Том 1. Опыт первый. О природе представлений
I. [Предварительные замечания] о попытках философов вывести представления, ощущения и мысли из одной основной силы
...Или если предположить, что одна и та же деятельность души превращается в ощущение, затем в представление, а потом опять-таки в мышление не вследствие различия приспособлений, объектов или иных внешних отношений, то не может ли это зависеть, к примеру, от внутреннего различия степеней, от «больше» или «меньше»? Не есть ли, к примеру, представление всего лишь более развитое и сильное ощущение; а мышление — всего лишь возвышенное, продолженное или более утонченное ощущение?
Изыскания систематических знатоков души направлены на то, чтобы ответить на эти вопросы. Все возникает из одной основной силы; она действует повсюду одним и тем же способом и по одинаковым законам. Это основоположение принимается почти всеми.

...Думающему человеку кажется естественным желание философов сводить все свойства вещи к одному общему им принципу, различные изменения и действия — к одной и той же причине, множество проявлений силы — к одной основной деятельности; и многие способности — к одной основной способности. Мысль о том, что через все многоразличные стороны, в которых может внешне обнаруживаться деятельная сущность, мы проникаем, или могли бы проникнуть, к ее первой простой и единообразной силе, очень льстит нам. Мы приблизились к глубинам природы, где она столь же единообразна и постоянна, сколь бесконечно многообразна и изменчива в ее внешних формах; и, действительно, там, где удается открыть подобную связь отдаленных следствий с их первым основанием, мы имеем дело с громадным завоеванием для нашего познания. Эту тягу к единообразной системе я извиняю философам тем охотнее, что надеюсь на то, что меня простят, если в дальнейшем я и сам поддамся ей и вследствие этого, возможно, где-нибудь выйду за пределы очевидности опытов и выводов. Жаль только, что люди так часто хватают облако вместо Юноны. Несомненно, что природа в своих глубинах проста: но такова она только в ее глубинах, центре, и не такова на периферии, где она проявляется в бесконечном изменении и многообразии. Как же далеко нам еще до этих глубин!
Простота, которую, как мы полагаем, мы встречаем в реальных вещах, часто только видимость, основанная на темноте, смешанности и односторонности наших идей; идет только от незнания и исчезает, когда наблюдение приближает нам предметы и делает наши понятия более ясными, цельными и многосторонними.

...Г-н Бонне, Лейбниц и Вольф старались показать нечто большее, и я со своей стороны не требовал бы ничего сверх того, на что они надеялись, если бы они действительно осуществили свои планы. А именно — если не идти дальше действий познавательной способности — чтобы из наблюдения и через анализ способов деятельности души, когда она мыслит, ощущает и составляет представления, стало явным внутреннее тождество этих актов. Если можно сделать очевидным, что все они имеют внутренне одинаковые составные части и что их кажущееся различие составляет только «больше» или «меньше», или даже исключительно внешнее различие средств и предметов, — то, пожалуй, больше нечего и требовать. Тогда из этого можно было бы вывести содержательное положение, что всякая сущность, от природы расположенная к ощущению, могла бы стать представляющей и мыслящей сущностью либо в случае изменения ее внешних обстоятельств, либо при сообщении ее основной силе большей внутренней интенсивности. Это стало бы серьезным шагом на пути к всеобщему основоположению об однородности всех сущностей. Такова поставленная цель, и вопрос лишь в том, была ли она достигнута? Значи-
тельную часть этого пути я могу пройти вместе с Кондильяком, а еще дальше с г-ном Бонне, но там, где они переходят от чувства и ощущения к осознанию или апперцепции и мышлению и объясняют последние из первых, что составляет один из важнейших моментов их системы, — их воображение, как мне кажется, совершает рискованный прыжок там, где должен был остановиться рассудок, не отваживающийся выйти за пределы отчетливости.

II. Представление в вольфовской системе
...Бесспорно, признаком тех наших модификаций, которые являются представлениями, оказывается то, что они непосредственно презентуют нам другие вещи и объекты и позволяют познавать их через них, поскольку мы используем их в качестве образов. А если мы не используем их, их особенность все же состоит в том, что мы можем использовать их подобным способом. Остается лишь вопрос, достаточен ли этот признак для того, чтобы полностью отличить их от всех остальных душевных изменений? Ведь мы не находим в себе ни одной модификации, которую мы смогли бы использовать указанным образом, но которую нельзя было бы сходу отнести к классу представлений. А именно, не всякая модификация, из которой, как действия, непосредственно познаваема — или вообще может быть познана каким-то рассудком — ее причина, есть представление в этом особом смысле слова; но им является каждая модификация, которую мы сами можем использовать подобным образом в этих целях. Это дало бы и предварительное подобающее объяснение представления, «согласно которому оно есть такая наша модификация, из которой нами может быть непосредственно познана другая вещь». Это объяснение и правда плодотворно, и — при его развитии — ведет к важным следствиям.

III. Ряд наблюдений и опытных положений о природе представлений
...
1) Душа действенна и деятельна. Она также претерпевает, и, несомненно, можно добавить, претерпевает от других вещей вне ее. Она претерпевает, принимая впечатления и модификации, возникающие в ней от внешних причин. Она действует на саму себя, как бы это ни происходило. Она делает это, выражая себя в самоопределениях, а именно интенсифицируя напряжение своей силы к применению и деятельности, или уменьшая и ослабляя ее. Она деятельна, когда производит изменения в своем внутреннем состоянии через проявление ее силы. Она действует вовне на тело; она обнаруживает побуждения и стремления к тому, чтобы определенным образом приводить в движение ту или иную его часть и через него изменять другие внешние предметы. Кроме того, в ней имеются определенные состояния удовольствия и неудовольствия, называемые душевными состояниями или переживаниями. И это ее действие и претерпевание, эти ее изменения и состояния чувствуются и ощущаются ею самой, а некоторые из них воспринимаются с сознанием.
2) Эти различные виды изменений, внешние впечатления, а также ее собственные внутренние свойства, ее состояния и акты оставляют в ней некие сохраняющиеся действия, следствия или следы. И эти действия или следы сходны или несходны друг с другом, одинаковы или различны — как и их причины, а именно те предыдущие модификации и состояния, от которых они остались.
3) Оставляют ли в душе подобные сохраняющиеся следствия все ее единичные модификации? Этого, пожалуй, нельзя достоверно решить из одних лишь наблюдений. Несомненно, однако, что это происходит в том случае, когда мы обретаем представления.
Некоторые состояния оставляют такие следы, которые душа может поддерживать в себе своей внутренней силой, или даже может вновь извлекать их из самой себя, даже если сами их первые причины ушли в прошлое. Когда первых модификаций, от которых остались такие следы, больше нет, душа сама некоторым образом может воспроизводить их в себе, вновь извлекая оставшиеся от них отпечатки; и может самостоятельно возобновлять и представлять в настоящем эти первоначальные состояния, пусть и в ослабленной и подчас незаметной степени.
...
6) Такие оставшиеся в нас от наших модификаций и вновь извлекаемые и разворачиваемые имеющейся в нас способностью следы составляют наши представления. Они заново выставляют те состояния или их более отдаленные причины; одним словом, они — представления других предметов; модификации, которые отображают что-то другое, и, присутствуя, позволяют нам видеть и познавать не столько их самих, сколько их предметы.
И все, что мы называем представлением о чем-то, состоит из подобных модификаций нашей сущности, указанным способом относящихся к предшествующим изменениям. Представления внешних телесных предметов, нас самих, нашего мышления и воления, способностей и актов; представления настоящих вещей, прошедших и — в той мере, в какой они имеются у нас — также и будущих; все они без исключения являются подобными оставшимися в нас от предшествующих состояний и вновь вызываемыми следами. Даже если в том виде, в каком они вновь выступают в настоящем, они в целом и не таковы, то они все же сложены из следов такого рода. Первые суть изначальные основные представления, эти же последние вообще можно охватить именем производных.
...
7) Находятся ли эти представления, эти остающиеся следы, диспозиции или отпечатки предшествующих изменений в органическом мозге, в sensorio communi, внутренних органах, представляющей и мыслящей машине, как полагают г-н Бонне и г-н Серч? Исключительно ли они в этой телесной части нашего Я и есть ли они что-то большее, нежели ideae materialis? И чем они там являются? Состоят ли они в реальных продолжающихся движениях, более слабых, чем первые впечатления, но сходных с ними? Или же они составляют лишь диспозиции, тенденции, склонности к получению определенных движений? И каким же свойством в таком случае обладают подобные диспозиции в телесных фибрах? Или же сами они находятся в бестелесной сущности, называемой нами душой, и являются свойствами, определениями, ограничениями, диспозициями, новыми расположениями ее силы, ideae intellectualis? Или же они в обоих, как в душе, так и в ее органе, одновременно, так, что имеется некая целостность: idea materialis в мозге, idea intellectualis, или душевное изменение, в самой душе? И не является ли тогда это последнее собственно тем, что мы называем представлением? Какие вопросы!
Только после множества сравнений и заключений можно сделать правдоподобным реальное существование телесных качеств в мозге, когда имеются представления. Вопрос о том, в чем состоят эти качества, относится к числу самых глубоких тайн природы, относительно которых можно много предполагать и фантазировать, но мало что доказать. Об этом в другом месте. Физика души, основанная на наблюдениях, не должна начинать с того, чтобы помещать представления в фибры мозга. В лучшем случае она может закончить этим. Пока же чистое наблюдение. Представления находятся в нас, в мыслящем человеке, в том единстве, которое мы называем представляющей сущностью, душой, душевной сущностью. Больше в основоположениях опыта ничего нет.

Письма об изучении природы.
Греческая философия (1845)
...«Пифагорейцы,— говорит Аристотель,— принимали устройство вселенной за согласную систему чисел и их отношений». Они исторгли постоянное отношение из вечной переменяемости феноменального бытия, и оно в самом деле царит над всем сущим. Математическое миросозерцание, основанное пифагорейцами и получившее богатое развитие в новейшие времена, потому и сохранилось чрез все века, что в нем есть сторона глубоко истинная; математика стоит между логикой и эмпирией, в ней уже признана объективность мысли и логичность события; ее враждебное отношение к философии формально не имеет никакого основания. Само собою разумеется, что отношение предметов, моментов, фаз, гармонические законы, их связующие, ряды, которыми они развиваются, не исчерпывают всего содержания ни природы, ни мысли. Пифагорейцы не замечали, что под числом разумели несравненно более, нежели сколько лежало в понятии числа; они не замечали, что в числе остается нечто мертвое, бесстрастное, пренебрегающее конкретным содержанием, равнодушная мера.

...Отрешать предмет от односторонности реальных определений — значит с тем вместе делать его неопределенным; чем общее сфера, тем она кажется ближе к истине, тем более устранено усложняющих односторонностей,— на самом деле не так: сдирая плеву за плевой, человек думает дойти до зерна, а между тем, сняв последнюю, он видит, что предмет совсем исчез; у него ничего не остается, кроме сознания, что это не ничего, а результат снятия определений. Очевидно, что таким путем до истины не дойдешь.

...Для логического процесса, для феноменологического движения мысли не может быть лучшего предположения, лучшей точки отправления, как чистое бытие,— начало не может быть ни определенным, ни имеющим посредства: чистое бытие — именно неопределенная непосредственность,— наконец, в начале не может быть действительной истины, а одна возможность ее. Дайте какое хотите определение, какое хотите развитие чистому бытию — оно сделается бытием определенным, действительным и изменит характеру начала, возможности. Чистое бытие — пропасть, в которой потонули все определения действительного бытия (а между тем они-то одни и существуют),— не что иное, как логическая абстракция, так, как точка, линия — математические абстракции; в начале логического процесса оно столько же бытие, сколько небытие. Но не надобно думать, что бытие определенное возникает в самом деле из чистого бытия,— разве из понятия рода возникает существующий индивид?

...Элеатики очень последовательно отрицали движение и небытие. «Бытие,— говорил Парменид,— есть, а небытия вовсе нет». Верные реальному такту греков, элеатики не смели идти до последнего логического вывода; их язык не повернулся бы признаться, что чистое бытие тождественно небытию; какой-то инстинкт шептал им, что как хочешь абстрагируй, но субстрата, но вещества не уничтожишь, что бытие — самобеднейшее его свойство, но зато и самонеотъемлемейшѳе, что его на самом деле уничтожить нельзя, никуда деть; отвернуться только можно от него или не узнать его в видоизменениях. В XVIII столетии на эту мысль неизменяемости вещественного бытия попал знаменитый Лавуазье.

...Но дело в том, что чистое бытие так же, как и безусловное расширение, вовсе не действительны; это координаты, употребляемые геометром для определения точки,— координаты, нужные ему, а не точке; проще: чистое бытие — подмостка, по которой отвлеченное мышление поднимается к конкретному. Не только небытия вовсе нет, но и чисто бытия вовсе нет, а есть бытие, определяющееся, совершающееся в вечно деятельном процессе, которого отвлеченные и противоположные моменты (бытие и небытие) врознь, друг без друга, существуют только в феноменологии сознания, а не в мире эмпирико-действительном; эти моменты, отвлеченные от процесса, связующего их, разъятые, призрачны, невозможны и истинны только как переходные ступени логического движения; в существовании своем, напротив, они действительны и потому нерасторгаемо присущи друг другу.

...«Тела,— говорит Лейбниц,— только кажутся постоянными; они похожи на поток, ежеминутно приносящий новую воду,— на Тезеев корабль, который афиняне беспрестанно чинили».

Ребята, приветствую всех коллег-автомехаников и автолюбителей! Сегодня хочу рассказать о новом приобретении, которое уже стало неотъемлемой частью моей мастерской. Встречайте — тестер аккумулятора VEHLIVE 5-3000 CCA!

Уже устал искать подходящее оборудование для диагностики состояния аккумуляторов и генератора на легковых автомобилях, мотоциклах, грузовиках и внедорожниках? Тут, братцы, скажу честно — нашел решение!

✅ Тестер автомобильной батареи VEHLIVE охватывает все необходимые проверки и тесты, что позволяет оперативно выявить проблемы и решить их вовремя. Работает с аккумуляторами от 6 до 12 В, определяет холодную пусковую мощность (CCA) от 5 до 3000 ампер. Поверьте моему опыту — это вещь, которая спасает нервы клиентов и твои собственные!

👌 Что конкретно умеет:

• Проверяет состояние аккумулятора и генераторного узла.

• Показывает точный процент износа аккумулятора.

• Определяет степень заряда и запускающую мощность.

• Помогает быстро диагностировать причину плохого старта двигателя.

Кроме того, благодаря небольшому размеру и эргономичной форме, удобно держать в руке и использовать даже в тесных пространствах. А индикатор с крупными цифрами и буквами читается легко даже в темноте или при плохом освещении.

***

Реклама. ООО "АЛИБАБА.КОМ (РУ)" ИНН 7703380158 erid=2SDnjcSTwE1

Раздел 4. Западноевропейское Новое время (Модерн)
Глава 10. Наука позднего Модерна
Теория суперструн
Вестернологический тезис: Теория суперструн окончательно отказывается от принципа экспериментального подтверждения, эмпиризма и материализма, она берет в качестве критерия «научности» и «строгости» когерентность и корректность математических построений, фактически никак не зависящих от реальности. Здесь полностью исчерпывается принцип наглядности и опытного доказательства, и физические построения окончательно приобретают метафизическую природу, хотя и отказывающуюся соответствовать классическим формам религии и метафизики. Это означает прямой переход к парадигме Постмодерна.

Глава 11. Политический Модерн позднего Запада
Три политические идеологии позднего Модерна
В период интенсивного Модерна на Западе окончательно оформляются три основные политические идеологии. Все они были порождением Нового времени и воплощали, хотя и по-разному и даже с разным знаком, дух Модерна. Эти три идеологии с различными нюансами исчерпывают потенциал политических теорий, сложившихся на Западе, и как и все остальные продукты западной истории и культуры считаются сегодня универсальными и нормативными в контексте всего человечества.
Эти политические идеологии таковы:
● либерализм (правый и левый),
● социализм (включая как марксизм, коммунизм, так и социал-демократию),
● национализм (включая итальянский фашизм, германский национал-социализм и иные разновидности «третьего пути»– национал-синдикализм Франко, «хустисиализм» Перона, режим Салазара и т. д.).
Они бились между собой не на жизнь, а на смерть, формируя, по сути, всю драматическую и кровавую политическую историю ХХ в.
Первая политическая теория – либерализм. Он возник первым (еще в XVIII веке) и оказался самым устойчивым и успешным, победив в конце концов своих соперников в исторической схватке. Этой победой он доказал помимо всего прочего и состоятельность своей претензии на полноту наследства эпохи Просвещения. Сегодня очевидно: именно либерализм точнее всего соответствовал эпохе Модерна. Хотя ранее это оспаривалось (причем драматично, активно и иногда убедительно) другой политической теорией – коммунизмом.

...К концу ХХ в. из трех политических теорий, способных мобилизовать многомиллионные массы на всем пространстве планеты, осталась только одна – либеральная.
Субъектом коммунизма был класс. Субъектом фашизма – государство (в итальянском фашизме Муссолини) или раса (в национал-социализме Гитлера). В либерализме субъектом выступал индивидуум, освобожденный от всех форм коллективной идентичности, от всякой «принадлежности».

Вестернологический тезис: Сведение всех возможных современных политических идеологий, систем и режимов к трем группам – либерализм, социализм и национализм – является произвольной аксиоматикой западноевропейского Модерна, жестко закрывающего возможность для построения, развития, защиты и апологии иных политических теорий, новых субъектов и онтологий, не соответствующих узким критериям этих трех идеологий, сложившихся на Западе в период (преимущественно позднего) Модерна. Отсюда установка на то, чтобы истолковывать иные альтернативы (если они не являются либеральными), сводя их к «тоталитаризму» или «авторитаризму», и далее к «фашизму» и «коммунизму». Любая политическая идеология, не похожая на политический либерализм, к какой бы цивилизации она ни принадлежала, рассматривается именно в такой искаженной и пристрастной перспективе.

Либерализм и его метаморфозы
Либерализм – это политическая, экономическая философия и идеология, воплощающая в себе главные силовые линии Нового времени, эпохи Модерна:

● политические и социальный номинализм, атомизм;
● понимание человеческого индивидуума как меры вещей;
● убежденность в священном характере частной собственности;
● утверждение равенства возможностей как морального закона общества;
● уверенность в «договорной» («контрактной») основе всех социально-политических институтов, включая государство;
● упразднение любых государственных, религиозных и сословных авторитетов, которые претендуют на «общеобязательную истину»;
● разделение властей и создание общественных систем контроля над любыми властными инстанциями;
● создание «гражданского общества» без сословий, наций и религий вместо традиционных государств;
● главенство рыночных отношений над всеми остальными формами политики (тезис «экономика – это судьба»);
● убежденность в том, что исторически путь западных народов и стран есть универсальная модель развития и прогресса для всего мира, которая должна быть в императивном порядке взята за эталон и образец.
Именно эти принципы лежали в основе исторического либерализма, развивавшегося философами Локком, Миллем, Кантом, позже И. Бентамом, Б. Констаном вплоть до неолиберальной школы ХХ века Фридриха фон Хайека и Карла Поппера.

...Напротив, «свобода от» описана подробно и имеет догматический характер. Освободиться либералы предлагают от:
● государства и его контроля над экономикой, политикой, гражданским обществом;
● церкви с ее догмами;
● сословных систем;
● любых форм общинного ведения хозяйства;
● любых попыток перераспределять теми или иными государственными или общественными инстанциями результаты материального или нематериального труда (формула либерального философа Филиппа Немо, последователя Хайека: «Социальная справедливость глубоко аморальна»);
● этнической принадлежности;
● какой бы то ни было коллективной идентичности.

...«Нация» понималась как совокупность граждан государства, в котором воплощается контракт населяющих его индивидуумов, объединенных общей территорией проживания и общим экономическим уровнем развития хозяйства. Ни этнический, ни религиозный, ни сословный фактор значения не имели. Такое «государство-нация» (État-nation) не имело ни общей исторической цели, ни определенной миссии. Оно представляло собой своего рода «корпорацию» или предприятие, которое создается по взаимному соглашению его участников и теоретически может быть на таких же основаниях и распущено. В терминах «общественного договора» нация – это совокупность учредителей и держателей акций государства.
Европейские нации вытесняли религию, этносы и сословия на обочину, считая это пережитками «темных веков». В этом отличие либерального национализма от иных его версий – здесь не признается никакой ценности за этно-религиозной или исторической общностью, акцент ставится лишь на выгоды и преимущества коллективного договора индивидуумов, учредивших государство по конкретным прагматическим соображениям и способных в иных ситуациях его реформировать, разделить или даже распустить.

Вестернологический тезис: Либерализм, ставший в течении ХХ века главной политической идеологией Запада, является самым законченным и радикальным выражением номинализма, атомизма, индивидуализма, которые определяют основной вектор всей культуры западноевропейского Модерна. Упразднение всех форм коллективной идентичности (всех универсалий, эйдосов), положенное в основу политической практики либерализма, постепенно становится все более настойчивым.

Генезис и фазы либерализма
...Корни либеральной (=капиталистической) системы уходят в схоластический спор об универсалиях. «Номинализм» заложил основу будущего либерализма – и в идеологии, и в политике, и в экономике. Человек здесь мыслился именно индивидуум – и ничем больше, а все формы коллективной идентичности (религия, сословия и т. д.) подлежали упразднению. Также и вещь рассматривалась как абсолютная частная собственность, как именно конкретная отдельная вещь, которую было легко приписать как собственность тому или иному индивидуальному владельцу.
Номинализм возобладал прежде всего в Англии, получил широкое распространение в протестантских странах и постепенно стал основной философской матрицей Нового времени – в религии (индивидуальные отношения человека с Богом), в науке (атомизм и материализм), в политике (предпосылки буржуазной демократии), в экономике (рынок и частная собственность), в этике (утилитаризм, индивидуализм, релятивизм, прагматизм) и т. д.

...Первая фаза заключалась во внедрении номинализма в сферу религии. Это произошло еще в эпоху перехода от средневекового общества к Модерну. Коллективную идентичность Церкви, как ее понимал католицизм (и в еще большей мере православие), протестанты заменили отдельными индивидуумами, которые могли отныне толковать Священное Писание, опираясь только на свой рассудок и отвергая любую традицию. Так многие аспекты христианства – таинства, чудеса, ангелы, посмертное вознаграждение, конец света и т. д. – были пересмотрены и отброшены как не соответствующие «рациональным критериям».
Церковь как «мистическое тело Христа» была разрушена и заменена клубами по интересам, создававшимся по свободному согласию снизу. Это породило множество спорящих друг с другом протестантских сект.

...Новые противники либерализма относились уже не к инерции прошлого, как на предыдущих стадиях, а представляли собой модернистские проекты, сложившиеся на самом Западе. Но они также строились на отвержении индивидуализма и номинализма. Это было ясно осмыслено теоретиками либерализма – прежде всего Хайеком и его учеником Поппером, которые объединили «коммунистов» и «фашистов» под общим названием «врагов открытого общества». И начали с ними смертельную войну.
Тактически использовав Советскую Россию, капитализму вначале удалось справиться с фашистскими режимами, и это стало идеологическим результатом Второй мировой войны. Последовавшая за этим «холодная война» между Западом и Востоком к концу 80-х годов ХХ века завершилась победой либералов над коммунистами.
Так проект освобождения индивидуума от всех форм коллективной идентичности и «идеологический прогресс» в понимании либералов прошел еще одну стадию. В 90-е годы либеральные теоретики заговорили о наступившем «конце истории» (Ф. Фукуяма) и о «однополярном моменте» (Ч. Краутхаммер).
Это стало ярким доказательством вступления капитализма в свою наиболее продвинутую фазу – в стадию глобализма. Собственно, именно в это время в США у правящих элит и восторжествовала стратегия глобализма – намеченная еще в Первую мировую войну 14 пунктами Вильсона, но по итогам «холодной войны» объединившая элиту обеих партий – как демократов, так и республиканцев, представленных преимущественно «неоконсерваторами».

...По мере успехов институционализации норм гендерной политики и успехов массовой миграции, атомизирующей население в странах самого Запада (что также вписывается полностью в идеологию прав человека, оперирующей с индивидуумом без учета его культурных, религиозных, социальных или национальных аспектов), стало очевидным, что либералам остается сделать последний шаг – и упразднить человека.
Ведь человек – это тоже коллективная идентичность, а значит, ее следует преодолеть, отменить, упразднить. Этого требует принцип номинализма: «человек» – это только имя, пустое сотрясение воздуха, произвольная, а поэтому всегда спорная классификация. Есть лишь индивидуум, а человеческий или нет, мужской или женский, религиозный или атеистический – это зависит от его выбора.
Таким образом, последний шаг, который осталось сделать либералам, прошедшим многовековой путь к своей цели, заменить людей – пусть частично – киборгами, сетями Искусственного Интеллекта и продуктами генной инженерии. Human optional логически следует за gender optional.
Эта повестка уже вполне предвосхищена постгуманизмом, постмодернизмом и спекулятивным реализмом в философии, а технологически с каждым днем становится все более реалистичной. Футурологи и сторонники ускорения исторического процесса (акселерационисты) уверенно смотрят в ближайшее будущее, когда Искусственный Интеллект станет сопоставим по основным параметрам с человеческим. Этот момент называется Сингулярностью. Ее наступление прогнозируется в пределах от 10 до 20 лет.

Вестернологический тезис: Исторический вектор становления либерализма как политической идеологии, проходя различные стадии, в ХХ веке подошел к радикальным формулам о необходимости освобождения индивидуума от пола и даже от принадлежности к человеческому виду (постгуманизм, трансгуманизм).

Новая форма философского критицизма. – Лосский Николай Онуфриевич (1870—1965)
...Отсюда возникает следующее бедствие: не зная точного критерия, отличающего сферы двух наук и руководясь только тактом, мы в частностях (в исследовании производного) не будем психологистами, но при решении глубочайших, особенно новых проблем рискуем сбиться с правильного пути и впасть в психологизм. Обезопасить себя от этого бедствия можно не иначе, как обосновывая логику на гносеологии, дающей теорию сознания, при чем эта теория, во избежание догматических предпосылок, должна слагаться только из точного описания элементов сознания, полученного путем анализа непосредственно наблюдаемого состава сознания.

...Согласно интуитивизму, мышление есть созерцание действительности, выделяющее путем различения (т.-е. анализа, достигнутого сравниванием) синтетическую необходимую связь между элементами действительности. Акт созерцания и сравнивания есть субъективная сторона мышления, иными словами, это есть психическая деятельность познающего индивидуума. Напротив, то, на что направлено созерцание и сравнивание, есть объективная сторона мышления; это есть сама действительность, либо субъективная (напр., когда созерцание и анализ направлены на «мою радость»), либо транссубъективная (напр., когда созерцание и анализ направлены на такую действительность, как «движение поезда»). Если в мышлении деятельность субъекта ограничивается лишь созерцанием и анализом, а то, что дано для созерцания, есть сама действительность, подчиненная перечисленным выше онтологическим законом, т.-е. имеющая характер строгой определенности, то отсюда следует, что мышление, пока оно остается мышлением, т.-е. созерцанием и анализом, не может нарушить перечисленных логических правил: «при всех актах суждения (мышления) объективное содержание А остается тем же А» и т. п. Иными словами, эти правила суть логические законы мышления, а не нормы. Противоречие, неотождествление А с самим собою и т. п. могут явиться на сцену только тогда, когда мышление (т.-е. созерцание и анализ) намеренно или безотчетно осложнились примесью какой-либо другой деятельности субъекта, напр., фантазирования, высказывания чисто ассоциативных сочетаний и т. п. Так как эти деятельности субъективны, то, напр., при высказывании «квадрат, который я намерен построить, будет круглый», противоречие существует не как созерцаемое, а как задача совершить синтез «круглости» и «некруглости», задача, о которой я понимаю, что она состоит в том, чтобы соединить первое со вторым, но которое выполнить нельзя, и поэтому нельзя созерцать осуществленное «круглое некруглое».
От воли человека зависит, будет ли он совершать акт мышления (т.-е. созерцать и анализировать) или акт фантазирования и т. п. Поэтому не бесполезно преподать для воли человека, ищущего истины, ряд норм (советов), которые облегчали бы ему задачу оберегаться от невольной подмены мышления другими деятельностями.