие ни на одно из тех, которые мы  встречаем  в  качестве  простейших  представлений  ощущения.  В  этом  смысле она может создавать новые простые представления. Однако материал всех представлений всегда содержится в представлениях ощущения, хотя иногда он скрыт в простых  для  нас  ощущениях;  или,  даже  если  это  не  так,  то  через  объединение многих простых представлений ощущения в новое представление возникает столь глубокое  смешение,  что  возникающий  продукт  кажется новым  простым  представлением. Из смешения желтых и голубых лучей света в призматическом солнечном зайчике возникает зеленый свет, отличный от простого зеленого тем, что его опять можно разложить на голубые и желтые лучи; лучи, изначально зеленые, неразложимы. Но тем не менее для нашего ощущения это простой зеленый. Нечто подобное встречается и в наших представлениях.
Все эти проявления и акты, касающиеся представлений, подводят под представляющие акты и приписывают их представляющей силе. Сила представления есть, стало быть, некий ствол, который, словно на несколько ветвей, распадается на уже упомянутые способности: принимать представления, воспроизводить и преобразовывать их, на способность перцепции, воображение и образную фантазию. Я счел удобным разделить различные побеги силы представления на три этих класса. Искусственные классификации природного многообразия обычно не лишены пробелов и должны иметь их, пока, к примеру, классы не будут обозначены необходимо взаимоисключающими признаками, хотя в таком случае тот или иной класс получает менее определенную характеристику, чем мы желаем.
15) Из представлений возникают идеи и мысли. Сами по себе они не являются таковыми. Образ Луны есть лишь материя идеи Луны. Ей еще недостает формы: помимо представления идея содержит сознание, восприятие и различение, и предполагает сравнения и суждения, поскольку мы рассматриваем ее как идею определенного предмета. Эти последние являются действиями чувства и мышления, которые, по крайней мере в мыслях, могут быть отделены от представления, хотя в природе они и тесно связаны с представлениями. Подобное мысленное разделение нужно хотя бы вначале, чтобы можно было с меньшими помехами поразмыслить над тем, что касается только представлений.

V. О зрительных представлениях. Способ их возникновения. Различие между ощущением и пост-ощущением. Образ, [или повторное представление]
...Этот и другие обыденные опыты учат нас, что впечатление, полученное нами от увиденного предмета, какое-то время продолжает существовать в нас без влияния внешней причины. Можно даже измерить эту длительность пост-ощущений. Если брать те из них, которые исчезают быстрее всего, но все же были достаточно сильны, чтобы оказаться воспринятыми, то наименьшая длительность у зрительных ощущений от 6 до 7 терций, у слуховых пост-ощущений лишь 5 терций, и еще меньше у пост-ощущений осязания*.
Момент возникновения мысли «я вижу Луну» или «Луна выглядит так-то», словом, момент рефлексии, падает на момент пост-ощущения. Восприятие и осознанное ощущение происходит не во время первого возникающего извне впечатления, когда мы еще заняты тем, чтобы принимать и чувствовать внешнюю модификацию, а в момент наличия в нас пост-ощущения. Рефлексия связана с представлением ощущения, а не непосредственно с самим ощущением.
Можно удостовериться в этом и прямо из наблюдений. К примеру, застывая взглядом на каком-то предмете, чтобы ухватить его образ, мы в этот момент не думаем, что видим его. Рефлексируя о предмете, мы хоть и находим его наличествующим в нас, и его образ есть в нас, но больше не занимаемся тем, чтобы принимать его. Различие первого ощущения и пост-ощущения может стать несомненным и при учете некоторых других обстоятельств.
* Тактильные впечатления длятся едва ли не вполовину меньше, чем впечатления слуха, как мне известно из некоторых поставленных мной на эту тему опытов, дополнительная информация о которых здесь, однако, ни к чему.

...Заново извлеченные первоначальные представления ощущения называются имиджами или образами — их можно было бы называть воспроизведенными представлениями, если не было бы лучше распространить это последнее название вообще на все виды вновь извлеченных представлений, неважно, представления ли они ощущения или нет. — Очевидно, стало быть, что образы есть не что иное, как первоначальные пост-ощущения, но гораздо менее ясные и цельные. Во сне, а иногда и в бодрствовании мы принимаем их за ощущения. Но даже и в этом случае все же обнаруживается первоначальное различие между ощущениями и пост-ощущениями, хотя и те, и другие представляются только воспроизведенными в качестве образов. Во сне мы верим, что видим. Но при этом в глазу нет никакого впечатления извне, а следовательно, нет и настоящего пост-ощущения. Но вторичный образ как ощущения, так и пост-ощущения все же имеется. А именно, вновь имеется различие между первоначальным возникновением чувственного образа, которое есть здесь воспроизведение, где мы реагируем чувством точно так же, как и в настоящем ощущении, — и продолжением существования воспроизведенного образа, с которым связана рефлексия об объекте.

...Итак, образ виденного предмета есть его вновь вызванное пост-ощущение, выраженное в несколько более слабой степени. Поэтому образы соотнесены с представлениями ощущения или первоначальными представлениями, хотя они больше и не сами эти представления, а их повторения. И ступеней живости, отчетливости и полноты образов бесконечное множество: можно либо сравнивать сами образы между собой, либо смотреть на пропорцию между живостью и отчетливостью каждого из образов с живостью и отчетливостью ощущения, к которому он относится. Иногда они очень тусклые копии, содержащие лишь немногие черты ощущения. В другое время они — более отчетливые образы: узнаваемые тени, наподобие тех, что встретил Эней на Елисейских полях. Зачастую все воспроизведение состоит больше в стремлении вновь вызвать прежнее ощущение, чем в том, что само могло бы быть названо действительно заново вызванным ощущением. Нередко это лишь грубые наметки вещей, часто лишь какая-то сторона, свойство, отношение и т.п., возобновляющиеся до уровня возможного восприятия; подчас же это — ярчайшие картины, приближающиеся к ощущениям: все зависит от степени направленности на них и применения к ним воспроизводящей силы. Поскольку мы следуем кратчайшему и легчайшему пути природы, то бывает так, что вместо ощущения, требующего большего напряжения для его воспроизведения, возобновляется какое-то другое, которое прежде было связано с ним и которое может быть легче и быстрее воспроизведено. Имя занимает место вещи. Образ слова закончен и ярок, сопутствующий же образ обозначаемой этим словом вещи зачастую настолько слаб, что может быть назван только предрасположенностью к полной повторной экспозиции.

О трансцендентных понятиях
...Что касается понятия пространства, то, конечно, мы имеем его не посредством абстракции от внешних ощущений, поскольку эти отдельные изменения и впечатления являются тем, что проистекает в нашей душе из внешних предметов; но не обладаем ли мы им благодаря актам процесса ощущения многих вещей рядом друг с другом, и особенно актам осязания и зрения? Понятие некоего пространства вообще есть всеобщее понятие, образованное из отдельных действий осязания и зрения посредством абстракции и сочинительства. Понятие вполне определенного пространства, а именно целостного пространства, есть индивидуальная идея, собранная воедино из целостного воплощения ощущений зрения и осязания. Сходным образом понятие времени относится к актам ощущения, но только оно находит свой материал во всяком виде ощущений, также и во внутреннем. Так я себе представляю положение дел, и я стал бы ссылаться на опыт, - и опыт должен бы был это в конце решить, если бы здесь было подходящее место для углубления этого вопроса. Хотел ли глубокомысленный философ, который столь проницательно наблюдает за рассудком, г-н Кант, сказать нечто иное, если он считает пространство созерцательной идеей такого рода, каким способность представления чувств координирует по определенным законам ощущения - я ограничу их ощущениями зрения и осязания, а именно, если речь идет об обыденных образах пространства - законам, которые являются для них естественно необходимыми? Я думаю, нет. Способ представления г-на Канта об истоке рассудочных понятий и его употребленные при этом выражения, кажется, изображают положение дел несколько туманнее, чем это должно быть, и чем это делают те выражения, которые я здесь употребил и которые более подходят манере изложения, обычной для новых философов. Может быть, они дают также некоторым невинный повод думать, будто кантовские размышления об этом содержат метафизическое мудрствование, в то время как в них содержатся все же реальные и плодотворные различения подобных вещей, смешение которых постоянно было источником многих темных мест и путаницы в спекулятивной философии.

...У истинных трансцендентных понятий, например, понятий действительности, субстанции, причины и действия, изменения и т.п. для нас сохраняется, следовательно, этот характер. Как внутренние, так и внешние ощущения являются для них материалом, а именно в той мере, в какой рассудок нуждается здесь в материале. Они составляют общую вершину нашего мыслительного здания, на которую можно взобраться, с одной стороны, по лестнице идей о телесных вещах, а, с другой стороны, по лестнице интеллектуальных понятий, ибо они содержат только общее для них обоих. Если бы, таким образом, способность мышления была бы лишена первого класса ощущений, но у нее в полной мере сохранились бы способности сравнивать, судить и умозаключать вместе со вторым классом ощущений, то в ее бы силах было бы еще создать трансцендентные понятия, хотя при обычном движении возвышающегося рассудка более употребляется одна, нежели другая из этих лестниц идей. Исходя из этого способа возникновения, трансцендентные понятия также обладают собственной независимостью в отношении к особенному виду ощущений, от которых они были абстрагированы. Например, понятия действительности, субстанции, как только они стали трансцендентными, более не являются понятиями действительной души, действительных тел. Всеобщее в них, что является их объектом, с отделением всего особенного, что может к этому присоединиться в нашей фантазии, не содержит ничего, что зависело бы от своеобразия внутренних и внешних ощущений, какие бы из них не являлись первым материалом для них, ничего из того, чего бы они не имели в себе, если они были бы абстрагированы от любого другого вида ощущений и представлений единичных вещей. Они являются всеобщим духом, который содержится в обоих классах ощущений и в обоих видах представлений о материальном и об имматериальном и от которого должно быть отделено все собственно материальное или имматериальное, поскольку рассудок должен обладать им в чистоте, с которой он желает употреблять его в трансцендентной философии.

...Кстати, я не хочу здесь впадать в другие ошибки, которые были, конечно, в достаточной мере совершены в основных объяснениях, но которые проистекают по недосмотру, от чего предостерегает всякая логика, хотя здесь - чаще без какого-либо эффекта, нежели в какой-нибудь другой науке. Поэтому я оставляю в стороне то, что следовало бы сказать, например, о прочной определенности понятий. Материала достаточно для многих предостережений. Не замечают определения, смотрят раздвоенно, обе - ошибки одинакового характера, привносят определенные побочные идеи, пропускают другие черты, которые в начале мыслились сообща; посредством того, что рассудок связывает эти тонкие понятия, которые Малъбранш не без оснований называл кружевами, и составляет из них цепь доказательств, они переоформляются во время работы, чего часто не замечают. Конечно, потом их находят достаточно эластичными для того, чтобы делать из них все, что хочется. Но произведенные таким образом мыслительные ряды распадаются сами собой или же позволяют каждому, кто достаточно отважен, пронестись по ним и без труда разорвать. Устранение подобных ошибок находится во власти философов, хотя здесь для этого может быть необходимо несколько больше осторожности, чем это требуется в математике. Философ, а особенно спекулятивный, должен чаще и в еще более сильном смысле повторять о своей науке то, что говорил один старый геометр о геометрии: я не знаю царского пути к ней.

Различные способы возникновения понятий из ощущений
...Абстракция может содержать всеобщее чистых идей ощущений, как всеобщие идеи о родах и видах животных, растений и других действительных тел, которые мы ощущаем. Это без сомнения реальные понятия, которые изображают нам действительно наличные предметы или собственно сходства существующих вещей. Они для мыслительной философской системы как питательные соки для тел. Но поскольку большая часть наших индивидуальных идей уже смешана с добавлениями продуктивной фантазии, также и большинство абстракций не являются абстракциями из чистых идей ощущений. Именно поэтому также и то совместное, что они для нас изображают, состоит не в сходствах действительных и ощущаемых, а самостоятельно выдуманных предметов. Само собой понятно, что реальность подобного вида абстракций не больше и не надежнее, чем реальность индивидуальных идей, из которых они были взяты.

...Дело обстоит следующим образом. Каждое общее понятие, которое мы имеем в нас, индивидуализируется фантазией, как только мы прилагаем усилия для того, чтобы актуально сохранить его в нас для созерцания. Фантазия превращает всеобщее, то есть выдающиеся черты, на которые мы обращаем внимание, в целостный образ, границы которого колеблются и изменяются в каждое мгновение. Часто она делает много подобных образов. Эти образы можно рассматривать как индивидуальные идеи, для которых обыденное понятие является абстрактным. Последнее относится к ним тем же самым способом, дополняются ли образы абстракцией или же имеются в наличии до нее. Голова изобретателя индивидуализирует его обыденные понятия, которые он ранее скомпоновал, как художник свой рисунок на картинах. У того, кто вновь вытягивает из картин рисунок, а из одежд абстракций сами абстракции, порядок является иным, но отношение обоих друг к другу является тем же самым.