Проблема и задача социально-научного познания. – Кистяковский Богдан Александрович (1868—1920)
...Вместо постоянных и неизменных принципов прагматизм выдвигает в качестве решающих моментов изменчивые принципы фактической пригодности, пользы и интереса. Так, один из наиболее видных выразителей прагматических теорий В. Джемс утверждает, что «всякое новое мнение признается "истинным" ровно постольку, поскольку оно удовлетворяет желанию индивида согласовать и ассимилировать свой новый опыт с запасом старых убеждений. Оно должно одновременно охватывать собой новые факты и тесно примыкать к старым истинам, и успех его зависит от моментов чисто личного, индивидуального свойства. При росте старых истин путем обогащения их новыми большую роль играют субъективные основания. Мы сами являемся составной частью этого процесса и подчиняемся этим субъективным основаниям. Та новая идея будет наиболее истинной, которая сумеет наиудачнейшим образом удовлетворить оба эти наши требования. Новая идея делает себя истинной, заставляет признать себя истинной в процессе своего действия, своей работы». При таком взгляде на истину В. Джемс приходит к заключению, что «чисто объективной истины, – истины, при установлении которой не играло бы никакой роли субъективное удовлетворение от сочетания старых элементов опыта с новыми элементами, – такой истины нигде нельзя найти».
Но если прагматисты признают полезность высшим критерием для научной истины, т.е. для заключительной стадии в процессе познания (поскольку они вообще готовы допустить такую стадию, хотя бы в самом относительном значении понятия заключительности), то им ничего не остается, как признать тот же критерий решающим и для оценки предварительных стадий познания. Так, отношение прагматизма к гипотезам В. Джемс определяет следующими словами: «Исходя из прагматических принципов, мы не вправе отвергнуть ни одной гипотезы, из которой вытекают полезные для жизни следствия. Общие понятия, поскольку с ними приходится считаться, могут быть для прагматиста столь же реальными, что и конкретные ощущения. Конечно, если они не приносят никакой пользы, то они не имеют никакого значения и никакой реальности. Но поскольку они полезны, постольку же они имеют и значение. И это значение будет истинным, если приносимая ими польза и удовлетворение сочетаются гармонически с другими потребностями жизни».
Может показаться, что прагматизм, устанавливая один и тот же критерий полезности для гипотез и научных истин, возвышает гипотезы до научных истин. В действительности, однако, прагматизм принижает научную истину и научное знание до уровня гипотез. Чересчур преувеличивая значение субъективного элемента во всяком научном знании или в установлении даже бесспорных научных истин, истолковывая в чисто субъективном смысле и общеобязательные или трансцендентальные формы мышления, которые участвуют в каждом научном познании, прагматизм стирает разницу между объективным научным знанием и более или менее вероятными предположениями и гипотезами. Теория познания прагматистов обесценивает научное знание. Устремив чрезмерно большое внимание на неустойчивые и изменчивые элементы в процессе добывания научных истин, прагматизм лишает самые научные истины устойчивости, неизменности, постоянства.

...Но и гипотезы бывают различные – бывают научные гипотезы, опирающиеся на известные логические предпосылки, и бывают гипотезы, основанные на чисто жизненных, эмоциональных и волевых переживаниях. Таковы, например, гипотезы, созданные религиозными переживаниями. Прагматизму ничего не остается, как применять к оценке их значения тот же критерий полезности. Таким образом, для прагматизма один и тот же критерий оказывается решающим и в вопросах научного знания, и в вопросах религиозной веры. По словам В. Джемса, «согласно принципам прагматизма, гипотеза о Боге истинна, если она служит удовлетворительно в самом широком смысле слова. Но каковы бы ни были прочие трудности этой гипотезы, опыт показывает, что она действительно служит нам, и задача состоит лишь в преобразовании ее так, чтобы ее можно было гармонически сочетать со всеми другими истинами».

Но было бы крайне неправильно предположить, что прагматизм унижает и обесценивает научное знание и научную истину для того, чтобы создать лазейку для религии и веры и хоть как-нибудь отстоять их. Напротив, не подлежит сомнению, что именно разочарование в прочности и устойчивости научных результатов привело прагматистов к убеждению в том, что различные гипотезы, хотя бы принадлежащие к совсем другой сфере духовных проявлений человечества, имеют не меньшее значение, чем и научные истины. К тому же прагматизм оказывает плохую услугу религиозной вере: приравнивание ее к научному знанию очень опасно для нее, как показала история умственного развития человека; от такой чести вера должна отказаться.

...На совершенно неверные выводы и наткнулся, по нашему мнению, один из наших мистиков, Н. А. Бердяев, пришедший к мистицизму этим путем. В своей последней книге, посвященной теоретическим вопросам и озаглавленной «Философия свободы», он утверждает, что «наука говорит правду о "природе", верно открывает "закономерность" в ней, но она ничего не знает и не может знать о происхождении самого порядка природы, о сущности бытия и той трагедии, которая происходит в глубинах бытия». По его мнению, «прославленная научная добросовестность, научная скромность, научное самоограничение нашей эпохи слишком часто бывает лишь прикрытием слабости, робости, безволия в вере, в любви, нерешительности избрания». Даже в том, что считается общепризнанным преимуществом научного знания, в его обязательности для всякого нормального сознания, придающей ему устойчивость и прочность, Н. А. Бердяев видит его недостаток. По его словам, «всякий акт знания, начиная с элементарного восприятия и кончая самыми сложными его плодами, заключает в себе принудительность, обязательность, невозможность уклоняться, исключает свободу выбора... Через знание мир видимых вещей насильственно в меня входит. Доказательство, которым так гордится знание, всегда есть насилие, принуждение. То, что мне доказано, то уже неотвратимо для меня. В познавательном восприятии видимых вещей, в доказательствах, в дискурсивном мышлении как бы теряется свобода человека, она не нужна уже». Эту ограниченность и принудительность научного знания Н. А. Бердяев объясняет тем, что оно должно подчиняться законам логики и дискурсивному мышлению. А по его мнению, законы логического мышления являются результатом грехопадения наших прародителей. Но не только на нашем мышлении отразилось человеческое грехопадение, самая природа или конкретное бытие, по мнению Н. А. Бердяева, продукт вины. Он утверждает, что «вина делает мир подвластным закономерной необходимости, пространственности и временности, заключает познающее существо в темницу категорий». Таким образом, согласно этому построению, оказывается, что «логика есть приспособление мышления к бытию», что «законы логики – болезнь бытия, вызывающая в мышлении неспособность вместить полноту», что, одним словом, «дефекты науки не в самой науке, а в ее объекте». Чтобы лучше уяснить себе эту точку зрения, приведем более обстоятельно изложенное суждение Н. А. Бердяева о той реальной действительности, в которой мы живем и которая составляет предмет науки. Он утверждает, что «в один из моментов мистической диалектики, в момент распри Творца и творения, бытие заболело тяжкой болезнью, которая имеет свое последовательное течение, свои уже хронологические моменты. Болезнь эта прежде всего выразилась в том, что все стало временным, т.е. исчезающим и возникающим, умирающим, рождающимся; все стало пространственным и отчужденным в своих частях, тесным и далеким, требующим того же времени для схватывания полноты бытия; стало материальным, т.е. тяжелым, подчиненным необходимости; все стало ограниченным и относительным; третье стало исключаться, ничто уже не может быть разом «А» и «не-А», бытие стало бессмысленно логичным».
Ограниченному и относительному научному знанию, познающему лишь «больное», «бессмысленно-логическое» бытие, Н. А. Бердяев противопоставляет веру. По его словам, «знание – принудительно, вера – свободна»; «знание носит характер насильственный и безопасный, вера – свободный и опасный». Он характеризует веру не только как нечто несоизмеримое с научным знанием, но и как нечто прямо противоположное всему разумному, осмысленному, логическому. Так, он утверждает, что «в дерзновении веры человек как бы бросается в пропасть, рискует или сломать себе голову, или все приобрести. В акте веры, в волевой решимости верить человек всегда стоит на краю бездны. Вера не знает гарантий, и требование гарантий от веры изобличает неспособность проникнуть в тайну веры. В отсутствии гарантий, в отсутствии доказательного принуждения – рискованность и опасность веры и в этом же пленительность и подвиг веры». «Нужно рискнуть согласиться на абсурд, отречься от своего разума, все поставить на карту и броситься в пропасть, тогда только откроется высшая разумность веры». Но зато, по мнению Н. А. Бердяева, через веру получается истинное знание, проникающее в самую сущность бытия, т.е. «знание высшее и полное, видение всего, безграничности». Понятно, что и истина, постигаемая верой, совсем не та, которая познается научным знанием. В этом случае «истина не есть отвлеченная ценность, ценность суждения. Истина предметна, она живет, истина – сущее существо».

...Можно подумать, что все социально-научное знание состоит из ряда противоречивых мнений, теорий и построений. Каждому представляется сообразно со своим вкусом выбирать из них те, которые ему больше нравятся. Общего и объективного критерия для того, чтобы предпочесть ту или другую теорию, по-видимому, не существует. Многие даже прямо утверждают, что надо избрать себе какой-нибудь социальный идеал и сообразно с ним решать все социально-научные вопросы. В лучшем случае предлагают выбирать групповые идеалы или идеалы большинства. Но согласно с этим, часто уже прямо высказывается мнение, что не только нет, но и не может быть объективных истин в социальных науках, а существуют только истины групповые и классовые. Наконец, некоторые доходят до того, что серьезно классифицируют социально-научные истины по тем общественным группам, интересы которых они отражают, и говорят о буржуазной и пролетарской науках, о буржуазной и пролетарской точках зрения.
Это упадочное настроение в социальных науках наступило после периода сильного подъема в этой области знания. Еще сравнительно недавно казалось, что социальные науки вышли на путь прочных и бесспорных завоеваний. Подъем в развитии социально-научного знания начал обнаруживаться с половины прошлого столетия. Сперва на него оказали определяющее влияние успехи естественных наук; в частности, казалось, что новые открытия и новые теории биологии помогают разобраться в социальных явлениях и могут представить научную основу для их изучения и разработки. В социальном мире не только открывали борьбу за существование, естественный отбор, победу и переживание сильнейшего, приспособлено и т.д., но и считали, что эти начала определяют всю социальную жизнь и все социальное развитие. Сторонники этого направления утверждали, что они, наконец, открыли естественно-научные методы исследования социальных явлений. В действительности это не было открытием новых каких-то истинно научных методов при исследовании социальных явлений, а довольно грубым и примитивным перенесением понятий, выработанных в одной научной области, в другую, ей чуждую область, т.е. перенесение естественно-научных понятий в социальные науки. Завершение это направление нашло в органической теории общества.

...В методологическом отношении экономический материализм стоит несравненно выше натуралистического направления в исследовании социальных явлений. Он стремится из недр социально-научного знания конструировать объяснение социального процесса и социального развития. Свои основные понятия экономический материализм берет из политической экономии, и, таким образом, оперирует по преимуществу с социально-научными понятиями. В общем он представляет из себя чисто социально-научное построение. Только в немногих случаях естественно-научные понятия играют в нем недолжную, методологически неправомерную роль. Эти формально-логические и методологические достоинства экономического материализма дополняются и достоинствами предметного характера. Он впервые обратил внимание на многие социальные явления и отношения; им раньше не придавали значения и потому не замечали их. Благодаря его освещению эти явления предстали перед взором научных исследователей как настоящие открытия. Ввиду всего этого понятно, почему экономический материализм так долго казался громадным научным завоеванием, почему он приобретал массу последователей, и многие из них были убеждены в его безусловной научной истинности.
Но теперь эта теория, как цельная система социально-научного знания, переживает тяжелый кризис и приближается к своему полному упадку. Мы не можем здесь останавливаться на том, как она теперь понимается представителями социалистических партий. Укажем только на то, что в этих кругах она приобрела теперь совсем иное значение, чем имела раньше. В то время как прежде считалось, что экономический материализм представляет яз себя объективно-научную теорию социального развития, истинность которой должен будет признать всякий беспристрастный исследователь, желающий добросовестно с ней ознакомиться, теперь уже прямо утверждают, что экономический материализм принадлежит к разряду классовых, пролетарских истин, а потому усвоить его и правильно понять может только тот, кто станет на классовую точку зрения пролетариата. Таким образом для этих кругов экономический материализм превратился в систему рассуждений, долженствующих оправдывать веру в осуществление их идеала. А вера и ее апологетика, каково бы ни было содержание этой веры, – есть ли это вера в царствие небесное или в земной рай, – не подлежит обсуждению и оценке со стороны научного знания.

...Однако то, что В. Зомбарт называет «действительным знанием», носит совершенно своеобразный характер и не обладает теми чертами, которые мы привыкли ценить в научном знании. Вот что он говорит о гуманитарных науках: «Здесь каждое произведение носит личный характер, хотя бы это был характер бездарности, как это по большей части бывает. Но великие создания представляют в высшей степени личные произведения, как "Моисей" Микеланджело и "Фиделио" Бетховена. Поэтому они не занимают места в каком-нибудь ряду среди других научных приобретений. Они стоят сами по себе возле других. Они начинают сначала и освещают какую-нибудь область знания. Здесь не может быть никакой речи о каком-нибудь накоплении объективного знания, если не считать фактического материала; также нельзя говорить о дальнейшей разработке его. История науки о человеке представляется нам не более как совокупностью последовательных и одновременных личных созданий, которые затем от времени до времени кристаллизуются в определенные манеры, называемые "методами" и вокруг которых возникает часто довольно бесполезная борьба мнений. Это уже мелкие умы овладевают той или иной манерой своего учителя и спорят из-за нее, как будто бы дело в том, на основании какого метода тот или иной исследователь видит, между тем как важно только, чтобы исследователь имел глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и рот, чтобы хорошо высказывать». Свое понимание характера гуманитарных наук В. Зомбарт иллюстрирует и примерами. По его мнению, «никто, конечно, не захочет утверждать, что наука истории сделала какой-нибудь шаг вперед от Фукидида к Тациту, к Макиавелли, к Моммзену, что наше знание жизни народов за три тысячи лет сколько-нибудь "увеличилось", не считая незначительных мелочей. Или никто не станет говорить, что наука о государстве сколько-нибудь продвинута "вперед" со времени Аристотеля или Монтескье».

...Завоевания естественных наук так велики, так важны и так бесспорны, что скептическое отношение к ним не может иметь места. Поэтому и современный кризис не столько чисто научный, сколько гносеологический. Выражая это более конкретно, мы должны сказать, что, например, нисколько не сомневаемся в общезначимости естественно-научных законов и спокойно можем основывать на них все наши теоретические и практические расчеты. Но само понятие естественно-научного закона далеко не ясно, и даже более, оно во многих отношениях противоречиво.
Философы и гносеологи, анализируя наше знание, пришли к убеждению, что из него неустранимы психологические элементы, так как и самое объективное научное знание представляет из себя известное психическое переживание. Даже попытка Г. Когена, который поставил себе специальную задачу выявить в философской системе безусловно объективное знание, не увенчалась успехом. Не говоря уже о том, что, идя по этому пути, ему пришлось оставить область чисто научного знания и обратиться к построению онтологической системы, все-таки его система оказалась не вполне свободной от психологических элементов. Проблема психологизма и беспокоит современную научную совесть. Но она возникает только тогда, когда мы исследуем предпосылки математического и естественнонаучного знания и хотим свести их в цельную систему. Поэтому ее сознают только философы, они бьют в набат и возбуждают тревогу. Конечно, эта тревога творит свое полезное дело, так как если даже проблема психологизма не будет вполне разрешена теоретически, то она будет изжита хоть практически. Но естествоиспытатели могут спокойно продолжать свою чисто научную работу и производить свои открытия, совсем не касаясь этой проблемы и вообще вопроса о гносеологических предпосылках естествознания.

Московское психологическое общество
Отчет о торжественном заседании по случаю 30-летнего юбилея научно-философской и педагогической деятельности Л. М. Лопатина 11 декабря 1911 года.
Ответная речь Л. М. Лопатина.
...Я был всегда глубоко убежден, что разум человеческий не только источник всяких обманов и что функция его не в одном искажении реальных отношений между вещами, а и в усмотрении их и в действительном постижении. Поэтому я думал, что разуму при добросовестном и серьезном пользовании его силами и средствами, даже когда он предоставлен себе, даже когда он опирается только на ту очевидность, которая заключена в нем самом, открыта объективная истина о сущем, — пускай не во всей его полноте и неисчерпаемой глубине, пускай только в общих и ограниченных очертаниях, но все же истина, а не мираж и призрак. А раз это так, то возможны общеобязательные истины разума о действительно существующем в нем самом, а если они возможны, то их должно искать, и в этом первая и главная задача философии как реального знания. Философия не может быть только условным методом или логическою формою для изложения субъективных верований и чаяний высоко настроенных, пламенно верующих душ, — она должна быть прежде всего системою объективных истин, обязательных для всякого разумного существа.

...С другой стороны, мне казалось, что философия переживает очень критический момент. Старые проторенные дороги философии исхожены во всех направлениях, ее испытанные, старые методы использованы, как только можно было их использовать, а получилось разочарование и крушение прежних надежд. Система объективных истин разума о реально сущем не только не была найдена — перестали верить в самую возможность ее когда-нибудь найти. Для меня это было знаком, что весь пройденный философской мыслью путь должен быть радикально пересмотрен. Ведь когда философское понимание попадает в тупик, из него может быть лишь один выход: принципиальное сомнение, которое уже спасло философию в эпоху Декарта. Со всею серьезностью и умственною добросовестностью надо отказаться от всех философских предрассудков — метафизических, гносеологических, психологических и космологических, — от всех предвзятых предположений, из каких бы почтенных школ они ни исходили, от всех традиций — не потому, чтобы они были непременно ложны, а потому, что надо же отыскать критерий, чтобы оценить их по достоинству и выбрать между ними. Нужно отбросить все предвзятое и строить все заново, опираясь на очевидность разума, на то, что для него просто, ясно и несомненно, делая наименьшие допущения, и притом только такие, которые говорят сами за себя и логическая необходимость которых не может подлежать серьезному спору. Скептический путь к объективной истине — вот что одно остается для философии в эпохи ее великих потрясений.

О первых общих основоположениях и их реализации
...Сказанное до сих пор касается, в первую очередь, всеобщих основоположений, очевидность которых опирается не на свойство понятий, которые связаны в них или же противопоставлены друг другу, а на необходимости и естественности способа мышления, при помощи которого, следовательно, понятия утверждаются или отрицаются. Каждое суждение есть произведение рассудка, который модифицируется идеями, составляющими, выражаясь искусственным языком, материю суждения. Это есть определенная деятельность, или, скорее, ее воздействие на понятия, которые являются объектом, как, например, возгорание есть воздействие силы огня, если она применяется к воспламеняющейся материи. Каждое суждение, следовательно, является также воздействием, которое имеет свое полное основание в обоих, в природе действующего определенным способом и по определенным законам рассудка и в актуально наличных понятиях, которые модифицируют способность мышления, привлекают к себе ее деятельность и одновременно определяют ее в нечто.

...Суждения: всякая вещь равна самой себе, и из ничего ничего не происходит, являются чистыми способами мыслить, полагать идеи вместе, или отрицать, не обращая внимания на собственное содержание сравниваемых идей. Именно так происходит с принципом противоречия, однако те, кто указывает на последний как на единственный источник всех остальных принципов, представляют себе дело несколько иначе. Согласно их идее, выведенные основоположения по форме являются не чем иным, как тем первым основоположением, но они должны, однако, иметь в себе нечто отличительное, что придает им такой облик, как если бы они были самостоятельными основоположениями сами по себе. Ибо собственное содержание должно лежать в идеях, в понятиях субъекта и предиката, то есть в их материи. Я не разделяю это мнение, и сам рассматриваю их как основоположения, неподдающиеся доказательству. Поэтому я также не могу верить в то, что посредством развития понятий, если оное было бы даже возможно, а оно невозможно из-за их простоты, возможно и позволительно было бы доказать их необходимую правильность. Эта достоверность должна быть в них, так как они даны здесь.

Общие понятия и их реализация
К основоположениям второго класса принадлежит гораздо большая часть тех, которые составляют трансцендентную философию. В них форма или способ связи всегда является одной из таких, которые выражаются в тех самых общих положениях первого порядка или, по меньшей мере, лежат в их основании. Остальное, что свойственно им, как и их всеобщность, зависит от самих понятий. Реализовать их означает то же, что и реализовать всеобщие идеи, которые являются в них субъектами и предикатами. Неясность и путаница, которые находят в столь многих, в том числе в наиболее плодотворных понятиях, снова делают здесь необходимыми психологические исследования, которых не следует избегать, даже если и завершена проверка в отношении предыдущих основоположений. Теория пространства может служить показательным примером. Мы обладаем понятием пространства, и это пространство глубоко и повсюду укоренено в человеческом рассудке - это есть язык одной партии. Этой идее мы и последуем; она есть идея разума, произведение его природной силы. Мы надстраиваем над этим теорию о пространстве, о пространстве вне мира и о пространстве до мира. Свойства этой вещи лежат в данном понятии. Это есть нечто несотворенное, необходимое и бесконечное. Один добавляет, что это есть сама бесконечная сущность; другой объявляет ее свойством высшей сущности или, наряду с Кларком, следствием ее свойств, особенно неизмеримости; а для третьего остается неясным, к какому всеобщему роду вещей он должен приставить пространство, и он, в конечном счете, теряется в темноте понятий. Лейбниц и Вольф, напротив, объявляют это целостное понятие психологической видимостью, хотя она для нас исключительно полезна. Пространство у них есть ничто, как только его воображают себе в абстракции в качестве собственной вещи без действительных тел; оно есть не что иное как пустой образ, подобно образам в грезе, обязанный всей своей реальностью фантазии, и из-за которого разум, если он не знает его природу, либо, подобно путешественнику, завлекается обманчивым светом в болото, либо развлекается спекуляциями, которые являются такими же беспредметными, как и декламации оратора о совершенствах несуществующей персоны. Собственное мнение г-на Канта, которое наиболее близко стоит к лейбницевскому, я вовсе не хочу приводить.

...Все всеобщие понятия имеют свои исток в ощущениях. Следовательно, нужно снова сводить первые ко вторым, то есть отыскивать такие ощущения, из которых их извлекла способность мышления. Тогда реальное в них само обособливается от воображаемого. В этом предписание новейших философов, в соответствии с которым работал Юм в своих исследованиях о некоторых всеобщих понятиях, а другие же вслед за ним; и, по моему убеждению, это есть правильное предписание. Оно является истинным, а именно в том смысле, что есть опытное положение, на которое оно опирается, согласно которому все понятия в рассудке имеют свой материал в ощущениях. Но это также и все. Предписание о том, что следует редуцировать метафизические понятия к ощущениям, на деле есть только лишь очень неопределенное указание, которое, однако, высказывает не больше, чем всеобщее правило о том, что их следует реализовать или что следует показать их совпадение с объектами. Как будет осуществляться подобная редукция и в какой мере она является проверкой реальности понятий? Это именно те вопросы, на которые остается ответить, и при практическом ответе на которые сталкиваются со столькими трудностями, уже многократно приводившими к крушению работы.

О трансцендентных понятиях
...Основная наука должна содержать всеобщие основоположения, исходя из которых мы судим и заключаем о всех вещах вообще, о всех видах действительных сущностей, о духах и телах, об имматериальном и материальном, о бесконечном и конечном. Следовательно, непосредственно вытекает, что общие понятия в этих положениях, как понятия субъектов, так и понятия предикатов, обладают необходимой для этого всеобщностью, так что они должны быть трансцендентными понятиями или, собственно, так называемыми ноциями. Понятия, которые простираются не более чем на объем духовных и материальных вещей и представляют только сходство этих видов сущностей, - эти понятия интеллектуальных вещей являются уже разнообразно определенными и обладающими богатым содержанием идеями, которые не следует смешивать с трансцендентными понятиями так же, как и с понятиями телесных предметов. Первые из названных иллюстрируют свойства имматериальных вещей, вторые - свойства телесных объектов; трансцендентные же понятия - то общее, что есть между этими двумя видами, и именно не что иное, как это: поэтому первой операцией, которая необходима для того, чтобы прийти к общим трансцендентным понятиям, является обособление имматериального и материального от общего им трансцендентного. Это подразумевали временами Лейбниц и Вольф, когда они требовали отличать чувственное и образное от рассудочного, и если г-н Кант столь сильно настаивает на различении чистых рассудочных понятий и понятий чувственного познания, то мне это, в конце концов, кажется сходным с тем требованием, которое я здесь высказываю, а именно отличать собственно трансцендентное. По меньшей мере, его замысел достигается благодаря такому же средству.

...Всеобщие понятия возникают из ощущений. Но имеются два класса ощущений: внешние, ощущения тел и телесных свойств, и внутренние, ощущения нас самих, мышления, воления и т.д. Оба эти класса, целостно схваченные, имеют столь разнородную природу, что они кажутся менее поддающимися сравнению друг с другом, чем какой-нибудь особенный вид одного класса с другим видом того же самого класса. По меньшей мере, протяжение и движение в одинаковой степени не поддаются сравнению с мышлением, чувствованием и волением, как и цвета -- с ощущениями запаха или с впечатлениями осязания.

...Откуда проистекает для нас понятие протяжения и общее понятие о пространстве? Не являются ли ощущения зрения и осязания тем, из чего оно извлекается? Обладало ли бы наше мыслящее Я, если бы оно сохранило все свои остальные виды внешних и внутренних самоощущений, но было бы лишено каждого из этих обоих классов ощущений, еще неким остаточным материалом для того, чтобы образовать понятие протяжения? Я только спрашиваю, и спрашиваю исходя из предпосылки, что не существует таких врожденных понятий, которые были бы наличны в нас без предшествующей работы способности мышления с ощущениями. Если окажется, что без зрения и осязания идея пространства и протяжения не есть и не может быть понятием человеческого рассудка, а именно таковым, каковое актуально действительно наличествует в обыденном человеческом рассудке, то одновременно также решено, что это понятие в основном учении не может иметь места среди трансцендентных понятий*.
* К внутренним ощущениям относятся также чувства о деятельности нашего мышления и видах нашего мышления, из которых берут свой исток понятия мышления и рассудка. Поэтому не является необходимым ограничение, которым Лейбниц хотел дополнить тезис nil est in intellectu, quod non ante tuerit in sensu, a именно: Excepta intellectu (Nouveaux Essais sur Tent. hum. L. 2. С. I. § 2). ...

Когда ты думаешь о далеком космосе, в твоем организме и психике запускается целый комплекс удивительных процессов. Это не просто абстрактная мысль, а полноценное нейробиологическое и психологическое событие.

Вот что с тобой происходит:

1. Твой мозг переходит в особый режим работы

• Активация сети пассивного режима работы мозга (DMN). Когда ты думаешь о чем-то абстрактном, глобальном и отвлеченном от текущих бытовых задач, у тебя активируется так называемая «дефолт-система мозга». Это сеть областей (включая медиальную префронтальную кору и заднюю поясную кору), которая отвечает за размышления о себе, о будущем, о других людях и об абстрактных понятиях. Мысли о космосе — идеальная пища для DMN.

• Чувство благоговения (Awe). Космос — это масштаб. Когда ты пытаешься представить его бескрайние просторы, миллиарды галактик или черные дыры, твой мозг сталкивается с чем-то настолько грандиозным, что это ломает привычные шаблоны восприятия. Это вызывает чувство благоговения. Нейробиологически это связано с приглушением активности в зонах, отвечающих за «чувство собственной важности» (опять же, часть DMN), и активацией центров удовольствия и любопытства. Ты словно становишься меньше, но при этом частью чего-то огромного.

• Выброс дофамина. Мысль о неизведанном, о тайнах, которые еще предстоит раскрыть, — мощный триггер для дофаминовой системы. Это нейромедиатор любопытства, мотивации и предвкушения награды. Именно дофамин дарит то приятное волнение, которое мы испытываем, глядя на звездное небо или читая о далеких планетах.

2. Твое восприятие времени и себя меняется

• Расширение временной перспективы. Когда ты думаешь о световых годах и миллиардах лет существования Вселенной, твои внутренние «часы» перестраиваются. Проблемы на работе или бытовые неурядицы на фоне космических масштабов начинают казаться менее значительными и тревожными. Это дает ощущение перспективы и успокоения.

• "Океаническое чувство". Этот термин ввел романист Ромен Роллан, описывая переживания, знакомые многим. Это ощущение неразрывной связи со всем миром, со Вселенной. В моменты таких мыслей границы твоего «Я» могут становиться менее четкими, и ты чувствуешь себя частью единого целого. Это чувство часто описывают как умиротворяющее и возвышенное.

3. Происходит переоценка ценностей

• Снижение тревожности о текущем. Исследования (например, в области психологии, изучающей эмоцию благоговения) показывают, что размышления о грандиозных явлениях делают нас более склонными к помощи другим и менее сосредоточенными на собственных эгоистичных интересах. Мысли о космосе как бы "выдергивают" тебя из суеты, напоминая о том, что действительно важно для человечества в целом.

• Экзистенциальные размышления. Ты можешь начать задаваться вопросами: "Кто мы?", "Одни ли мы?", "В чем смысл всего этого?". Это не обязательно страшно. Это здоровый процесс поиска своего места в мире, который ведет к личностному росту и формированию более зрелого мировоззрения.

А что говорят космонавты?

Эффект, который ты испытываешь, очень близок к тому, что переживают космонавты, видя Землю из космоса. Это называют "Эффектом обзора" (Overview Effect). Они описывают это как:

• Осознание хрупкости и единства планеты.

• Исчезновение искусственных границ.

• Потрясающее чувство взаимосвязи всего живого.
  Ты испытываешь мини-версию этого эффекта, просто напрягая воображение.

Итог

Когда ты думаешь о далеком космосе, ты занимаешься глубокой внутренней работой:

1. Твой мозг активирует зоны, отвечающие за абстрактное мышление и самосознание.

2. Ты испытываешь древнюю эмоцию благоговения, которая расширяет сознание и снижает эгоцентризм.

3. Ты получаешь дофаминовый «аванс» за исследование нового.

4. Твое восприятие времени замедляется, а тревога об everyday-проблемах уменьшается.

5. Ты на мгновение соединяешься с чем-то большим, чем ты сам, наполняясь покоем и удивлением.

Это одно из самых сложных, интересных и полезных упражнений, которое только может позволить себе человеческий мозг.

Буддизм в науке (1843)
...Непосредственность и мысль — два отрицания, разрешающиеся в деянии истории. Единое для того расторгнулось в противуположное, чтоб соединиться в истории. Природа и логика сняты и осуществлены ею. В природе все частно, индивидуально, врозь суще, едва обнято вещественною связью; в природе идея существует телесно, бессознательно, подчиненная закону необходимости и влечениям темным, не снятым свободным разумением. В науке совсем напротив: идея существует в логическом организме, все частное заморено, все проникнуто светом сознания, скрытая мысль, волнующая и приводящая в движение природу, освобождаясь от физического бытия развитием его, становится открытой мыслию науки. Как бы полна ни была наука, ее полнота отвлеченна, ее положение относительно природы отрицательно; она это знала со времен Декарта, ясно противопоставившего мышление факту, дух — природе. Природа и наука — два выгнутые зеркала, вечно отражающие друг друга; фокус, точку пересечения и сосредоточенности между оконченными мирами природы и логики, составляет личность человека.

По поводу одной драмы (1843)
...Шиллер и Коцебу — полные и достойные представители: один — всего святого, человечественного, возникавшего в эту эпоху, другой — всего грязного и отвратительного, загнивавшего тогда же. У нас дают все на свете, оттого что наш партер — все на свете. Мы не только в физическом, но и в нравственном отношении всеедны. Как последние пришельцы и наследники, мы перебираем унаследованное из всех стран и веков, смотрим на это как на чужое и постороннее, смотрим не потому, чтоб оно было нужно нам или доставляло много удовольствия, и для того, чтоб заявить наше право и не отставать от других,— на том же основании, как некогда мы ездили в ассамблеи не для удовольствия, а по наряду и по нужде. A force de forger * многое принялось — одним то, другим другое; никто ни с кем не сговаривался, всякий молодец на свой образец, оттого потребности нашего партера, с одной стороны, очень сложны, а с другой стороны, им очень легко удовлетворить. У нас в одном ряду кресел встречаются полюсы человечества — от небритой бороды патриархальной, бороды an sich, до отращенной бороды, сознательной бороды für sich; а между двумя бородами можно найти представителей главных моментов развития человечества да еще некоторых оригинальных, недостававших человечеству. Каждый говорит своим языком, каждый имеет свои потребности. Счастливее вавилонян, мы начинаем с того, чем они кончили свое столпотворение, то есть не понимаем друг друга; они, таская камни и долго работая, дошли до того, что у нас вперед идет. Каждая пьеса имеет свою публику; к ней присоединяется постоянно балласт, то есть люди, которые после семи часов бывают в театре единственно потому, что они не вне театра бывают после семи часов. Разом для всей публики у нас пьес не дается, разве за исключением «Горя от ума» и «Ревизора». Для бельэтажа — без слов, но с танцами и богатой постановкой; для райка — пьесы, в которых кто-нибудь кого-нибудь бьет; для статских чиновников — пьесы с пушечной пальбой, превращениями, нравственными сентенциями; для купцов — тоже с превращениями, но и с цыганскими плясками; другие ** всё смотрят, но особенно же любят водевили с двусмысленными куплетами и танцы с двусмысленными движениями.
* от постоянного упражнения (франц.).
** офицеры