Серия «Иоганн Николаус Тетенс»

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
XIV. О законе ассоциации идей. Его подлинный смысл. Он есть лишь закон воображения при воспроизведении
...Связи, непрестанно производимые различными способностями души, ее чувством, образной фантазией, рефлексией и другими, таковы, что каждая следует своим собственным законам. Ведь всякая душевная способность соблюдает в своей деятельности определенный закон, — соблюдает свои законы и творческая фантазия, производя новые идеи. Эти законы можно по отдельности узнать из наблюдения, что отчасти уже удалось психологам. Однако поскольку все способности связаны, каждая по своему правилу, и действуют в этой связке, то чей рассудок достаточно силен для того, чтобы охватить эти частные законы в одном всеобщем, посредством которого может быть определена истинная последовательность представлений при данном запасе идей и данных ощущениях? Частные причины смены ветров и погоды, а также способы их действий, известны. Но естествоиспытатели еще очень далеки от всеобщего закона, по которому можно было бы вычислить изменчивую погоду наших земель. Закон тяготения известен любому учителю физики, однако так называемая проблема de trois corps, закон движения, когда три тела притягивают себя друг к другу, — это крест для исследователей. В мире души дело обстоит так же, как и в телесном мире. Знание единичных причин и способов их действия далеко еще не есть знание правила, в соответствии с которым получается результат при одновременном совместном действии множества этих причин. Таким частным законом одной из способностей является закон ассоциации идей.
Этим вовсе не должна отрицаться или принижаться немалая польза, которую принесло открытие этого психологического закона. Ничего подобного. Но не надо вычитывать из него больше того, что в нем есть. Не надо видеть в простом человеке чудовищного гиганта.

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
X. О втором существенном свойстве представлений, присущем им как знакам предметов. Они направляют рефлексию на свои объекты. Причина этого
...Всякий раз, когда мы воображаем высокое здание, гору, башню в отсутствие этих предметов, глаза поднимаются так же, как прежде в созерцании. Если мы видели предметы на большом отдалении, то зрачки глаз вновь принимают сходное положение, как если бы мы хотели посмотреть туда. Известно, что по глазам бодрствующего человека, не идущего на притворство, можно увидеть, мыслит ли он то, что находится перед ним, или же его воображение занято отсутствующими вещами. В большей Вольфовой «Психологии», а ныне и во многих других новых сочинениях собраны наблюдения такого рода, и, обратив какое-то внимание на самого себя, мы находим немало подобных им, ведущих к общему положению, что всякий образ связан с тенденциями вновь пробуждать, даже во внешнем органе чувств, прежнее состояние, имевшееся в ощущении. Глаз — самый подвижный среди других органов чувств, что и составляет основу языка взглядов, хотя нередко, особенно при других ощущениях, возвращенное движение в образе не так сильно выходит наружу, чтобы его можно было заметить, так как склонность к нему внутренне слишком слаба. Но опыт тем не менее учит, что тот, кто внешне не выдает себя выражением лица, должен быть также господином и своих внутренних образов.
      Нужно лишь немного понаблюдать за самим собой, чтобы обнаружить, что вторичные представления из внутреннего чувства связаны с точно такими же тенденциями воспроизводить прежнее ощущение. Скажем, мы вспоминаем прошлое неудовольствие. Как только это представление начинает обретать наглядность, мы ощущаем зарождение прежнего беспокойства, прежнего желания, потребности и стремления выйти из бывшего неприятного состояния, как если бы мы еще и сейчас находились в нем. И еще. При вспоминании прежнего размышления мозг приходит в свое прошлое состояние, взгляд становится зорким и внимательным, а пытливый рассудок опять начинает новое проникновение в материал.

...Как вообще возникает отнесение образа к изображаемому предмету; и с образом, находящимся перед нами, связывается мысль, что в образе мы имеем перед собой саму вещь? Как внимание так перенаправляется к ней от образа, что мы думаем и мыслим так, будто имеем перед собой саму вещь? Или, одним словом, как мы научаемся видеть и познавать в образе вещь?
      Пара наблюдений позволяет нам подметить этот ход рефлексии и общее правило ее действия. Бывает, что маленький мальчик играет портретом своего отца как пестро раскрашенным легким предметом, не думая о том, что он изображает его отца. Подобным образом и Чеселденов слепой какое-то время смотрел на картины на стене, изображающие людей, с которыми он имел дело, как на пестрые поверхности, прежде чем он осознал, что они являются изображениями его знакомых. Вначале, по его представлениям, как образ, так и изображаемая вещь были самостоятельными объектами. Так обстоит дело вообще со всеми нашими произвольными знаками внешних чувств. Чем являются для нас слова языка, который мы еще не понимаем, когда мы слышим их произнесение или видим их написанными на бумаге? Всего лишь звуками и видимыми фигурами. Но когда позже мы узнаем их значение, внимание так сильно притягивается к обозначаемым ими мыслям, что причиняемое ими индивидуальное слуховое и зрительное ощущение лишь в небольшой степени обращает на себя внимание и замечается, причем лишь тогда, когда оно имеет в себе что-то особенное.

Рефлексия отмечает сходство между образом и вещью, аналогию знаков и обозначенных предметов, и сразу же не только связывает друг с другом два этих представления, но и некоторым образом объединяет их в одно представление. В таком случае то из них, которое либо с самого начала было более слабым, тусклым, незавершенным; либо стало таким потому, что при частом повторении обоих было менее интересно и, следовательно, меньше занимало внимание, — подавляется более сильным, полным и ярким, и сильнее связывается к ним, чем последнее с ним самим. Поэтому из двух сходных и объединенных представлений то, которое вызывает больше ощущений, рассматривается с большего количества сторон, и, стало быть, представляется ярче и сильнее, превращается в представление об основном предмете; другое же, которое меньше занимает нас и в котором мы больше всего обращаем внимание на те свойства, которые составляют его сходство с первым, становится для нас знаком, в присутствии которого первое как преимущественный объект внимания притягивает его к себе. Упомянутый слепой верил вначале, что в изображениях он видит реальных людей, но после того, как он пощупал их и не встретил ощущений, которые он обычно получал от людей, ему открылась их пустота и лишь односторонняя видимость; и он стал считать их тем, чем они и были, а именно образами.
      Эти наблюдения приводят к общему закону рефлексии. «Когда два представления объединяются в одно, и одно из них составляет такую выдающуюся часть целого, что там, где присутствует эта часть, присутствует также либо само целое, либо имеется тенденция вновь сделать его присутствующим, то способность мышления направляется подобным частичным представлением на целое». Мы, стало быть, видим целое в этой его части. Но если оба этих представления, объединенные в одно целое, все же имеются в нас отдельно, каждое в виде самостоятельного целого, то между ними мыслится отношение знака к обозначаемому или изображаемому предмету.

XII. Об образной ясности представлений. Она может быть отличена от идеальной, т.е. от ясности в идеях. В какой мере они соотнесены друг с другом и с изобразительной природой представлений. Критика обычного разделения идей на темные, ясные, смутные и отчетливые
...Идея же, если это слово берется еще в неопределенном значении, есть осознанное представление, образ, отличающийся от других образов. В узком значении имеется в виду образ, превращенный нами в обозначение предмета. Идеи могут быть темными и смутными не потому, что им недостает необходимой для этого силы или отчетливости отпечатка в представлении, а поскольку не хватает внимания, требующегося для того, чтобы можно было заметить выделяющиеся и различимые черты представления. То есть представление само по себе может быть для нас вполне читаемым шрифтом, но может отсутствовать глаз, резко и достаточно четко видящий его. На картине, воспринимающейся тем, у кого отсутствует вкус, как пестрые черточки, глаз знатока усматривает тысячи тонких деталей, нюансов, подобий, ускользающих от первого, хотя его глаз не хуже схватывает лучи света, чем, возможно, притупленное зрение второго. Охотник может определить вид зверя по малейшим следам, оставленным им. Американский дикарь по отпечаткам ног человека на снегу или на земле узнает, к какой нации тот принадлежит, внимая мельчайшим деталям, остающимся незамеченными кем-то другим, наблюдающий дух которого их упускает. Известно, что естествоиспытатель, пользующийся увеличительным стеклом, воспринимает затем в объектах какие-то части и качества, ранее открытые с помощью этого стекла, также и невооруженным глазом, тогда как до использования увеличительного стекла он не видел их.
      Эти и подобные опыты нельзя объяснить ни различием чувственного впечатления, поскольку оно имеет свою причину во внешних объектах вне мозга, ни различием образов на сетчатке при зрении. Очевидно, что то, почему один видит так много в одной и той же вещи, где другой не различает ничего, зависит в данном случае от внимания при наблюдении.

...Там, где необходимой ясности не хватает представлению, его должно недоставать и идее. Ясность в первом предполагает апперципируемость, познаваемость; представление должно быть возможно превратить в идею. Ясность идеи второго рода есть действительная апперцепция. Не может ли та различимость присутствовать в образе при одновременном отсутствии сознания, это вопрос, к которому в итоге сводится всѐ в старом, а ныне скорее затихшем, чем разрешенном споре о бессознательных представлениях, если отвлечься от их неверных толкований. Но пока у меня не собраны все наблюдения, требующихся для того, чтобы прояснить эту немаловажную проблему.

...Но столь же отчетливо наблюдение учит, что чем темнее идея, тем скорее мы замечаем, что она есть наша собственная модификация и существует в нас. Нам так кажется, говорим мы, это стоит в глазах, жужжит в ушах. Чем меньше ясности в представлении, чем более оно смутно и темно, тем больше мы чувствуем представление как наличное изменение нас самих, и тем легче рефлексия направляется к его рассмотрению с этой стороны, и тогда мы видим скорее представление в нас, чем его предмет через него. Мы видим зеркало, а не вещь, чей образ видится в нем; мы видим стекло в окне, а не внешние тела, свет от которых проходит через него.
      Причина этого двояка. Поскольку представление и его черты не апперципируются, постольку с ними не связано никакого акта рефлексии, и невозможно чтобы рефлексия получала какое-то особое направление. Где ничего не мыслится — не мыслится и мысль, что нечто является прежним ощущением или ощущаемым предметом. Темное представление может, следовательно, быть связано с тенденциями, притягивающими рефлексию и могущими определить ее ход, но они не притягивают ее при отставании ее деятельности.
      Во-вторых. Даже если с представлением и связан акт рефлексии, то все же пока само представление еще недостаточно отделено от других наличных душевных качеств, чтобы быть воспринято, может отмечаться лишь стремление силы к тому, чтобы больше и сильнее выделить этот образ. Само же представление остается, таким образом, сокрытым под другими в глубинах души. Если душа чувствует ее стремление при отсутствии соответствующего действия, а именно обособленного представления, то это чувство объединяется с внутренним чувствованием самого себя. Из этого может возникнуть лишь та мысль, что в нас самих имеется нечто.

XIII. Различные акты и способности силы представления. Способность перцепции, воображение, образная фантазия
...Представляющие акты можно охватить следующими тремя. Во-первых, мы принимаем первоначальные представления из ощущений и поддерживаем их в ходе пост-ощущения, и мы храним эти пост-ощущения как полученные нами изображения ощущаемых объектов. Это — перцепция, или способность схватывания. Во-вторых, эти представления ощущения воспроизводятся, даже когда те первоначальные ощущения исчезли, т.е. они воспроизводятся до такой степени, чтобы их можно было осознанно воспринимать. Это действие обычно приписывается воображению или имагинации. Образами или имиджами прежде всего называются вновь извлеченные представления внешнего чувства. В целом, включая также и те, которые возникают из внутреннего чувства, они уже рассматривались под именем вторичных представлений.

...Третье. Но и это воспроизведение идей не исчерпывает того, что может сделать с ними человеческая способность представления. Она не только воспроизводит их, не только вносит изменение в прежнее сосуществование, связывая некоторые из них теснее, чем это было у них прежде, а другие, напротив, разводя дальше и, следовательно, определяя их места и связи то так, то иначе; но она также создает новые образы и представления из полученного в ощущениях материала. Эти действия уже упоминались выше. Душа может не только расставлять и размещать свои представления, словно смотритель галереи — картины, но она сама является художником, выдумывающим и создающим новые полотна.
      Эти отправления относятся к способности фантазии, некоей созидающей силе, сфера действия которой представляется большей, чем это обычно признается. Она — самодеятельная фантазия, гений, согласно трактовке г-на Джерарда*, и, несомненно, существенный компонент гениальности даже в более широком смысле этого слова, не ограничивающемся одним лишь поэтическим гением.
* Александр Джерард (1728–1795), шотландский автор «Эссе о гении» (1774). — Прим. пер.

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
VII. Представления внутреннего чувства имеют тот же самый отличительный признак представлений. Доказательство этого из наблюдений
...Было сделано наблюдение, и это можно наблюдать непосредственно и достаточно отчетливо, что в тот момент, когда мы сознаем какую-либо вещь, когда мы рефлексируем о ней и направляем на нее деятельность нашего мышления, мы не думаем о том, что мыслим. Мы не сознаем, что мы сознаем вещь, а именно первого нет в тот момент, когда есть второе. О нашей собственной рефлексии мы не рефлексируем в тот момент, когда мы заняты с ней предметом. Причина этого тотчас бросается в глаза. Когда мыслящая сила души занята сознанием, различением, размышлением об имеющейся перед ней идее, то она уже деятельна как сила мышления и действует главным образом в одном определенном направлении. И если бы теперь в тот же самый момент она должна была рефлексировать и об этой ее деятельности, то она должна была бы делать ту же самую работу одновременно и по отношению к этой деятельности. Но может ли она раскалывать свою способность сознания и одной ее частью действовать с идеей вещи, а другой одновременно — с осуществляемым ею применением своей способности? В таком случае она должна была бы делать даже больше, чем сразу обращать внимание на две вещи. Это еще как-то можно сделать, но, когда она направляет свое внимание и способность восприятия на некую идею, как в таком случае она собирается одновременно направить их на свое собственное внимание и свое собственное восприятие? Когда мы мыслим — отчетливее всего это обнаруживается, когда мы мыслим интенсивно и плодотворно, — мы не знаем о нашем мышлении. Как только мы обращаемся к самому мышлению, мысль ускользает, словно мгновение настоящего, которое уже в прошлом, когда его хотят ухватить.
Точно так обстоит дело и со всеми остальными самодеятельными проявлениями нашего мышления: в суждении, выводе и умозаключении. Момент действия исключает рефлексию об этом действии. Она лишь следует за ним.

...Любое действие мышления сразу же непосредственно отзывается на представлении вещи, с которым оно было связано, и тотчас запечатлевается в нем. Воспринятое представление обособляется, выделяется, проясняется и высвечивается у нас на фоне других. По завершении рефлексии, размышления, демонстрации эти действия сказываются на идеях. Либо они глубже запечатляются, живее и резче обособляются, больше развиваются, либо выявляются новые идеи; меняется порядок, их положение и связь. Так, что-то воспринимавшееся при продолжительном размышлении можно, хоть и в меньшей степени, воспринимать в отдельных простых мыслительных актах. Продолжительное рассмотрение есть не что иное, как единый, но вместе с тем и прерывистый ряд отдельных малых мыслительных действий, каждое из которых имеет свое собственное сохраняющееся и продолжающее существовать в нас следствие.
В момент, когда мы воспринимаем, мы не воспринимаем, что мы воспринимаем, но это может произойти в момент, непосредственно следующий за ним. Следствие первой деятельности самостоятельно существует в нас, — во всяком случае, без продолжающегося применения нашей способности мышления. Это, стало быть, момент для ощущения и рефлексии о предшествовавшей работе. Эти ближайшие результаты действия так тесно связаны с самим действием, что как действие изначально произвело данный результат, так и этот результат может вновь вызвать свое действие. Поэтому воспринимая в нас последовательность предшествующих мыслей, мы как бы сзади смотрим на наше мышление, мы удерживаем его перед собой при помощи его существующего в настоящем времени следствия и пытаемся вновь возвратить и возобновить его.

...Все виды стремлений и действий, познаваемых нами в душе, чувствовались и ощущались нами. Все, насколько нам известно, производили в нас какое-то изменение. Это и было тем их действием в нас, из которого мы узнавали о них. Это действие какое-то время продолжало существовать в нас и воспринималось. Это давало первые изначальные представления ощущения о них. От него в нас оставался след, вновь извлекающийся нашей душевной силой при воспоминании о нем как некоем прошлом действии. Несомненно, все это обнаруживается в том, что допускает точное исследование.
Воспроизводимость представлений ощущения внешних чувств неодинакова, и привычка обращать большее внимание на одни, а не на другие, может, как указывалось выше, вносить сюда изменения. Неудивительно, если она неодинакова и у всех ощущений внутреннего чувства. Здесь тоже действует привычка. В голове человека, который много размышляет — тем более если он при этом аккуратно наблюдает за своим мышлением — следы, оставляемые его мыслительными действиями, тоже должны быть более ясными и легче воспроизводимыми, нежели у других. То же самое обнаруживается и в других представлениях ощущения внутреннего чувства, относительно которых надо еще кое-что добавить. Я имею в виду представления, имеющиеся у нас о наших собственных душевных состояниях и вообще обо всех пассивных душевных изменениях.

...Так же обстоит дело и с более слабыми переживаниями. Они сохраняются какое-то время, и тогда мы можем воспринимать их — не в их возникновении, а в середине их существования. А те изменения, которые лишены в нас длительности, которые пронзают сердце, словно молния — воздух и исчезают в самый момент их возникновения, никогда не могут стать предметом наблюдения. Мы чувствуем их пролетание и по их следам узнаем, что они имели место, но затронутая ими душа не может ни обдумать их в момент их присутствия, ни осознать их, и в еще меньшей степени она может задерживать свое сознание на них и исследовать их отношения.

...Мы никогда не можем представить удовольствие, полученное нами в каком-то месте или в обществе какого-то человека, не ощущая заново прилива удовольствия. Мы никогда не вспоминаем прошлое огорчение, не замечая, как оно вновь зарождается в нас. И чем в настоящий момент живее, сильнее, нагляднее воспроизведение прошлого состояния, тем больше настоящее сближается с прошлым, а наличный вновь извлеченный отпечаток — со своим изначальным оригиналом*.
* Возражения, выдвинутые г-ном Битти против этого истинного тезиса юмовского скептицизма, не должны вводить нас в заблуждение. Они основаны на непонимании, как и многое другое у этого автора. Представление пищи не насыщает голодного, а воображение жары не согревает того, кто коченеет от холода. Нет, эти идеи могут сделать еще более ощутимой данную потребность и усилить желание удовлетворить ее. Но тем не менее голодный вряд ли действительно живо представит, каково ему будет при насыщении, чтобы у него не потекли слюнки, а продрогший едва ли действительно живо сможет вообразить согревание без зарождения в его натянутых жилах нежной расслабленности, производимой в них теплом в ощущении.

VIII. Неясности, связанные с представлениями внутреннего чувства. Оставляют ли ощущения внутреннего чувства свои собственные следы, которые относятся к этим ощущениям так же, как представления внешнего чувства — к их ощущениям? Возражение на это, исходя из ассоциации идей, и ответ на него
...Наконец, из этого должно было бы следовать, что перенос склонностей от одной идеи к другой, подтверждаемый множеством наблюдений, есть чистая видимость. Если он реален, то склонность может непосредственно связываться с представлением, с которым в ином случае она связана только отдаленным способом. И если подобные переносы действительно обнаруживаются, то существуют и случаи, в которых склонность вызывается непосредственно такими идеями, относительно которых невозможно даже предположить, что они производят ее как действующие причины. Подобные переносы — обычное дело. Когда мы учим иностранный язык, то вначале мы переводим его слова в слова нашего родного языка и через это опосредствование вызываем связанные с ними мысли. В конце концов это опосредование исчезает. Мы привыкаем прямо связывать идеи с иностранными словами и в таком случае больше не требуем этих промежуточных представлений. Мне кажется, что мы должны были бы учинить насилие над множеством наблюдений, если бы захотели отрицать, что мы довольно часто точно так же так поступаем с удовольствием и огорчением и непосредственно связываем их с самыми безразличными представлениями

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
III. Ряд наблюдений и опытных положений о природе представлений
12) Первоначальные представления возникают в нас от наших изменений и состояний, когда они даны нам в настоящем, чувствуются и ощущаются, т.е. от наших ощущений. Всегда ли требуется последнее условие? Чувствуем и ощущаем ли мы, к примеру, каждую наличную модификацию? Или чувство должно присоединяться в особенности к тем, которые должны запечатляться в нас так, чтобы оставлять сохраняющиеся следы? Или же может быть так, что скопированные образы остаются, или могут оставаться, в нас, хотя их наличные модификации появлялись и исчезали, не став ощущаемыми или же не став ощущаемыми на уровне восприятия? Все это вопросы, которые я оставляю здесь без решения и которые, возможно, в итоге так и надо оставить нерешенными, как и многие другие. Всякое исследование реальных предметов заканчивается такими вопросами, в которых мы признаем, что хотя размышления позволили человеку заглянуть в неизмеримую область непознанного — но не заметить что-либо достаточно ясно и отчетливо.
...
14) Первоначальные представления являются материей и материалом всех остальных, т.е. всех производных представлений. Душа обладает способностью разлагать, расчленять первые, отделять их друг от друга и вновь смешивать, связывать и соединять отдельные части и компоненты. Здесь обнаруживается ее фантазия, ее образная, творческая сила, проявляющаяся столь же многообразными способами, как и творческая сила телесной природы, которая хотя и не может создать нового вещества, нового элемента, но все же через разложение тел, идущего дальше возможной досягаемости для наших чувств, и через новое смешение столь же невидимых корпускул являет новые частицы и новые порождения, кажущиеся нашим чувствам простыми.

...Творческая  сила  души  идет  дальше.  Она  может  создавать  представления,  кажущиеся нашему сознанию простыми, но при этом не похожие ни на одно из тех, которые мы  встречаем  в  качестве  простейших  представлений  ощущения.  В  этом  смысле она может создавать новые простые представления. Однако материал всех представлений всегда содержится в представлениях ощущения, хотя иногда он скрыт в простых  для  нас  ощущениях;  или,  даже  если  это  не  так,  то  через  объединение многих простых представлений ощущения в новое представление возникает столь глубокое  смешение,  что  возникающий  продукт  кажется новым  простым  представлением. Из смешения желтых и голубых лучей света в призматическом солнечном зайчике возникает зеленый свет, отличный от простого зеленого тем, что его опять можно разложить на голубые и желтые лучи; лучи, изначально зеленые, неразложимы. Но тем не менее для нашего ощущения это простой зеленый. Нечто подобное встречается и в наших представлениях.
Все эти проявления и акты, касающиеся представлений, подводят под представляющие акты и приписывают их представляющей силе. Сила представления есть, стало быть, некий ствол, который, словно на несколько ветвей, распадается на уже упомянутые способности: принимать представления, воспроизводить и преобразовывать их, на способность перцепции, воображение и образную фантазию. Я счел удобным разделить различные побеги силы представления на три этих класса. Искусственные классификации природного многообразия обычно не лишены пробелов и должны иметь их, пока, к примеру, классы не будут обозначены необходимо взаимоисключающими признаками, хотя в таком случае тот или иной класс получает менее определенную характеристику, чем мы желаем.
15) Из представлений возникают идеи и мысли. Сами по себе они не являются таковыми. Образ Луны есть лишь материя идеи Луны. Ей еще недостает формы: помимо представления идея содержит сознание, восприятие и различение, и предполагает сравнения и суждения, поскольку мы рассматриваем ее как идею определенного предмета. Эти последние являются действиями чувства и мышления, которые, по крайней мере в мыслях, могут быть отделены от представления, хотя в природе они и тесно связаны с представлениями. Подобное мысленное разделение нужно хотя бы вначале, чтобы можно было с меньшими помехами поразмыслить над тем, что касается только представлений.

V. О зрительных представлениях. Способ их возникновения. Различие между ощущением и пост-ощущением. Образ, [или повторное представление]
...Этот и другие обыденные опыты учат нас, что впечатление, полученное нами от увиденного предмета, какое-то время продолжает существовать в нас без влияния внешней причины. Можно даже измерить эту длительность пост-ощущений. Если брать те из них, которые исчезают быстрее всего, но все же были достаточно сильны, чтобы оказаться воспринятыми, то наименьшая длительность у зрительных ощущений от 6 до 7 терций, у слуховых пост-ощущений лишь 5 терций, и еще меньше у пост-ощущений осязания*.
Момент возникновения мысли «я вижу Луну» или «Луна выглядит так-то», словом, момент рефлексии, падает на момент пост-ощущения. Восприятие и осознанное ощущение происходит не во время первого возникающего извне впечатления, когда мы еще заняты тем, чтобы принимать и чувствовать внешнюю модификацию, а в момент наличия в нас пост-ощущения. Рефлексия связана с представлением ощущения, а не непосредственно с самим ощущением.
Можно удостовериться в этом и прямо из наблюдений. К примеру, застывая взглядом на каком-то предмете, чтобы ухватить его образ, мы в этот момент не думаем, что видим его. Рефлексируя о предмете, мы хоть и находим его наличествующим в нас, и его образ есть в нас, но больше не занимаемся тем, чтобы принимать его. Различие первого ощущения и пост-ощущения может стать несомненным и при учете некоторых других обстоятельств.
* Тактильные впечатления длятся едва ли не вполовину меньше, чем впечатления слуха, как мне известно из некоторых поставленных мной на эту тему опытов, дополнительная информация о которых здесь, однако, ни к чему.

...Заново извлеченные первоначальные представления ощущения называются имиджами или образами — их можно было бы называть воспроизведенными представлениями, если не было бы лучше распространить это последнее название вообще на все виды вновь извлеченных представлений, неважно, представления ли они ощущения или нет. — Очевидно, стало быть, что образы есть не что иное, как первоначальные пост-ощущения, но гораздо менее ясные и цельные. Во сне, а иногда и в бодрствовании мы принимаем их за ощущения. Но даже и в этом случае все же обнаруживается первоначальное различие между ощущениями и пост-ощущениями, хотя и те, и другие представляются только воспроизведенными в качестве образов. Во сне мы верим, что видим. Но при этом в глазу нет никакого впечатления извне, а следовательно, нет и настоящего пост-ощущения. Но вторичный образ как ощущения, так и пост-ощущения все же имеется. А именно, вновь имеется различие между первоначальным возникновением чувственного образа, которое есть здесь воспроизведение, где мы реагируем чувством точно так же, как и в настоящем ощущении, — и продолжением существования воспроизведенного образа, с которым связана рефлексия об объекте.

...Итак, образ виденного предмета есть его вновь вызванное пост-ощущение, выраженное в несколько более слабой степени. Поэтому образы соотнесены с представлениями ощущения или первоначальными представлениями, хотя они больше и не сами эти представления, а их повторения. И ступеней живости, отчетливости и полноты образов бесконечное множество: можно либо сравнивать сами образы между собой, либо смотреть на пропорцию между живостью и отчетливостью каждого из образов с живостью и отчетливостью ощущения, к которому он относится. Иногда они очень тусклые копии, содержащие лишь немногие черты ощущения. В другое время они — более отчетливые образы: узнаваемые тени, наподобие тех, что встретил Эней на Елисейских полях. Зачастую все воспроизведение состоит больше в стремлении вновь вызвать прежнее ощущение, чем в том, что само могло бы быть названо действительно заново вызванным ощущением. Нередко это лишь грубые наметки вещей, часто лишь какая-то сторона, свойство, отношение и т.п., возобновляющиеся до уровня возможного восприятия; подчас же это — ярчайшие картины, приближающиеся к ощущениям: все зависит от степени направленности на них и применения к ним воспроизводящей силы. Поскольку мы следуем кратчайшему и легчайшему пути природы, то бывает так, что вместо ощущения, требующего большего напряжения для его воспроизведения, возобновляется какое-то другое, которое прежде было связано с ним и которое может быть легче и быстрее воспроизведено. Имя занимает место вещи. Образ слова закончен и ярок, сопутствующий же образ обозначаемой этим словом вещи зачастую настолько слаб, что может быть назван только предрасположенностью к полной повторной экспозиции.

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
I. [Предварительные замечания] о попытках философов вывести представления, ощущения и мысли из одной основной силы
...Или если предположить, что одна и та же деятельность души превращается в ощущение, затем в представление, а потом опять-таки в мышление не вследствие различия приспособлений, объектов или иных внешних отношений, то не может ли это зависеть, к примеру, от внутреннего различия степеней, от «больше» или «меньше»? Не есть ли, к примеру, представление всего лишь более развитое и сильное ощущение; а мышление — всего лишь возвышенное, продолженное или более утонченное ощущение?
Изыскания систематических знатоков души направлены на то, чтобы ответить на эти вопросы. Все возникает из одной основной силы; она действует повсюду одним и тем же способом и по одинаковым законам. Это основоположение принимается почти всеми.

...Думающему человеку кажется естественным желание философов сводить все свойства вещи к одному общему им принципу, различные изменения и действия — к одной и той же причине, множество проявлений силы — к одной основной деятельности; и многие способности — к одной основной способности. Мысль о том, что через все многоразличные стороны, в которых может внешне обнаруживаться деятельная сущность, мы проникаем, или могли бы проникнуть, к ее первой простой и единообразной силе, очень льстит нам. Мы приблизились к глубинам природы, где она столь же единообразна и постоянна, сколь бесконечно многообразна и изменчива в ее внешних формах; и, действительно, там, где удается открыть подобную связь отдаленных следствий с их первым основанием, мы имеем дело с громадным завоеванием для нашего познания. Эту тягу к единообразной системе я извиняю философам тем охотнее, что надеюсь на то, что меня простят, если в дальнейшем я и сам поддамся ей и вследствие этого, возможно, где-нибудь выйду за пределы очевидности опытов и выводов. Жаль только, что люди так часто хватают облако вместо Юноны. Несомненно, что природа в своих глубинах проста: но такова она только в ее глубинах, центре, и не такова на периферии, где она проявляется в бесконечном изменении и многообразии. Как же далеко нам еще до этих глубин!
Простота, которую, как мы полагаем, мы встречаем в реальных вещах, часто только видимость, основанная на темноте, смешанности и односторонности наших идей; идет только от незнания и исчезает, когда наблюдение приближает нам предметы и делает наши понятия более ясными, цельными и многосторонними.

...Г-н Бонне, Лейбниц и Вольф старались показать нечто большее, и я со своей стороны не требовал бы ничего сверх того, на что они надеялись, если бы они действительно осуществили свои планы. А именно — если не идти дальше действий познавательной способности — чтобы из наблюдения и через анализ способов деятельности души, когда она мыслит, ощущает и составляет представления, стало явным внутреннее тождество этих актов. Если можно сделать очевидным, что все они имеют внутренне одинаковые составные части и что их кажущееся различие составляет только «больше» или «меньше», или даже исключительно внешнее различие средств и предметов, — то, пожалуй, больше нечего и требовать. Тогда из этого можно было бы вывести содержательное положение, что всякая сущность, от природы расположенная к ощущению, могла бы стать представляющей и мыслящей сущностью либо в случае изменения ее внешних обстоятельств, либо при сообщении ее основной силе большей внутренней интенсивности. Это стало бы серьезным шагом на пути к всеобщему основоположению об однородности всех сущностей. Такова поставленная цель, и вопрос лишь в том, была ли она достигнута? Значи-
тельную часть этого пути я могу пройти вместе с Кондильяком, а еще дальше с г-ном Бонне, но там, где они переходят от чувства и ощущения к осознанию или апперцепции и мышлению и объясняют последние из первых, что составляет один из важнейших моментов их системы, — их воображение, как мне кажется, совершает рискованный прыжок там, где должен был остановиться рассудок, не отваживающийся выйти за пределы отчетливости.

II. Представление в вольфовской системе
...Бесспорно, признаком тех наших модификаций, которые являются представлениями, оказывается то, что они непосредственно презентуют нам другие вещи и объекты и позволяют познавать их через них, поскольку мы используем их в качестве образов. А если мы не используем их, их особенность все же состоит в том, что мы можем использовать их подобным способом. Остается лишь вопрос, достаточен ли этот признак для того, чтобы полностью отличить их от всех остальных душевных изменений? Ведь мы не находим в себе ни одной модификации, которую мы смогли бы использовать указанным образом, но которую нельзя было бы сходу отнести к классу представлений. А именно, не всякая модификация, из которой, как действия, непосредственно познаваема — или вообще может быть познана каким-то рассудком — ее причина, есть представление в этом особом смысле слова; но им является каждая модификация, которую мы сами можем использовать подобным образом в этих целях. Это дало бы и предварительное подобающее объяснение представления, «согласно которому оно есть такая наша модификация, из которой нами может быть непосредственно познана другая вещь». Это объяснение и правда плодотворно, и — при его развитии — ведет к важным следствиям.

III. Ряд наблюдений и опытных положений о природе представлений
...
1) Душа действенна и деятельна. Она также претерпевает, и, несомненно, можно добавить, претерпевает от других вещей вне ее. Она претерпевает, принимая впечатления и модификации, возникающие в ней от внешних причин. Она действует на саму себя, как бы это ни происходило. Она делает это, выражая себя в самоопределениях, а именно интенсифицируя напряжение своей силы к применению и деятельности, или уменьшая и ослабляя ее. Она деятельна, когда производит изменения в своем внутреннем состоянии через проявление ее силы. Она действует вовне на тело; она обнаруживает побуждения и стремления к тому, чтобы определенным образом приводить в движение ту или иную его часть и через него изменять другие внешние предметы. Кроме того, в ней имеются определенные состояния удовольствия и неудовольствия, называемые душевными состояниями или переживаниями. И это ее действие и претерпевание, эти ее изменения и состояния чувствуются и ощущаются ею самой, а некоторые из них воспринимаются с сознанием.
2) Эти различные виды изменений, внешние впечатления, а также ее собственные внутренние свойства, ее состояния и акты оставляют в ней некие сохраняющиеся действия, следствия или следы. И эти действия или следы сходны или несходны друг с другом, одинаковы или различны — как и их причины, а именно те предыдущие модификации и состояния, от которых они остались.
3) Оставляют ли в душе подобные сохраняющиеся следствия все ее единичные модификации? Этого, пожалуй, нельзя достоверно решить из одних лишь наблюдений. Несомненно, однако, что это происходит в том случае, когда мы обретаем представления.
Некоторые состояния оставляют такие следы, которые душа может поддерживать в себе своей внутренней силой, или даже может вновь извлекать их из самой себя, даже если сами их первые причины ушли в прошлое. Когда первых модификаций, от которых остались такие следы, больше нет, душа сама некоторым образом может воспроизводить их в себе, вновь извлекая оставшиеся от них отпечатки; и может самостоятельно возобновлять и представлять в настоящем эти первоначальные состояния, пусть и в ослабленной и подчас незаметной степени.
...
6) Такие оставшиеся в нас от наших модификаций и вновь извлекаемые и разворачиваемые имеющейся в нас способностью следы составляют наши представления. Они заново выставляют те состояния или их более отдаленные причины; одним словом, они — представления других предметов; модификации, которые отображают что-то другое, и, присутствуя, позволяют нам видеть и познавать не столько их самих, сколько их предметы.
И все, что мы называем представлением о чем-то, состоит из подобных модификаций нашей сущности, указанным способом относящихся к предшествующим изменениям. Представления внешних телесных предметов, нас самих, нашего мышления и воления, способностей и актов; представления настоящих вещей, прошедших и — в той мере, в какой они имеются у нас — также и будущих; все они без исключения являются подобными оставшимися в нас от предшествующих состояний и вновь вызываемыми следами. Даже если в том виде, в каком они вновь выступают в настоящем, они в целом и не таковы, то они все же сложены из следов такого рода. Первые суть изначальные основные представления, эти же последние вообще можно охватить именем производных.
...
7) Находятся ли эти представления, эти остающиеся следы, диспозиции или отпечатки предшествующих изменений в органическом мозге, в sensorio communi, внутренних органах, представляющей и мыслящей машине, как полагают г-н Бонне и г-н Серч? Исключительно ли они в этой телесной части нашего Я и есть ли они что-то большее, нежели ideae materialis? И чем они там являются? Состоят ли они в реальных продолжающихся движениях, более слабых, чем первые впечатления, но сходных с ними? Или же они составляют лишь диспозиции, тенденции, склонности к получению определенных движений? И каким же свойством в таком случае обладают подобные диспозиции в телесных фибрах? Или же сами они находятся в бестелесной сущности, называемой нами душой, и являются свойствами, определениями, ограничениями, диспозициями, новыми расположениями ее силы, ideae intellectualis? Или же они в обоих, как в душе, так и в ее органе, одновременно, так, что имеется некая целостность: idea materialis в мозге, idea intellectualis, или душевное изменение, в самой душе? И не является ли тогда это последнее собственно тем, что мы называем представлением? Какие вопросы!
Только после множества сравнений и заключений можно сделать правдоподобным реальное существование телесных качеств в мозге, когда имеются представления. Вопрос о том, в чем состоят эти качества, относится к числу самых глубоких тайн природы, относительно которых можно много предполагать и фантазировать, но мало что доказать. Об этом в другом месте. Физика души, основанная на наблюдениях, не должна начинать с того, чтобы помещать представления в фибры мозга. В лучшем случае она может закончить этим. Пока же чистое наблюдение. Представления находятся в нас, в мыслящем человеке, в том единстве, которое мы называем представляющей сущностью, душой, душевной сущностью. Больше в основоположениях опыта ничего нет.

О трансцендентных понятиях
...Что касается понятия пространства, то, конечно, мы имеем его не посредством абстракции от внешних ощущений, поскольку эти отдельные изменения и впечатления являются тем, что проистекает в нашей душе из внешних предметов; но не обладаем ли мы им благодаря актам процесса ощущения многих вещей рядом друг с другом, и особенно актам осязания и зрения? Понятие некоего пространства вообще есть всеобщее понятие, образованное из отдельных действий осязания и зрения посредством абстракции и сочинительства. Понятие вполне определенного пространства, а именно целостного пространства, есть индивидуальная идея, собранная воедино из целостного воплощения ощущений зрения и осязания. Сходным образом понятие времени относится к актам ощущения, но только оно находит свой материал во всяком виде ощущений, также и во внутреннем. Так я себе представляю положение дел, и я стал бы ссылаться на опыт, - и опыт должен бы был это в конце решить, если бы здесь было подходящее место для углубления этого вопроса. Хотел ли глубокомысленный философ, который столь проницательно наблюдает за рассудком, г-н Кант, сказать нечто иное, если он считает пространство созерцательной идеей такого рода, каким способность представления чувств координирует по определенным законам ощущения - я ограничу их ощущениями зрения и осязания, а именно, если речь идет об обыденных образах пространства - законам, которые являются для них естественно необходимыми? Я думаю, нет. Способ представления г-на Канта об истоке рассудочных понятий и его употребленные при этом выражения, кажется, изображают положение дел несколько туманнее, чем это должно быть, и чем это делают те выражения, которые я здесь употребил и которые более подходят манере изложения, обычной для новых философов. Может быть, они дают также некоторым невинный повод думать, будто кантовские размышления об этом содержат метафизическое мудрствование, в то время как в них содержатся все же реальные и плодотворные различения подобных вещей, смешение которых постоянно было источником многих темных мест и путаницы в спекулятивной философии.

...У истинных трансцендентных понятий, например, понятий действительности, субстанции, причины и действия, изменения и т.п. для нас сохраняется, следовательно, этот характер. Как внутренние, так и внешние ощущения являются для них материалом, а именно в той мере, в какой рассудок нуждается здесь в материале. Они составляют общую вершину нашего мыслительного здания, на которую можно взобраться, с одной стороны, по лестнице идей о телесных вещах, а, с другой стороны, по лестнице интеллектуальных понятий, ибо они содержат только общее для них обоих. Если бы, таким образом, способность мышления была бы лишена первого класса ощущений, но у нее в полной мере сохранились бы способности сравнивать, судить и умозаключать вместе со вторым классом ощущений, то в ее бы силах было бы еще создать трансцендентные понятия, хотя при обычном движении возвышающегося рассудка более употребляется одна, нежели другая из этих лестниц идей. Исходя из этого способа возникновения, трансцендентные понятия также обладают собственной независимостью в отношении к особенному виду ощущений, от которых они были абстрагированы. Например, понятия действительности, субстанции, как только они стали трансцендентными, более не являются понятиями действительной души, действительных тел. Всеобщее в них, что является их объектом, с отделением всего особенного, что может к этому присоединиться в нашей фантазии, не содержит ничего, что зависело бы от своеобразия внутренних и внешних ощущений, какие бы из них не являлись первым материалом для них, ничего из того, чего бы они не имели в себе, если они были бы абстрагированы от любого другого вида ощущений и представлений единичных вещей. Они являются всеобщим духом, который содержится в обоих классах ощущений и в обоих видах представлений о материальном и об имматериальном и от которого должно быть отделено все собственно материальное или имматериальное, поскольку рассудок должен обладать им в чистоте, с которой он желает употреблять его в трансцендентной философии.

...Кстати, я не хочу здесь впадать в другие ошибки, которые были, конечно, в достаточной мере совершены в основных объяснениях, но которые проистекают по недосмотру, от чего предостерегает всякая логика, хотя здесь - чаще без какого-либо эффекта, нежели в какой-нибудь другой науке. Поэтому я оставляю в стороне то, что следовало бы сказать, например, о прочной определенности понятий. Материала достаточно для многих предостережений. Не замечают определения, смотрят раздвоенно, обе - ошибки одинакового характера, привносят определенные побочные идеи, пропускают другие черты, которые в начале мыслились сообща; посредством того, что рассудок связывает эти тонкие понятия, которые Малъбранш не без оснований называл кружевами, и составляет из них цепь доказательств, они переоформляются во время работы, чего часто не замечают. Конечно, потом их находят достаточно эластичными для того, чтобы делать из них все, что хочется. Но произведенные таким образом мыслительные ряды распадаются сами собой или же позволяют каждому, кто достаточно отважен, пронестись по ним и без труда разорвать. Устранение подобных ошибок находится во власти философов, хотя здесь для этого может быть необходимо несколько больше осторожности, чем это требуется в математике. Философ, а особенно спекулятивный, должен чаще и в еще более сильном смысле повторять о своей науке то, что говорил один старый геометр о геометрии: я не знаю царского пути к ней.

Различные способы возникновения понятий из ощущений
...Абстракция может содержать всеобщее чистых идей ощущений, как всеобщие идеи о родах и видах животных, растений и других действительных тел, которые мы ощущаем. Это без сомнения реальные понятия, которые изображают нам действительно наличные предметы или собственно сходства существующих вещей. Они для мыслительной философской системы как питательные соки для тел. Но поскольку большая часть наших индивидуальных идей уже смешана с добавлениями продуктивной фантазии, также и большинство абстракций не являются абстракциями из чистых идей ощущений. Именно поэтому также и то совместное, что они для нас изображают, состоит не в сходствах действительных и ощущаемых, а самостоятельно выдуманных предметов. Само собой понятно, что реальность подобного вида абстракций не больше и не надежнее, чем реальность индивидуальных идей, из которых они были взяты.

...Дело обстоит следующим образом. Каждое общее понятие, которое мы имеем в нас, индивидуализируется фантазией, как только мы прилагаем усилия для того, чтобы актуально сохранить его в нас для созерцания. Фантазия превращает всеобщее, то есть выдающиеся черты, на которые мы обращаем внимание, в целостный образ, границы которого колеблются и изменяются в каждое мгновение. Часто она делает много подобных образов. Эти образы можно рассматривать как индивидуальные идеи, для которых обыденное понятие является абстрактным. Последнее относится к ним тем же самым способом, дополняются ли образы абстракцией или же имеются в наличии до нее. Голова изобретателя индивидуализирует его обыденные понятия, которые он ранее скомпоновал, как художник свой рисунок на картинах. У того, кто вновь вытягивает из картин рисунок, а из одежд абстракций сами абстракции, порядок является иным, но отношение обоих друг к другу является тем же самым.

О первых общих основоположениях и их реализации
...Сказанное до сих пор касается, в первую очередь, всеобщих основоположений, очевидность которых опирается не на свойство понятий, которые связаны в них или же противопоставлены друг другу, а на необходимости и естественности способа мышления, при помощи которого, следовательно, понятия утверждаются или отрицаются. Каждое суждение есть произведение рассудка, который модифицируется идеями, составляющими, выражаясь искусственным языком, материю суждения. Это есть определенная деятельность, или, скорее, ее воздействие на понятия, которые являются объектом, как, например, возгорание есть воздействие силы огня, если она применяется к воспламеняющейся материи. Каждое суждение, следовательно, является также воздействием, которое имеет свое полное основание в обоих, в природе действующего определенным способом и по определенным законам рассудка и в актуально наличных понятиях, которые модифицируют способность мышления, привлекают к себе ее деятельность и одновременно определяют ее в нечто.

...Суждения: всякая вещь равна самой себе, и из ничего ничего не происходит, являются чистыми способами мыслить, полагать идеи вместе, или отрицать, не обращая внимания на собственное содержание сравниваемых идей. Именно так происходит с принципом противоречия, однако те, кто указывает на последний как на единственный источник всех остальных принципов, представляют себе дело несколько иначе. Согласно их идее, выведенные основоположения по форме являются не чем иным, как тем первым основоположением, но они должны, однако, иметь в себе нечто отличительное, что придает им такой облик, как если бы они были самостоятельными основоположениями сами по себе. Ибо собственное содержание должно лежать в идеях, в понятиях субъекта и предиката, то есть в их материи. Я не разделяю это мнение, и сам рассматриваю их как основоположения, неподдающиеся доказательству. Поэтому я также не могу верить в то, что посредством развития понятий, если оное было бы даже возможно, а оно невозможно из-за их простоты, возможно и позволительно было бы доказать их необходимую правильность. Эта достоверность должна быть в них, так как они даны здесь.

Общие понятия и их реализация
К основоположениям второго класса принадлежит гораздо большая часть тех, которые составляют трансцендентную философию. В них форма или способ связи всегда является одной из таких, которые выражаются в тех самых общих положениях первого порядка или, по меньшей мере, лежат в их основании. Остальное, что свойственно им, как и их всеобщность, зависит от самих понятий. Реализовать их означает то же, что и реализовать всеобщие идеи, которые являются в них субъектами и предикатами. Неясность и путаница, которые находят в столь многих, в том числе в наиболее плодотворных понятиях, снова делают здесь необходимыми психологические исследования, которых не следует избегать, даже если и завершена проверка в отношении предыдущих основоположений. Теория пространства может служить показательным примером. Мы обладаем понятием пространства, и это пространство глубоко и повсюду укоренено в человеческом рассудке - это есть язык одной партии. Этой идее мы и последуем; она есть идея разума, произведение его природной силы. Мы надстраиваем над этим теорию о пространстве, о пространстве вне мира и о пространстве до мира. Свойства этой вещи лежат в данном понятии. Это есть нечто несотворенное, необходимое и бесконечное. Один добавляет, что это есть сама бесконечная сущность; другой объявляет ее свойством высшей сущности или, наряду с Кларком, следствием ее свойств, особенно неизмеримости; а для третьего остается неясным, к какому всеобщему роду вещей он должен приставить пространство, и он, в конечном счете, теряется в темноте понятий. Лейбниц и Вольф, напротив, объявляют это целостное понятие психологической видимостью, хотя она для нас исключительно полезна. Пространство у них есть ничто, как только его воображают себе в абстракции в качестве собственной вещи без действительных тел; оно есть не что иное как пустой образ, подобно образам в грезе, обязанный всей своей реальностью фантазии, и из-за которого разум, если он не знает его природу, либо, подобно путешественнику, завлекается обманчивым светом в болото, либо развлекается спекуляциями, которые являются такими же беспредметными, как и декламации оратора о совершенствах несуществующей персоны. Собственное мнение г-на Канта, которое наиболее близко стоит к лейбницевскому, я вовсе не хочу приводить.

...Все всеобщие понятия имеют свои исток в ощущениях. Следовательно, нужно снова сводить первые ко вторым, то есть отыскивать такие ощущения, из которых их извлекла способность мышления. Тогда реальное в них само обособливается от воображаемого. В этом предписание новейших философов, в соответствии с которым работал Юм в своих исследованиях о некоторых всеобщих понятиях, а другие же вслед за ним; и, по моему убеждению, это есть правильное предписание. Оно является истинным, а именно в том смысле, что есть опытное положение, на которое оно опирается, согласно которому все понятия в рассудке имеют свой материал в ощущениях. Но это также и все. Предписание о том, что следует редуцировать метафизические понятия к ощущениям, на деле есть только лишь очень неопределенное указание, которое, однако, высказывает не больше, чем всеобщее правило о том, что их следует реализовать или что следует показать их совпадение с объектами. Как будет осуществляться подобная редукция и в какой мере она является проверкой реальности понятий? Это именно те вопросы, на которые остается ответить, и при практическом ответе на которые сталкиваются со столькими трудностями, уже многократно приводившими к крушению работы.

О трансцендентных понятиях
...Основная наука должна содержать всеобщие основоположения, исходя из которых мы судим и заключаем о всех вещах вообще, о всех видах действительных сущностей, о духах и телах, об имматериальном и материальном, о бесконечном и конечном. Следовательно, непосредственно вытекает, что общие понятия в этих положениях, как понятия субъектов, так и понятия предикатов, обладают необходимой для этого всеобщностью, так что они должны быть трансцендентными понятиями или, собственно, так называемыми ноциями. Понятия, которые простираются не более чем на объем духовных и материальных вещей и представляют только сходство этих видов сущностей, - эти понятия интеллектуальных вещей являются уже разнообразно определенными и обладающими богатым содержанием идеями, которые не следует смешивать с трансцендентными понятиями так же, как и с понятиями телесных предметов. Первые из названных иллюстрируют свойства имматериальных вещей, вторые - свойства телесных объектов; трансцендентные же понятия - то общее, что есть между этими двумя видами, и именно не что иное, как это: поэтому первой операцией, которая необходима для того, чтобы прийти к общим трансцендентным понятиям, является обособление имматериального и материального от общего им трансцендентного. Это подразумевали временами Лейбниц и Вольф, когда они требовали отличать чувственное и образное от рассудочного, и если г-н Кант столь сильно настаивает на различении чистых рассудочных понятий и понятий чувственного познания, то мне это, в конце концов, кажется сходным с тем требованием, которое я здесь высказываю, а именно отличать собственно трансцендентное. По меньшей мере, его замысел достигается благодаря такому же средству.

...Всеобщие понятия возникают из ощущений. Но имеются два класса ощущений: внешние, ощущения тел и телесных свойств, и внутренние, ощущения нас самих, мышления, воления и т.д. Оба эти класса, целостно схваченные, имеют столь разнородную природу, что они кажутся менее поддающимися сравнению друг с другом, чем какой-нибудь особенный вид одного класса с другим видом того же самого класса. По меньшей мере, протяжение и движение в одинаковой степени не поддаются сравнению с мышлением, чувствованием и волением, как и цвета -- с ощущениями запаха или с впечатлениями осязания.

...Откуда проистекает для нас понятие протяжения и общее понятие о пространстве? Не являются ли ощущения зрения и осязания тем, из чего оно извлекается? Обладало ли бы наше мыслящее Я, если бы оно сохранило все свои остальные виды внешних и внутренних самоощущений, но было бы лишено каждого из этих обоих классов ощущений, еще неким остаточным материалом для того, чтобы образовать понятие протяжения? Я только спрашиваю, и спрашиваю исходя из предпосылки, что не существует таких врожденных понятий, которые были бы наличны в нас без предшествующей работы способности мышления с ощущениями. Если окажется, что без зрения и осязания идея пространства и протяжения не есть и не может быть понятием человеческого рассудка, а именно таковым, каковое актуально действительно наличествует в обыденном человеческом рассудке, то одновременно также решено, что это понятие в основном учении не может иметь места среди трансцендентных понятий*.
* К внутренним ощущениям относятся также чувства о деятельности нашего мышления и видах нашего мышления, из которых берут свой исток понятия мышления и рассудка. Поэтому не является необходимым ограничение, которым Лейбниц хотел дополнить тезис nil est in intellectu, quod non ante tuerit in sensu, a именно: Excepta intellectu (Nouveaux Essais sur Tent. hum. L. 2. С. I. § 2). ...