Серия «Змея под кожей»

Артур сел в сене, мгновенно проснувшись. Голова загудела с новой силой — спал он на боку, и повязка сбилась, присохла к ране.

— Сколько их? — спросил он, нашаривая револьвер.

— Трое, — тихо ответила Марта. — С юга едут. Не местные. Я их с крыльца увидела.

— Узнать могут?

Она посмотрела на него внимательно. В предутреннем свете, сочившемся в щели сарая, лицо ее казалось вырезанным из камня.

— А должны?

Артур промолчал. Быстро натянул рубаху, сунул револьвер за пояс, пригладил волосы — глупо, но жест был автоматическим. Марта следила за ним без страха, оценивающе.

— Если спросят, — сказал он, — я путник. Переночевал и ухожу.

— Скажу, — кивнула она. — Иезекиилю тоже скажу. Ты в дом не суйся пока. Сиди здесь.

Она выскользнула наружу, прикрыв дверь.

Артур остался в полутьме. Сквозь щели в стенах пробивались полоски света — солнце только вставало, длинные тени лежали на земле. Он приник к щели, пытаясь разглядеть двор.

Всадники уже были у ворот. Трое. Высокий, в черной шляпе, даже не слез с лошади — стоял, нависая над загородкой. Двое других спешились, держа винтовки наперевес. Лошади в мыле — гнали сильно, не жалели.

Марта вышла на крыльцо, скрестив руки на груди. Ружье она оставила в доме.

Высокий тронул лошадь вперед, к самому крыльцу. Голос долетел отчетливо, с хозяйскими нотками:

— В доме кто?

— Я одна, — ответила Марта. Ровно, без дрожи.

— Врешь. — Высокий сплюнул под ноги. — Следы мужицкие у ворот. Свежие. Выводи.

— Нет тут никого.

Высокий даже не повернулся к своим. Только руку поднял — короткий жест.

Один из спешившихся, низкий и коренастый, сразу двинулся к дому. Второй — тощий, с длинными патлами — развернулся к сараю и пошел напрямик через двор.

— Стой! — крикнула Марта и шагнула с крыльца, пытаясь загородить дорогу тощему.

Тот даже не замедлился. Коротко, без замаха, ткнул ее прикладом в плечо. Марта охнула, отлетела к стене, схватилась за ушибленное место. Но не упала — устояла.

Из дома вышел Иезекииль.

Хромая, опираясь на палку, с лицом белым как мел. В руке он сжимал ружье. Ствол смотрел в землю, но пальцы на спусковом крючке лежали.

Низкий, тот что шел к дому, развернулся к нему и вскинул винтовку. Ствол уперся Иезекииль в грудь в двух шагах.

— Брось, старик, — сказал он лениво. — А то ведь пальну ненароком.

Иезекииль остановился. Ружье дрожало в его руках. Он смотрел на ствол что уперся грудь, на жену, прижатую к стене, и в лице его была только злость — без страха.

А тощий уже подходил к сараю.

Артур видел его лицо сквозь щель — спокойное, деловитое, без злобы. Просто работа. Человек идет открывать дверь, за которой может быть смерть, и ему все равно.

Тощий взялся за щеколду.

Артур понял, что время кончилось. Он шагнул к двери — и дверь вылетела сама. Вернее, это он вышиб ее ногой, но приказ отдало не сознание. Тело просто сделало то, что умело лучше всего.

Он еще не успел подумать — а руки уже держали револьвер, палец уже жал на спуск.

Первый выстрел. Тощий даже не вскрикнул — просто дернулся, выпустил винтовку и осел в пыль. Пуля вошла ему в грудь, и Артур видел это, но не чувствовал, как нажимал курок. Палец сделал это сам.

Второй выстрел. Высокий на лошади разворачивался, хватался за револьвер — и рука Артура уже поймала его, повела стволом, выстрелила. Попала в плечо. Тот закричал, выронил оружие, схватился за рану.

Третий. Низкий с винтовкой у груди Иезекииль разворачивался, палец ложился на спуск — и в этот момент рука Артура уже довернула ствол, уже нажала. Пуля вошла низкому в шею. Кровь хлынула фонтаном, он упал лицом в пыль, забулькал и затих.

Тишина.

Артур стоял с дымящимся револьвером и смотрел на тела. Опять. Эти руки опять сделали это без меня. Я даже не успел испугаться. Только сейчас до него дошло: он вышел, он стрелял, он убил. Но воспоминания об этом были чужими — будто он смотрел кино, где главный герой делал всё сам, а он просто сидел в зале.

Руки тряслись мелкой противной дрожью. Револьвер в ладони ходил ходуном.

Высокий, раненный в плечо, сполз с лошади, сидел на земле, прижимая ладонь к ране, и смотрел на Артура с ненавистью и страхом. На груди его, под расстегнутой курткой, блеснула бляха.

— Сэм Купер, — выдохнул он. — Чтоб тебя черти взяли. За шерифа и маршалов теперь ответишь. За всех ответишь.

Артур шагнул к нему. Ноги слушались плохо, пришлось сделать усилие, чтобы не упасть. Револьвер смотрел маршалу в лицо. Палец лежал на спусковом крючке.

— Сколько вас? — спросил он. Голос сел, пришлось прокашляться. — Кто еще идет?

Маршал сплюнул кровью.

— Иди ты. Весь округ знает твою рожу. Тебя каждая собака ищет. Даже если меня убьешь — другие придут.

— Я спросил: кто еще идет?

Молчание.

Он повернулся к Марте — Скажете: пришёл головорез, перестрелял всех и ускакал. Поняли?

Она стояла у стены, прижимая руку к ушибленному плечу, и смотрела на него. Лицо ее было белым, глаза — широко раскрытыми, дикими. Она смотрела на трупы, на кровь, расползающуюся по пыли, на раненого маршала, сидящего у крыльца, — и мелко тряслась. Вся. С головы до ног.

— Марта... — начал Артур.

Она вскинула руку, останавливая его. Губы дрожали, она пыталась что-то сказать — и не могла. Только хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Убирайся, — выдохнула она наконец. Голос был чужой, высокий, срывающийся. — Убирайся отсюда. Сейчас же.

— Марта, я...

— Ты привел их! — закричала она вдруг. Крик вырвался — пронзительный, истерический, разорвавший тишину. — Ты привел смерть к нашему порогу! Убирайся, проклятый!

Она задохнулась, схватилась за горло, и по щекам потекли слезы. Плечи тряслись, она закрыла лицо руками и завыла — глухо, страшно, как воют женщины, у которых отняли всё.

Иезекииль подошел к ней, обнял за плечи здоровой рукой. Марта прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь, и вой перешел во всхлипы — частые, судорожные, без остановки.

Старик поднял глаза на Артура. Взгляд был тяжелый, усталый, но не злой. Просто усталый.

— Уходи, парень, — сказал он тихо. — Ты возможно спас мне жизнь. Спасибо. Но если останешься — нас убьют вместе с тобой. Ты это понимаешь.

Артур смотрел на них. На старика, прижимающего к себе рыдающую жену. На трупы во дворе. На раненого, который сидел у стены и тяжело дышал, прижимая руку к плечу.

Он хотел что-то сказать. Извиниться. Объяснить. Но слова застряли где-то в горле. Он просто стоял и смотрел на Марту, и не мог пошевелиться. Секунда. Две. Пять.

— Простите, — выдавил он наконец. Голос сел совсем, пришлось прокашляться. — Я не хотел...

— Знаю, — перебил Иезекииль. — Не хотел. Но вышло как вышло. Уходи.

Он кивнул на лошадей маршалов.

— Бери коня. Еду бери. И уходи.

Артур, отошел на шаг. Посмотрел на тела. Двое мертвых. Трое людей закона. Теперь он не просто бандит с ордером — он убийца маршалов. Пощады не будет, да и у стариков явно проблем прибавится если эта каланча расскажет о том что они мои пособники.

Стиснув зубы так что хрустнула эмаль, Артур вскинул револьвер и с внутренним отвращением к самому себе выстрелил раненому в голову.

Артур шагнул к лошадям. Ноги заплетались. Он обошел труп тощего — стараясь не смотреть под ноги, — добрался до гнедого с белой звездой во лбу. Быстро осмотрел седло — в переметных сумках нашлась фляга с водой, горсть сухарей, запасные патроны для револьвера и одеяло. Он перекинул сумки через плечо, отвязал повод.

Попробовал вскочить в седло — и нога соскользнула. Лошадь дернулась, он едва не упал, вцепившись в луку. Со второго раза получилось. Он сел, хватаясь за гриву, чувствуя, как дрожат колени.

Оглянулся.

Марта стояла, прижавшись к мужу, и смотрела на него. В глазах ее был страх. Настоящий, животный страх — перед ним, перед тем, что он принес в их дом. Иезекииль перевёл взгляд с мёртвого маршала на Артура. В глазах его мелькнуло что-то — не осуждение, нет. Понимание. И усталость. Бесконечная усталость

— Простите, — повторил Артур.

Ударил пятками лошадь и вылетел со двора.

Сзади никто не стрелял. Только ветер свистел в ушах да стучало сердце где-то в горле.

Он скакал на север, к горам, и думал только об одном: они теперь одни. С тремя трупами во дворе. И не ясными перспективами объясняться с коллегами законников.

— Меня зовут Артур Штерн, — прошептал он в такт скачке. — Я фельдшер. Я лечу людей. Я не убийца.

Лошадь несла его на север, и ветер уносил слова.

Он скакал уже минут двадцать, когда вдруг понял: он не управляет лошадью.

Совсем.

Мысль пришла холодным уколом: он сидел в седле, держался за поводья, но не отдавал лошади ни одной команды. Ноги в стременах сами нашли нужное положение, колени сжимали бока лошади ровно с той силой, чтобы держаться, но не мешать. Корпус сам наклонялся вперед в такт скачке, гася толчки. А руки — руки просто лежали на поводьях, позволяя лошади выбирать дорогу.

Он чувствовал, как работают мышцы спины — напрягаются и расслабляются в идеальном ритме. Как диафрагма подстраивает дыхание под движение. Как тело само переносит вес, когда лошадь огибает камень или перепрыгивает сухое русло.

Он просто сидел внутри и наблюдал.

Лошадь мчалась так, будто знала дорогу лучше него. Она огибала камни, не сбавляя хода. Перепрыгивала преграды, почти не касаясь земли копытами. Выбирала тропу там, где Артур видел только сплошную стену кустарника.

— Твою мать, — выдохнул он.

Он попробовал натянуть поводья сильнее — и пальцы не послушались. Они сжимали кожу ровно с той силой, чтобы держать, но не мешать лошади. Когда он попытался сжать их сильнее, мышцы свело судорогой — тело Сэма сопротивлялось. Оно знало, что делало. А Артур — нет.

Странное чувство — быть пассажиром в собственном теле. Страшное. И в то же время — спасительное. Потому что сам бы он ни за что не проскакал так быстро по этой каменистой земле. Сам бы разбился на первом же повороте.

— Спасибо, Сэм, — прошептал он. — Хоть что-то от тебя полезное.

Горы приближались. Теперь уже быстро, по-настоящему. Ветер хлестал по лицу. Голова гудела, но боль стала далекой, почти неважной.

Глава 4

Солнце поднялось выше и принялось жарить нещадно.

Артур шел на север уже третий час, если верить солнцу. Ориентиров не было — только горы вдалеке, которые приближались медленно, издевательски медленно. Казалось, он топчется на месте, а они стоят.

Фляга опустела час назад.

Он заставлял себя не думать о воде. Думал о шагах. Раз. Два. Три. Левой. Правой. Голова гудела, но ровно, привычно — боль стала фоном, на который можно было не обращать внимания, если сильно постараться.

Желудок сжался в тугой узел. Последний раз он ел вчера утром — кусок вяленого мяса и лепешку. С тех пор во рту не было ни крошки. И дабы немного утолить голод, отломил кусок сухаря и принялся его рассасывать.

— Отлично, — сказал он вслух. — Просто отлично. Фельдшер без воды, почти без еды, без карты, в теле бандита, идет неизвестно куда.

Никто не ответил. Только ветер свистел в ушах.

Горы приближались. Медленно, но верно.

К полудню он вышел к ручью.

Маленькому, почти ручейку, но с чистой водой. Артур упал на колени и пил долго, жадно, не думая ни о чем. Потом оторвался, перевел дыхание и напился снова — медленнее, уже контролируя себя.

Вода была холодной и сладкой. Лучшая вода в его жизни.

Он сидел у ручья и смотрел на свое отражение.

Впервые с того момента, как очнулся в теле Сэма Купера, он видел свое лицо.

Чужое лицо.

Лет тридцать пять. Темные волосы, сбитые в колтун. Глубокий шрам через левую бровь — бровь раздвоена, заросла белым рубцом. Глаза серые, холодные, с красными прожилками. Щетина густая, давно не бритая. И взгляд — усталый, злой, с прищуром человека, который привык смотреть в прицел.

Артур смотрел на это лицо, и внутри разрасталась пустота.

— Это не я, — прошептал он. — Это не мое лицо.

Отражение смотрело на него холодными глазами.

Он плеснул водой в лицо, размазывая грязь. Стало только хуже — теперь он видел, как сильно разбита голова. Рана на затылке, которую он замотал тряпкой, распухла и дергала болью. Надо промыть. Надо перевязать. Надо...

Он не знал, что надо. В аптечке у него ничего не было.

Артур стянул рубаху, намочил ее в ручье и кое-как обтерся. Потом оторвал чистый лоскут от подола, намочил и приложил к затылку. Холод обжег, но боль немного отпустила.

Он сидел так, прижимая тряпку к голове, и думал.

Дальше идти надо. Но куда? Том сказал — к горам, там люди. Но горы — это не точка на карте. Это сотни квадратных километров скал и лесов. Как он найдет этих людей? Или они найдут его?

Он вспомнил, как Том нашел его утром. Пошел по следу. Значит, опытный следопыт. Значит, те, кто в горах, тоже умеют читать следы.

Может, они уже видят его.

От этой мысли по спине пробежал холодок. Он огляделся — никого. Только камни, кусты и бесконечное небо.

Артур встал, отряхнулся и пошел дальше.

К вечеру он наткнулся на тропу.

Узкую, почти незаметную, но явно не звериную — следы подков. Свежие. Не старше дня.

Он постоял, разглядывая. Потом пошел по тропе.

Тропа привела к ранчо.

Маленькому, убогому — несколько строений из камня и глины, загон для скота, колодец во дворе. Из трубы вился дымок. Пахло навозом и едой — от запаха еды у Артура подогнулись колени.

Он стоял на краю двора и не знал, что делать. Подойти? И его пристрелят как бандита. Уйти? И сдохнуть от голода в пустыне.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти, в простом платье, с седыми волосами, убранными в пучок. В руках — ружье. Ствол смотрел прямо в грудь Артуру.

— Тебе чего, парень? — спросила она. Голос был спокойный, без страха.

Артур поднял руки.

— Я... мне нужна помощь. Еда. Вода. Я заплачу.

Она прищурилась, разглядывая его.

— Издалека идешь?

— С юга.

— Один?

— Один.

Она молчала долго, буравя его взглядом. Потом опустила ружье.

— Заходи. Только без глупостей. У меня муж в доме, и он стреляет быстрее меня.

Артур шагнул во двор.

Внутри было бедно, но чисто. Стол, лавки, очаг, над которым висел котелок. В углу на койке лежал мужчина — старый, седой, с перевязанной ногой. Он смотрел на Артура настороженно, но ружья в руках не держал — только нож на поясе.

— Кто такой? — спросил он хрипло.

— Путник, — ответила женщина. — С юга. Есть хочет.

Она указала Артуру на лавку.

— Садись. Еда будет через минуту.

Он сел. Руки дрожали. От голода, от усталости, от неожиданного тепла.

Женщина поставила перед ним миску с похлебкой и кусок хлеба.

— Ешь.

Он ел. Быстро, жадно, обжигаясь, не чувствуя вкуса. Похлебка была простая — вода, крупа, кусочек мяса, — но лучше этого он ничего не ел в жизни.

Женщина и мужчина смотрели на него молча.

Когда миска опустела, Артур поднял глаза.

— Спасибо, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, почти сипом. — Я... спасибо.

Женщина кивнула, убирая пустую миску. Мужчина на койке завозился, приподнимаясь на локтях.

— Откуда идешь-то? — спросил он. Взгляд цепкий, недоверчивый. Такие взгляды Артур видел у своих пациентов из неблагополучных районов — людей, которые привыкли, что от них чего-то хотят.

— Из Сан-Хосе, — повторил Артур. — Было дело... неудачное.

— Дело, — хмыкнул старик. — У таких, как ты, всегда дела. А морда у тебя битая. И голова, гляжу, тоже.

Артур машинально коснулся затылка. Тряпка промокла насквозь — то ли вода, то ли кровь сочится снова.

— Напали, — сказал он коротко. — Отбился.

— Один против скольких?

— Трое.

Старик присвистнул. Женщина, возившаяся у очага, обернулась.

— И живой остался, — сказала она. — Либо врешь, либо правда умеешь драться.

Артур промолчал. Он не знал, умеет ли драться тело Сэма Купера. Судя по шрамам — умело. Но проверять не хотелось.

— Как звать-то? — спросил старик.

Артур замялся на секунду. Сказать правду? Имя Артур Штерн здесь ничего не скажет. Сказать Сэм? Но Сэм Купер — бандит, с наградой за голову. Старики могут и сдать, если что.

— Артур, — ответил он. — Артур Штерн. Доктор.

— Я кстати Иезекииль, — Старик кивнул на женщину, — А это Марта.

Старики переглянулись. Марта чуть заметно пожала плечами — мол, не знаю такого.

— Немец, что ли? — спросил старик.

— Внук немцев, — нашелся Артур. — Родители в Штаты перебрались, когда маленький был.

Врал он плохо, но старик, кажется, поверил. Или сделал вид.

— А фамилия у тебя, парень, не местная, это точно, — сказал он. — Ладно, Артур-внук-немцев. Раз уж ты доктор, глянь ногу. Может, и вправду поможешь, а то лекарь у нас в городе один, и тот за пятьдесят миль. А нога терпеть не может. Давай, парень, всё равно хуже не будет

Артур подошел к койке, опустился на корточки. Тряпки, которыми была замотана нога, заскорузли от засохшей крови и гноя. Пахло от них характерно — сладковато, тяжело. Инфекция.

— Давно? — спросил он.

— Пятый день, — ответил старик. — Под стреху полез, крышу чинил, нога соскользнула, топором себя и полоснул. Дурак старый.

Артур осторожно начал разматывать тряпки. Старик стиснул зубы, но не застонал. Марта стояла за спиной, готовая в любой момент вмешаться.

Когда тряпки упали, Артур увидел рану.

Длинный порез от колена до середины голени, глубокий, края воспалены, гной зеленоватый, с сукровицей. Вокруг — краснота, горячая на ощупь. Лимфангит, понял Артур. Восходящая инфекция. Старик был горячий, потный — лихорадило его знатно. Если пустить на самотек — через неделю-две заражение крови, ампутация или смерть.

— Хреново, — сказал он вслух. — Но не безнадежно.

Иезекииль выдохнул — кажется, ждал приговора.

— Чистить надо, — продолжал Артур. — Гной убрать, промыть, перевязать чистыми тряпками. И травы нужны, которые гною не дают расти.

— Травы, — хмыкнула Марта. — Тут кругом травы. Какие надо?

Артур задумался. В его мире он бы назначил антибиотики, обработал хлоргексидином, наложил асептическую повязку. Здесь ничего этого нет. Что он помнил из народной медицины? Подорожник? Чеснок? Что-то еще?

— Полынь, — сказал он наугад. — Или тысячелистник. Если есть — чистотел, но осторожно, он ядовитый.

Марта кивнула.

— Полынь есть. Сушеная, с прошлого года.

— Сойдет. Размочите в кипятке, чтобы кашица была. И виски есть?

— Самогон, — поправила Марта.

— Еще лучше. Промывать будем.

Он поднялся, чувствуя, как закружилась голова. Пришлось ухватиться за край стола.

— Ты б сам сначала полечился, — заметил старик. — На тебе лица нет.

— Потом, — отмахнулся Артур. — Давайте нож, чистое тряпье и огонь.

Следующие два часа он занимался тем, что делал всю свою взрослую жизнь — лечил. Только вместо стерильных инструментов был нож, прокаленный на огне, вместо антисептика — самогон, вместо ваты — тряпки, которые Марта выварила в кипятке.

Омыл руки водой, потом самогоном. Резко выдохнул — и приступил к чистке.

Когда самогон хлынул в рану, старик взвыл, но тут же закусил губу. Дышать стал часто-часто, мелкими выдохами, но молчал. Только пальцы вцепились в край койки так, что побелели костяшки.

Марта подала, держала, светила масляной лампой. Пару раз она открывала рот, чтобы что-то сказать, но смотрела на мужа и молчала.

К ночи все было кончено. Рана очищена, засыпана кашицей из полыни, замотана чистыми тряпками. Старик лежал бледный, мокрый от пота, но живой.

— Заживет, — сказал Артур, вытирая руки о тряпку. — Если перевязывать каждый день и следить, чтоб чисто было. Через пару дней посмотрим, пойдет ли на поправку. Полынь — штука хорошая, но от запущенной инфекции не панацея.

Старик открыл глаза. Посмотрел на Артура долгим взглядом.

— Ты не бандит, — сказал он. — Бандиты так не умеют. Бандиты режут, а не лечат.

Артур промолчал.

— Кто ты, парень?

Артур подумал. Сказать правду? Что он из будущего, из две тысячи двадцатых, что его засосало в тело убийцы, что он ничего не понимает в этой жизни и боится каждого куста?

— Я тот, кому нужна помощь, — ответил он. — И который готов помочь в ответ.

Старик кивнул.

— Заночуешь. Завтра поговорим. Марта, дай ему поесть еще и постели в сарае.

Марта кивнула. Артур хотел возразить, что не надо, что он и так в долгу, но сил не было. Он просто сидел за столом и смотрел, как женщина наливает ему вторую миску похлебки.

— Не впервой нам путников привечать, — сказала она, ставя миску перед ним. — Дорога длинная, люди разные. Кто с добром — тому и от нас добро.

Пальцы дрожали, но теперь уже не от голода. От усталости. От того, что он снова делал свое дело. Снова был фельдшером, а не бандитом Сэмом Купером.

Впервые за двое суток он чувствовал, что живет не зря.

Съел похлебку, запил водой. Потом Марта проводила его в сарай — маленький, заваленный сеном, но с крышей над головой и без ветра.

— Спи, — сказала она. — Утром поговорим.

Артур рухнул в сено. Сон не шёл. Мысли роились, путались. Допустим, удастся уйти на север. Подальше от Лобо, и от тех, кто знает Сэма Купера. А дальше-то что? Нужно как то выбираться на родину, кто там сейчас правит? Александр или Николай, впрочем почти и не важно, сейчас вроде идет крымская война, или уже закончилась или ещё не началась, не помню.

Крым. Севастополь. Он смотрел какой-то фильм про оборону, кажется, старый, советский. Там было про матросов, про Кошку, про то, как русские дрались за каждый камень. А потом всё равно сдали. Через год. Или через два. Он не помнил точно. Помнил только, что всё кончилось плохо. Для России. Для него тогда это было просто строчкой в учебнике истории.

Теперь... Теперь это здесь. Рядом. Через океан.

— Твою мать, Сэм, — сказал он вслух.

Голос разнесся под сводами сарая.

— Ты хоть понимаешь, в какое время влез?

Мысли потекли в другую сторону.

Россия.

Он русский. Язык знает. Профессия есть — доктора везде нужны. В России сейчас война, но это не значит, что вся страна — фронт. Можно уехать в Сибирь, в провинцию, затеряться...

Он представил.

Паспорт. У него нет паспорта. Нет документов вообще. Есть только бандитская рожа Сэма Купера и ордер на арест в кармане. Чтобы попасть в Россию, надо плыть через океан, а потом через всю Европу, а там война.

А на границе спросят. А в России — крепостное право, про которое он читал и думал: «какой ужас, как люди жили». Теперь это не в книжке. Теперь это здесь. Людей продают. Покупают. Проигрывают в карты.

Он представил, как пытается объяснить местному помещику, что он не беглый и вообще-то против рабства в любом виде.

— Тебя убьют на второй день, — сказал он себе. — Свои же прирежут.

Европа.

Англия, Франция. Там тоже война. Можно нейтральную страну — Швейцарию. Или вообще Австралию, туда сейчас вроде тысячи едут, золото ищут. В австралийской золотой лихорадке никого не удивишь странным акцентом и отсутствием документов.

Но как туда добраться? До Нью-Йорка — через полконтинента, через города, где на стенах висят его портреты с надписью «WANTED». Или на запад там вроде форт Росс или его уже прадали как и Аляску, у кого бы узнать...

Он потер лицо ладонями.

— Нет у меня выхода, — сказал он тихо. — Совсем нет.

Он лёг в сено, закрыл глаза. Мысли путались, цеплялись друг за друга, уходили в темноту. А потом пришла Соня. Кошка сидела на подоконнике его квартиры, смотрела на него желтыми глазами и говорила человеческим голосом:

— Ты где шляешься, Артур? Миска пустая второй день.

Он хотел ответить, но не мог. Только смотрел на кошку и чувствовал, как из глаз текут слезы.

Проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, — говорила Марта. Голос был тихий, но напряженный. — Там всадники. Трое. С холма спускаются, прямо к нам

Голоса становились громче.

Артур вжался в стену за алтарем. Каменная кладка холодила спину даже сквозь рубаху. Сердце долбило где-то в горле — он боялся, что этот стук услышат во дворе.

— Здесь. Миссия. — Голос звучал уверенно, с хозяйскими нотками. — Обыщите всё.

Шаги. Много шагов. Копыта звякнули по камням — спешились прямо во дворе.

Артур медленно, стараясь не скрипнуть, сместился в самый угол. Там, за алтарем, была ниша — узкая, в рост человека. Он втиснулся туда спиной вперед, чувствуя, как известка сыплется за воротник.

Жестянка под рубахой давила на грудь. Он прижал ее рукой, чтобы не брякнула.

— Шеф сказал искать индейца.

— Готов он, босс. Еще вчера.

— Проверьте.

Шаги приблизились к церкви. Артур зажмурился — глупо, но темнота и так стояла плотная, хоть глаз выколи. Он считал про себя. Один. Два. Три.

Скрипнула дверь.

— Здесь. Труп.

— Господи Иисусе. Воняет, как от дохлой собаки.

Кто-то вошел внутрь. Подошвы шаркали по каменному полу. Остановились. Потом снова зашаркали — ближе. Совсем близко. Казалось, еще шаг — и его увидят.

— Ничего. Пошли.

Шаги удалились. Дверь скрипнула снова.

Артур выдохнул — медленно, беззвучно, сквозь зубы. Воздух вышел весь, а вдохнуть удалось только со второй попытки. В висках стучало так, что перед глазами плыли красные круги.

Надо уходить. Сейчас. Но куда? Выход один — через дверь. А за дверью они.

Он прислушался.

Голоса во дворе — несколько человек. Звяканье сбруи. Кто-то сплюнул. Кто-то засмеялся — негромко, лениво. Они никуда не торопились.

Артур открыл глаза. Ниша, куда он забился, оказалась глубже, чем думал. Рука, отпустившая жестянку, нащупала сзади не стену, а пустоту. Он повел ладонью — за спиной был проход. Узкий, почти щель, но человек в него втиснется.

Куда ведет — неизвестно. Но там, где темнота, может быть выход.

Он двинулся задом, не поворачиваясь. Ладони шарили по камню. Известка сыпалась, но шаги во дворе заглушали этот шелест.

Метр. Еще.

А потом сознание моргнуло — просто выключилось и включилось снова.

Он стоял, упираясь спиной в стену, и не понимал, сколько прошло. Секунда? Минута? Руки дрожали. Он нащупал выступ, шагнул вниз. Нога провалилась в пустоту — лестница.

Шаги во дворе стихли. Теперь слышался только один голос — тот, первый, с командными нотками.

— Обыщите каждый угол. Переройте всё. Он здесь, сука, никуда не делся.

Они собирались обыскивать миссию. По-настоящему.

Артур полез быстрее. Голова взрывалась болью при каждом движении, перед глазами плыли красные круги. Он заставлял себя ползти — остановиться значило умереть.

Проход вильнул влево, потом резко ушел вниз. Артур чуть не полетел кубарем — удержался, вцепившись в стену. Пальцы нащупали выступ, нога — следующую ступень. Лестница. Грубо вырубленная в камне, старая, стертая.

Он спускался, считая шаги. Шесть. Двенадцать. Восемнадцать. На двадцать втором ступени кончились — нога ступила на ровное.

Тьма здесь была абсолютной. Не той, когда глаза привыкают и начинаешь различать очертания, — а настоящей, густой, как смола. Артур выставил руки вперед и двинулся, шаркая ногами.

Через десять шагов пальцы коснулись стены. Он пошел вдоль нее, держась правой рукой, считая про себя. Двадцать шагов. Поворот. Еще тридцать.

Воздух стал другим. Свежее. Пахло не сыростью, а чем-то сухим и пряным — полынью, кажется.

Впереди забрезжил свет.

Артур ускорился и через минуту вышел к расщелине. Узкой, в полметра шириной, но сквозь нее виднелось небо. Сумеречное, сине-серое — закат еще не кончился, но солнце уже ушло.

Он протиснулся в щель, обдирая бока, и вывалился наружу.

Миссия осталась за спиной. Он стоял на склоне холма, в сотне метров от стен, среди редких кустов и камней. Внизу, во дворе, горел костер — они развели огонь прямо посреди миссии. Фигуры двигались вокруг, маленькие, как муравьи.

Артур лег в траву и замер.

Трава колола лицо, пахло сухим, нагретым за день. Внизу кто-то засмеялся — звук долетел приглушенно, будто через вату. Потом еще голос, резкий, и смех оборвался.

Он лежал и смотрел на костер. Жестянка врезалась в грудь. Золото там, внутри. И бумаги. Бумаги, из-за которых убили шерифа и индейца.

Сколько их там, внизу? Пятеро? Шестеро? Если они найдут тайник — а они найдут, рано или поздно, — то поймут, что кто-то здесь был. И начнут искать.

Надо уходить. Сейчас. Пока темно, пока не выставили часовых.

Он пополз, прижимаясь к земле, огибая камни. Трава шелестела, но ветер заглушал звук. Метр за метром, вверх по склону, прочь от миссии.

На вершине холма он встал и побежал.

Бежал, пока хватало сил. Голова гудела, каждое движение отдавалось тошнотой, но он заставлял себя двигаться. Потом перешел на шаг, потом снова побежал. Страх гнал вперед, и тело Сэма Купера слушалось — сильное, выносливое, привыкшее к таким гонкам.

Он не знал, куда бежит. Просто прочь.

Когда силы кончились, он упал под большим камнем и лежал, хватая ртом воздух. Ночь стояла вокруг — тихая, звездная, бесконечная. Где-то далеко завыл койот, и вой разнесся над равниной.

Артур перевернулся на спину и посмотрел в небо.

Звезды здесь были другими. Он не сразу понял, почему, а потом вспомнил: нет светового загрязнения. В его мире ночное небо над городом было пустым, серым, с парой самых ярких звезд. А здесь... Здесь их были тысячи. Миллионы. Млечный Путь лежал поперек неба плотной сверкающей полосой, и от этого зрелища перехватывало дыхание.

— Красиво, — сказал он вслух. — Твою мать, как красиво.

В этом небе нет спутников. Нет самолетов. Только звезды. Те же, что видели люди сто, двести, тысячу лет назад.

— Я в прошлом, — прошептал он. — На самом деле. Взаправду.

Мысль стала осязаемой. Тяжелой. Легла на грудь и давила, не давая дышать.

Артур попробовал вспомнить что с ним было до того как он очнулся с дымящимся кольтом в руке. Утро, заступил на дежурство, один вызов, второй, а дальше всё как в тумане, очередной вызов, сирена выла над головой. А потом — темнота. Или не темнота? Просто провал. А после — этот запах. Пыль. Кровь. И револьвер в руке.

Он сел, обхватил голову руками, к черту, всё равно даже вспомнить последние мгновения, нечего это не даст.

Думай. Надо думать.

У него есть жестянка с бумагами и золотом. Револьвер и немного патронов. Имя, которое не его. Неделя до того, как придет Эль-Лобо.

Что он знает об Эль-Лобо? Ничего. Только что тело Сэма боится этого имени до судорог.

Что он знает о Сэме Купере? Почти ничего. Убийца. Бандит. Должник.

Что он знает о себе?

Артур Штерн. Тридцать четыре. Фельдшер. Жил один, с кошкой Соней. Любил читать книги про Дикий Запад и думать, что понимает эту эпоху.

Он ничего не понимал.

— Меня зовут Артур Штерн, — сказал он в темноту. — Я фельдшер. Я справлюсь.

Слова звучали как мантра. Он повторял их, пока не провалился в сон.

Разбудил его холод.

Артур открыл глаза — и замер, пытаясь сообразить, где он. Тело затекло, зуб на зуб не попадал. Голова гудела, как церковный колокол, каждое движение отдавалось тошнотой.

Небо на востоке серело. Рассвет.

Он сел, растирая плечи, и огляделся. Равнина расстилалась внизу, серая в предутреннем свете. Ни дыма, ни огней. Миссия осталась где-то за холмом. Он один в пустоте.

Жестянка под рубахой холодила грудь. Артур вытащил ее, поставил на колени, открыл.

Золото лежало сверху — тяжелое, тускло поблескивающее. Он отложил его в сторону, достал бумаги. Развернул карту.

Теперь, при свете, он мог рассмотреть ее получше. Тропы, реки, горы. И крестики. Много крестиков вдоль линии, идущей с юга на север. Один — у миссии Сан-Хосе.

Станция. Пункт переправки.

Он перебрал письма. Большинство на английском, с сильным испанским акцентом в построении фраз. Вот одно, короткое, без подписи:

«Дорогой друг, благодарю за помощь. Семеро дошли благополучно. Ждем следующую партию. Деньги переданы, как договаривались. Господь благословит ваше дело.»

Следующее было длиннее:

«Брат, положение ухудшается. Закон ищет тех, кто нам помогает. Шериф Уилер предупредил, что за нами следят. Если меня схватят — не ищи. Продолжай без меня. Все, что я имел, оставил в тайнике, о котором ты знаешь. Пусть это пойдет на дело.»

Артур перечитал последнюю фразу три раза.

«Все, что я имел, оставил в тайнике».

Он посмотрел на золото. На бумаги. На карту с крестиками.

Это была не просто переправка беглых рабов. Это была организация. С деньгами, агентами, тайными маршрутами. И шериф Уилер был ее частью. И тот индеец в церкви — возможно, тоже.

А Сэм Купер убил шерифа.

Зачем? Случайно? Или его наняли?

Артур вспомнил ордер на арест. Сэмюэл Купер. Разыскивается за ограбления и убийства. Шериф Уилер шел по его следу.

Может, все проще. Шериф ловил бандита, бандит выстрелил первым. Обычная история.

Но тогда почему шериф таскал с собой эти бумаги? Почему записал в дневнике: «Если не вернусь — в дупле у миссии Сан-Хосе»?

Знал, что не вернется. Знал, что убьют. И оставил подсказку.

Артур посмотрел на золото.

— Ты хотел, чтобы это нашли, — сказал он вслух. — Чтобы дело продолжили. А нашел я. Мудак, который убил тебя.

Он засмеялся — невесело, каркающе.

— Ирония.

Смех оборвался. Артур замер, прислушиваясь.

Где-то далеко, но приближаясь, слышался стук копыт. Одна лошадь.

Он торопливо запихал бумаги в жестянку, сунул за пазуху, схватил револьвер. Укрыться негде — камень, под которым он спал, единственный на сотню метров.

Он прижался к камню спиной, взвел курок. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от слабости. Голова гудела, картинка перед глазами плыла.

Всадник выехал из-за холма через минуту.

Один. Лошадь гнедая, с влажными боками. Человек в темном пончо, широкополой шляпе, с винтовкой поперек седла. Ехал не быстро, но уверенно.

Артур не двигался.

Всадник остановился. Прямо напротив камня, метрах в тридцати. Поднял голову, повел носом, как собака. Потом медленно повернулся к Артуру.

— Сэм, — сказал он. Голос низкий, спокойный, почти дружелюбный. — Выходи. Я знаю, что ты там.

Артур не шелохнулся.

— Я один, — продолжал всадник. — И без оружия. Почти.

Он сбросил винтовку на землю, спешился, поднял руки.

— Видишь? Я тебя не трону. Просто поговорить надо.

Тело Сэма кричало: не выходи, засада, пристрели его и беги. Но разум цеплялся за слова.

Артур медленно поднялся из-за камня, держа револьвер стволом вверх. Рука дрожала, пришлось прижать локоть к боку, чтобы унять тряску.

— Стой где стоишь. Кто ты? — Голос сел, слова выходили сиплые, невнятные. Пришлось сглатывать, чтобы горло прочистить.

Человек опустил руки, но с места не сдвинулся. Шляпа скрывала лицо, но Артур видел — тот улыбается. В голове у Артура что-то плыло — картинка двоилась, и незнакомец распадался на две половинки, которые никак не хотели сходиться в одну.

— Не узнаешь? — Человек снял шляпу. — Совсем память отшибло?

Он снял шляпу.

Артур моргнул. Незнакомец стал одним. Потом снова двумя. Артур зажмурился, тряхнул головой — и едва не упал. Мир качнулся, пришлось упереться свободной рукой в камень.

Лицо обычное — обветренное, загорелое, с глубокими морщинами у глаз. Лет сорока. Темные волосы, седина на висках. И глаза — внимательные, цепкие.

— Я Том, — сказал он. — Том Уилер. Брат шерифа, которого ты убил.

Артур похолодел. Палец на спусковом крючке дрогнул. Он заставил себя не нажимать.

— Ты пришел мстить?

Том долго молчал, глядя куда-то в сторону. Потом перевел взгляд на Артура — тяжелый, усталый.

Он криво усмехнулся. — Всю ночь просидел на том холме. Смотрел, как ты спишь. Руки разбросаны, револьвер в кобуре. Джеймс всегда говорил: «Тот, кто спит, сжимая оружие, — либо трус, либо зверь.»

Артур молчал, боясь спугнуть.

— Я слушал, как ты бредишь, — продолжал Том. — Какого-то Артура звал. Просил прощения. Странно это. Раньше ты, Сэм, во сне только зубами скрипел. А тут — молитвы какие-то. — Он покачал головой. — Не знаю, что с тобой случилось после той пули, но ты перестал быть зверем. Вот я и подумал: либо ты рехнулся, либо... — Том запнулся, — ...либо Бог тебя отметил.

Он снова замолчал, сорвал травинку, сунул в рот.

— По идее, я должен пристрелить тебя. Рука чесалась всю ночь. Но Джеймс учил: иногда важнее то, что будет, чем то, что было. А будет вот что: если не договоримся, Эль-Лобо заберет бумаги и перебьет всех, кто в них записан. Ты этого хочешь?

Он шагнул еще ближе. Артур снова попытался вскинуть револьвер, но рука дернулась и бессильно опустилась. Том заметил это. Усмехнулся краем рта.

— Нервный ты стал. Раньше спокойнее был. — Том остановился. Поднял бровь.

— Раньше я не получал пулю в голову.

— Справедливо.

Том опустился на корточки, сорвал травинку, сунул в рот. Смотрел на Артура снизу вверх — во взгляде не злобы, только усталость и горькая насмешка.

— Думаю, ты нашел то, что искал, — сказал он негромко. — Иначе зачем бы тебе туда лезть? У миссии. В дупло.

Артур молчал.

— Так вот, Сэм. У меня предложение. То, что ты нашел, стоит много. Не только золото — бумаги. Там имена. Люди, которые помогали Джеймсу. Если это попадет не в те руки, их убьют. Всех. Женщин, детей. Понимаешь?

Артур понимал. С трудом, вязко, но понимал.

— Мне плевать на золото, — Том кивнул на жестянку. — Точнее, не плевать, но не для себя. На это можно еще десяток людей на север переправить. Ты можешь продать бумаги, сжечь, отдать Эль-Лобо. Но если отдашь ему — подпишешь смертный приговор десяткам людей. Выбирай.

Артур слушал, и револьвер в его руке постепенно опускался. Он уже не целился в Тома — просто держал, стволом в землю.

— Откуда ты знаешь про Эль-Лобо?

— Потому что он уже был у миссии. Я следил за ними. Видел, как ты удирал через расщелину. Хороший ход.

Том встал, отряхнул штаны.

— Так что? Враги или союзники?

Артур смотрел на него. Тело Сэма кричало: убей, он брат того шерифа, не верь. Но разум видел другое. Человека, который мог убить спящим — и не убил. Который знает про тайник. Который говорит правду — или очень похоже.

Том вздохнул, расстегнул кобуру, вытащил револьвер. Артур дернулся, вскидывая оружие — получилось, пальцы сжались, ствол поднялся, — но Том, не глядя на него, шагнул к валуну и аккуратно положил револьвер на плоский камень. Потом отошел на шаг, поднял руки.

— Смотри. Теперь я безоружен. Почти. — Он усмехнулся. — Но у таких, как я, всегда есть нож в сапоге. Ты тоже это знаешь. Хочешь — стреляй. Хочешь — уходи. Хочешь — разговаривай.

Артур смотрел на револьвер в пыли. Потом на Тома.

— Зачем тебе это? — спросил он тихо.

— Я обещал брату, — ответил Том просто. — Перед тем как он ушел в последний раз. Он сказал: «Том, если со мной что случится, найди того, кто продолжит. Любой ценой. Даже если это будет сам дьявол». Ты не дьявол, Сэм. Ты просто ублюдок, которому не повезло. Но ты нашел бумаги. Значит, судьба.

Он замолчал, глядя в глаза.

— Стрелять будешь?

Артур медленно опустил револьвер. Сунул в кобуру. Артур помедлил. Жестянка грела грудь, напоминая о мертвом индейце, о шерифе, о золоте, которое могло бы изменить всё. Потом он вспомнил слова Тома: «десяток людей на север». Вытащил жестянку, протянул. — Держи. Я... я не могу за это отвечать

Том взял жестянку, открыл, пробежал глазами верхний лист. По лицу пробежала тень — боль? горечь? — и исчезла. Он поднял глаза.

— Ты отдаешь мне это. Просто так.

— Не просто так. Ты сказал, что знаешь, кому это нужно. Я не знаю. Я здесь чужой. Я вообще не должен здесь быть.

Том усмехнулся.

— Чужой, говоришь. — Он покачал головой. — Ладно, Сэм. Не знаю, что с тобой случилось после той пули, но ты мне нравишься больше, чем раньше. Раньше ты был конченый псих. А сейчас — почти человек.

Он спрятал жестянку за пазуху, подошел к лошади, вскочил в седло.

— Эль-Лобо будет искать тебя. Он думает, что золото у тебя. И не отстанет, пока не получит. Ты теперь в списке.

— Спасибо, утешил.

Том хохотнул.

— Держись подальше от больших дорог. Иди на север, к горам. Там есть люди, которые помогут. Скажешь, что от Тома Уилера. И еще...

Он помедлил, потом полез в переметную суму и кинул Артуру флягу и холщовый мешочек.

— Вода и сухари. До гор три дня, если не спешить.

— Спасибо, — сказал Артур.

Том усмехнулся.

— Не за что.

Он развернул лошадь и поехал прочь, не оглядываясь.

Артур стоял и смотрел, как он удаляется. Пыль вилась за копытами, ветер трепал гриву. Через минуту всадник скрылся за холмом.

Тишина. Ветер. Пустота.

Артур опустился на землю и закрыл глаза.

— Меня зовут Артур Штерн. Я фельдшер. И я только что отдал целое состояние человеку, чьего брата убил.

Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и усталости, росло странное, теплое чувство.

Он сделал правильный выбор.

Впервые с того момента, как открыл глаза над телом шерифа, он сделал что-то правильно.

Он встал, отряхнулся и пошел на север. К горам. К людям, которые, может быть, помогут. Или убьют. Но сидеть и ждать Эль-Лобо было глупее.

Солнце поднималось над равниной, обещая жаркий день.

С другими моими произволениями можно ознакомиться на АТ

Дорога которую он покинул вела по всей видимости в город. Там был шериф, которого, судя по всему, убили из его револьвера. Там был ордер на его имя. Там были люди, которые знали Сэма Купера и ждали от него определенного поведения.

Артур не знал, какого поведения от него ждут.

Он достал бумаги шерифа и начал читать внимательно.

Дневник оказался скучным. Имена, даты, отметки о патрулях, несколько записей о кражах скота. Ничего личного. Никаких ключей. Только в конце, на последней странице, карандашом, торопливо:

«Купер вернулся. Был у Лобо. Про старый долг — не врет. Если не вернусь — в дупле у миссии Сан-Хосе. Там всё. Я знал, чем кончится.»

Артур перечитал три раза.

Купер — это он. Лобо — кто-то, кого боялся настоящий Сэм, если верить тем обрывкам, что всплывали в теле. Старое дупло у миссии. Шериф знал, что не вернется. Знал и пошел.

Что там, в дупле?

Он перелистал дневник еще раз — больше ничего не было.

Миссия Сан-Хосе. Где она? Он понятия не имел.

Артур сунул бумаги обратно за пазуху и посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату. Скоро стемнеет, а у меня почти нет еды, ни нормального оружия, ни представления, куда идти. Но в начале нужно разобраться с оружием.

Кольт. Сомнений нет — на стволе гравировка ADDRESS COL. SAML COLT NEW YORK CITY. В мозгу само сложилось Адрес полковник Сэмюэл Кольт, город Нью-Йорк. Теперь эта штука лежала в ладони, тяжёлая, пахнущая порохом и ещё чем-то — маслом? старой кровью?

— Тёзка, значит, — тихо сказал Артур револьверу. — Символично.

Осторожно покрутил кольт в руках соображая как он перезаряжается. Шесть камор. Три пустых, в остатках копоти от сгоревшего пороха. Артур уставился в недоумении и только тогда вспомнил, что читал когда-то в книжках про Дикий Запад.

Чёртов капсюльный револьвер.

Он не перезаряжается, как пистолет будущего. Туда не вставишь обойму. Там порох засыпают в каждую камору, потом пыж, потом пулю, и всё это запрессовывают рычагом под стволом. А сзади, отдельно, надевают медные колпачки с взрывчаткой.

И без всего этого он — просто кусок металла.

— Твою мать, — выдохнул Артур.

Покрутил ещё револьвер и руки сами провернули барабан, поставили курок на полувзвод. Артур не понял, зачем, а потом увидел: камора встала ровно напротив ствола. Пальцы сами расстегнули клапан подсумка на поясе — Артур даже не знал, что он там есть, нашли шило, ловко выколотили стреляные капсулы, руки как будто двигались сами собой, делая привычную работу, и тут же заменили их на новые.

— Ладно, — сказал он вслух. — Смотри. Просто смотри, что делают руки.

Он зажал револьвер между колен, стволом вверх. Выудил пороховницу и ловко отмерев нужное количество пороха засыпал внутрь, сверху с усилием вошла пуля. Рука сама, без его команды, взялась за рычаг под стволом и принялась запрессовывать пулю. Пальцы знали, сколько нажимать. Знали, когда остановиться.

Артур смотрел на свои руки как на чужие.

Последним штрихом из жестяной коробочки подцепил на кончик пальца вонючего прогорклого жира, которым густо смазал готовую камору.

Ещё две итерации и барабан вновь заряжен, курок опустил осторожно, придерживая пальцем, чтобы не сорвался.

Револьвер снова был оружием.

Артур сидел и смотрел на него. В груди разрасталось тошнотворное чувство.

Тело Сэма Купера умело убивать. Тело Сэма Купера умело заряжать оружие даже тогда, когда мозг его нынешнего владельца не понимал, что делает. Это тело было машиной смерти, и теперь эта машина подчинялась ему.

— Господи, — прошептал он. — В кого я превращаюсь?

Никто не ответил.

Он сунул револьвер в кобуру, встал, подобрал котомку. Пора было уходить отсюда, пока не вернулись те, кто ищет Сэма Купера.

Он пошел вдоль ручья вверх, надеясь найти пещеру или хотя бы навес.

Ночь в скалах была холодной.

Артур сидел в мелкой расщелине, поджав ноги, и трясся. Костер он развести не решился — дым могли увидеть. К тому же спичек было всего семь, и он не знал, когда добудет новые.

Зубы стучали. Тело, которое днем казалось чужим и сильным, сейчас дрожало как осиновый лист.

Он думал о доме.

О том, как они с Соней — кошкой, не женщиной, хотя женщина тоже была когда-то, давно — лежали на диване и смотрели «Однажды на Диком Западе». Соня мурлыкала, он пил чай и думал, что хорошо бы жить в те времена. Никаких кредитов, никаких отчетов, никакого начальства. Просто прерия, лошадь, револьвер.

Теперь он здесь.

И если бы кто-то предложил ему вернуться к кредитам и отчетам, он бы уполз на коленях хоть через океан.

Он заснул под утро, скрючившись в три погибели, и ему снилась змея. Она выползала из его собственной груди, поднимала голову и смотрела желтыми глазами. Во сне он знал, что змея — это он сам, и боялся пошевелиться, потому что знал: если дернется, змея укусит. В самое сердце. В ту самую змею на груди.

Проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

Артур открыл глаза и увидел ствол в дюйме от своего носа.

— Ну что, Сэм, — сказал голос сверху. — Долго ты от нас бегать собрался?

Он поднял глаза. Над ним стоял огромный мужик с рябым лицом и холодными глазами. Верзила. От одного его вида мышцы Сэма свело судорогой — тело помнило этого человека. И боялось.

Рядом с ним маячили еще двое.

Артур медленно сел, стараясь не делать резких движений. В голове стучало, тело ломило, но мозг работал на удивление четко.

— Я не бегал, — сказал он. Голос звучал ровно. — Я воду искал. Голова разбита.

Верзила прищурился. Посмотрел на повязку из рваной рубахи, на запекшуюся кровь.

— А чего сюда поперся? Вода внизу была.

— Там труп, — ответил Артур. — И всадники. Я не знал, чьи.

Верзила хмыкнул. Опустил револьвер, но не убрал — держал стволом вниз, готовый вскинуть в любой момент.

— Лобо велел передать, — сказал он. — Ты ему золото должен. Он придет за ним. У тебя неделя.

— Я помню, — ответил Артур. Он не помнил ничего, но спорить было бы глупо.

Верзила оглядел его с ног до головы. Взгляд задержался на пустых руках, на тощей котомке, на дрожи, которую Артур не мог унять.

— Стрелять велел, только если дергаться будешь, — сказал Верзила равнодушно. — Ты не дергаешься. Сидишь как баба.

Он сплюнул в пыль.

— Позор, Купер.

Развернулся и пошел прочь. Двое других, все это время молчавшие, двинулись за ним. Они даже не оглянулись. Словно он был пустым местом. Словно не стоил даже пули.

Артур сидел и смотрел, как они уходят. Внутри разрасталась холодная пустота.

Он не знал, кто такой Эль-Лобо. Он не знал, какое золото должен. Он не знал, что теперь делать.

Но одно он знал точно: тело, в котором он заперт, боялось этого имени. Боялось так сильно, что даже сейчас, когда Верзила ушел, мышцы продолжали дрожать мелкой противной дрожью.

Артур обхватил себя руками и закрыл глаза.

— Меня зовут Артур Штерн, — прошептал он. — Я фельдшер. Я справлюсь.

Ветер свистел в скалах.

Скудно позавтракав, Артур посидел еще минуту. Потом заставил себя встать.

Ноги держали. Значит, надо идти.

В ту миссию. К дуплу. Потому что сидеть и ждать, пока этот Лобо придет сам — верная смерть. А он, мать его, фельдшер. Он привык спасать.

Даже если спасать приходится себя.

Дорога вниз оказалась длиннее, чем он думал.

Артур спускался по осыпям, цепляясь за камни, и каждые полчаса останавливался перевести дух. Голова гудела, повязка промокла насквозь — то ли кровь все еще сочилась, то ли просто пот. Он не проверял. Боялся снять и увидеть что-то, с чем не справится.

Солнце поднялось высоко и жарило нещадно. Рубаха прилипла к спине. Во рту пересохло так, что язык шуршал о небо.

Он думал о миссии Сан-Хосе.

Название ничего ему не говорило. В лекциях по истории американского Юго-Запада мелькали десятки миссий — Сан-Хасинто, Сан-Габриэль, Сан-Фернандо. Сан-Хосе была где-то между ними, мелкая, незначительная, про которую забыли даже краеведы.

Теперь от нее зависела его жизнь.

Он остановился на краю осыпи и посмотрел вниз. Равнина расстилалась до горизонта — желтая, выжженная, с редкими пятнами кустарника. Ни дыма, ни домов, ни людей.

Только пыль и ветер.

— Красота, — сказал Артур вслух. Голос сел почти полностью, превратился в сип. — Туристический рай.

Он сплюнул вязкую слюну и полез дальше.

К вечеру он вышел к дороге.

Настоящей дороге — с колеей, с примятой травой, со следами лошадиных копыт. Артур постоял на обочине, глядя на эти следы, и попытался представить, сколько их тут прошло. Сотни. Тысячи. Все за давно ушедшими делами, в города, которых уже нет, к людям, чьи имена стерлись из памяти.

Он был историком-любителем. Читал книги, смотрел фильмы, думал, что понимает эту эпоху.

Он не понимал ничего.

Эпоха пахла пылью и конским навозом. Эпоха имела вес — револьвер в кобуре тянул бедро так, что через час начинала ныть поясница. Эпоха была горячей, душной и бесконечной.

Артур шагнул на дорогу и пошел по следам на запад.

Миссию он увидел за час до заката.

Сначала просто пятно на горизонте, потом — очертания колокольни, потом — грубые стены из камня и глины. Сан-Хосе стояла в низине, у подножия невысокого холма, и выглядела так, будто ее строили наспех и забыли достроить.

Артур остановился, разглядывая.

Ни дыма из труб. Ни движения у ворот. Тишина.

— Заброшенная, — сказал он себе. — Или...

Он не договорил. Сзади хрустнул камень.

Артур резко обернулся, хватаясь за револьвер — пальцы сомкнулись на рукояти раньше, чем мозг успел приказать. Тело знало это движение. Тело умело.

Никого.

Только ветер гонял перекати-поле по дороге.

Артур постоял, вслушиваясь в тишину, потом медленно убрал руку. Пальцы дрожали. То ли от напряжения, то ли от того, что тело Сэма Купера реагировало на опасность быстрее, чем его собственный разум.

— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Я жив. Я справлюсь.

Он пошел к миссии.

Ворота были распахнуты.

Одна створка висела на одной петле, вторая валялась на земле, наполовину вросшая в пыль. Артур перешагнул через нее и оказался во внутреннем дворе.

Безлюдно.

Колодец в центре, заваленный камнями. Длинное здание справа — похоже, бывшая трапезная. Церковь слева — дверь сорвана, внутри темнота. И тишина. Такая плотная, что в ней тонули даже шаги.

Артур прошел к колодцу, заглянул внутрь. Сухо. Давно сухо.

— Шериф писал про дупло, — сказал он вслух, чтобы слышать хоть какой-то звук. — У миссии. Не в миссии.

Он обошел колодец, оглядывая стены. Дупло. Дерево. Но вокруг ни одного дерева — только камни, пыль и высохшая трава.

— Где тут деревья, мать вашу?

Ответа не было.

Артур прошел к церкви, заглянул внутрь. Темнота пахла плесенью и мышами. В дальнем конце угадывался алтарь — грубый, сбитый из досок, с почерневшим распятием.

Он переступил порог и замер.

На полу, у алтаря, лежал человек.

Артур не сразу понял, что это труп. Слишком естественно тот лежал — на спине, руки вдоль тела, глаза закрыты. Будто уснул.

Только мухи. Много мух. И запах — сладковатый, тяжелый, который Артур знал слишком хорошо.

Он подошел ближе, присел на корточки. Пальцы к шее — пульса нет. Кожа холодная, окоченение сошло. В такую жару это часов двенадцать, не меньше. Ночь. Или раннее утро.

Мужчина. Лет сорока. Одет бедно — пончо, старые штаны, сандалии. Индеец. На груди — рваная рана. Ножом ударили, и умело. В сердце. С первого раза.

— Ты кто? — спросил Артур тихо. — И кто тебя?

Мертвый индеец не ответил.

Артур обшарил карманы — поборов секундную брезгливость. В кармане нашлась медная монетка, горсть сушеных ягод и мятый листок.

Артур развернул листок.

Бумага была дешевая, серая, исписанная теми же каракулями, что и дневник шерифа. Только почерк дрожал, прыгал.

«Приходил за своим. Не нашел. Сказал, вернется. Я все спрятал там, где договаривались. Если меня убьют — ты знаешь где. Не отдавай им.»

Подписи не было.

Артур перечитал три раза. Потом посмотрел на мертвого индейца.

— Ты спрятал, — сказал он. — А они тебя нашли.

Он сунул листок за пазуху, к бумагам шерифа, и вышел из церкви на воздух. В груди стучало. Слишком много совпадений. Шериф пишет про дупло. Индеец пишет про тайник. Оба мертвы.

Что за правду они прятали?

Он обошел миссию по периметру, вглядываясь в стены. Дерева не было. Ни одного дерева. Только камни, пыль и на западной стороне — груда битых ящиков, оставшихся неизвестно от чего.

Артур подошел к ящикам, потыкал ногой. Труха. Мышиные гнезда. Ничего.

Он сел на камень и закрыл глаза. "Дупло. Дерево. Тут нет деревьев". Он обвел взглядом пустой двор. И замер. Взгляд уперся в дверной проем церкви. В темноту. Где стоял крест

Распятие.

На алтаре стоял деревянный крест. Не каменный, а именно деревянный. Старый, темный, в человеческий рост. И у основания, там, где перекладина уходила в пол, темнела щель.

Артур подошел, опустился на колени, запустил пальцы в щель.

Дерево было трухлявым. Пальцы провалились внутрь, нащупали пустоту. Он расширил отверстие, запустил руку по локоть, шаря в темноте.

Пальцы коснулись металла.

Он вытащил.

Это была жестянка из-под чая — старая, помятая, с облупившейся краской. Тяжелая. Артур откинул крышку и замер.

Внутри лежали бумаги. Много бумаг. Свернутые в трубку, перевязанные бечевкой.

И поверх бумаг — золотой самородок. Размером с куриное яйцо. Золото было гладким, будто его долго катала вода — никаких острых углов, только округлые бока

Артур взял его в руку. На вес — грамм триста, не меньше. Целое состояние. За такое убивают.

Он посмотрел на золото, и внутри разрастался холод.

Не потому, что он нашел сокровище. А потому, что понял: это не его. Не Сэма Купера. Это то, за чем пришли убийцы. То, из-за чего погиб индеец. То, что шериф называл «всё».

Он сунул самородок в карман, развязал бечевку, развернул первую бумагу.

Почерк был аккуратным, каллиграфическим — не то что каракули шерифа.

«Дорогой брат, пишу тебе тайно, потому что если узнают — убьют. Мы переправили еще семерых. Все дошли. Маршрут через Сан-Хосе работает, никто не знает. Деньги на подкуп шерифов передай с Хуаном. Он верит в наше дело. Если меня не станет — не ищи. Просто продолжай. Господь видит правду.»

Артур перечитал еще раз. Потом еще.

Маршрут. Переправляли. Семерых.

Он развернул следующую бумагу. Список имен. И рядом — пометки: «прибыли», «переданы дальше», «в безопасности».

Третья бумага была картой. Нарисованной от руки, с пометками на полях. Тропы через горы. Точки с водой. И крестики — места, где можно спрятаться.

Артур сидел на полу заброшенной церкви, держал в руках бумаги и смотрел на мертвого индейца у алтаря.

Шериф Уилер не просто ловил бандитов. Он тайно переправлял беглых рабов на Север.

А Сэм Купер?

Он посмотрел на свои руки. Грязные, в шрамах, с мозолями от револьвера.

За что ты убил его, Сэм? За то, что узнал? За то, что нашел тайник?

Золото в кармане тянуло штаны. Самородок. Плата за свободу. Деньги на подкуп шерифов.

— Господи, — выдохнул Артур. — Во что я влез?

Снаружи послышался стук копыт.

Артур замер. Звук приближался. Не одна лошадь. Не две. Целый отряд.

Он лихорадочно запихал бумаги обратно в жестянку, сунул жестянку за пазуху, вскочил. Выход из церкви был один — через дверь, которая выводила прямо во двор.

Стук копыт стих.

Голоса. Испанская речь. Он не разбирал слов, но тон был знакомый — деловой, злой.

Артур метнулся в угол, за алтарь, прижимаясь к стене. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за милю.

С другими моими произволениями можно ознакомиться на АТ

Глава 1

Сознание вернулось вместе с болью.

Она пришла не как волна — обухом топора по затылку. Артур попытался вдохнуть и захлебнулся. Рот был полон крови. Где-то очень близко, на пределе слышимости, жужжала муха.

«Открытая черепно-мозговая, — подумал с пугающим автоматизмом врача. — Потеря сознания неизвестной продолжительности. Без помощи — отек, летальный...»

Мысль оборвалась, потому что понял: помощи не будет. Где бы ни был, здесь не вызовешь бригаду.

Артур открыл глаза.

Мир качнулся и поплыл — правый глаз видел нормально, левый заплыл так, что вместо картинки было красное марево. Моргнул, пытаясь поймать фокус.

Перед ним лежал человек.

Мертвый. Это читалось сразу — по неестественному излому шеи, по остекленевшим глазам, по тому, как кровь на груди темнела вокруг отверстия.

Звезда на груди.

Шериф.

Взгляд опустился вниз и увидел собственную руку. Она была чужая. Грязная, с обломанными ногтями, с глубоким шрамом через костяшки указательного и среднего. Рука сжимала револьвер. Восьмигранный ствол еще дымился, слабо покачиваясь — оружие тяжелое, металл нагрелся на солнце.

— Твою мать, — сказал Артур вслух.

Голос был сиплым, низким. Чужим.

Машинально потянулся к карману куртки — там, где обычно лежал телефон. Пальцы нащупали грубую кожаную бахрому и пустоту. Дернулся, похлопал себя по груди, по бедрам — знакомый прямоугольник айфона не отзывался нигде.

Телефона не было.

Не было наушников. Не было ключей. Не было карты метро.

В кармане нашлись только спички и мятный леденец в пыльной обертке — такие видел только в музеях.

Артур замер, глядя на леденец. Потом поднял глаза на мертвого шерифа. Потом на револьвер в своей руке.

— Это не сон, — сказал. Голос дрогнул. — Слышишь? Это не сон.

Никто не ответил.

Запах ударил в нос внезапно, будто до этого момента обоняние было отключено шоком. Конский навоз. Пороховая гарь. Кровь — густая, металлическая, теплая. И собственное тело — застарелый пот, немытость, кожаная куртка, пропахшая дымом костров и еще чем-то диким, животным.

Артура вывернуло.

Согнулся, упираясь здоровой рукой в землю, и рвало долго и мучительно, пока в желудке не осталось ничего, кроме желчи.

Когда спазмы прекратились, остался стоять на четвереньках, глядя, как капли слюны падают в горячий песок. Руки дрожали. Все тело дрожало — крупной, противной дрожью, которую сам успокаивал у пациентов сотни раз.

— Так, — выдохнул, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Так. Стоп.

Заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох.

В голове прояснилось ровно настолько, чтобы начать работать.

Труп шерифа. Револьвер в руке. Огнестрельное ранение груди — входное отверстие маленькое, аккуратное, выходного не видно, значит, пуля застряла или вышла под углом. Оружие рядом — старый кольт, модель определит потом, если доживет.

Не успел додумать, потому что из-за поворота дороги показались всадники.

Двое. Увидел их смутно — широкополые шляпы, темные обветренные лица, лошади в мыле. Они увидели его. Увидели труп. Один из них закричал что-то на испанском.

Артур, который последние три года ходил на курсы испанского по вечерам, лелеял мечту съездить в Мексику и понял примерно каждое третье слово. Достаточно, чтобы уловить суть.

«Убил... шериф... сукин сын... Сэм Купер...»

Второй всадник уже выдергивал винтовку из чехла у седла. Артур плавно вскинул револьвер, большим пальцем взвел курок и два раза выстрелил от бедра.

Крикун получил пулю в лоб и упал, откинувшись назад. Второй, пораженный в живот, скрючился и кулем вывалился на землю, дернулся и обмяк.

Выстрелы еще звенели в ушах, а Артур уже смотрел на то, что сделал. Револьвер в руке дрогнул. Сначала мелко, едва заметно. А потом руку затрясло так, что ствол заходил ходуном, выписывая восьмерки.

«Это не я, — подумал Артур. — Это не я, это руки, это чертовы чужие руки...»

Пальцы разжались сами — револьвер глухо стукнулся в песок.

— Я... — голос сорвался в сип. — Я никогда...

Не договорил. Желудок сжался в спазме, и вывернуло желчью прямо под ноги. Рвало сухо, натужно, хотя внутри уже ничего не осталось.

— Что же я натворил, — произнес по-английски. Слова приходили сами, легко — и не заметил, что говорит на этом языке без акцента, будто всю жизнь.

Лошадь, оставшаяся без всадника, жалобно заржала и ломанулась прочь, уводя за собой вторую — ту, что несла на спине скорбный груз.

Тишина рухнула обратно, как бетонная плита.

Постоял еще немного, опираясь на колесо разбитого дилижанса — только сейчас заметил перевернутую карету в двадцати ярдах и еще одно тело под обломками, — потом ноги подкосились, и осел в пыль рядом с револьвером.

Сел и тупо уставился на свои руки. Чужие, сильные, в шрамах и мозолях. Руки человека, который умел убивать.

Сколько просидел так — минуту, пять? — не знал. В себя привела только одна мысль: вода. Во рту пересохло так, что язык прилипал к небу. Если сейчас не найдет воду, подохнет тут вместе со всеми.

Артур заставил себя встать. Ноги слушались плохо, но пересилил дрожь и подошел к тому мексиканцу, что упал первым. Тот лежал на спине, глядя в небо остановившимися глазами.

— Прости, — сказал хрипло. — Я не хотел.

Быстро, стараясь не смотреть в лицо, обшарил карманы убитого. Пальцы нащупали нож в потертых ножнах, горсть патронов, кисет с табаком и — о господи — флягу. Металлическую, тяжелую.

Артур открутил крышку трясущимися руками, принюхался. Вода. Просто вода, чуть теплая, с привкусом кожи, но вода.

Сделал глоток. Потом еще один. Заставил себя оторваться — пить залпом нельзя, вырвет снова.

Сунул флягу за пояс и подошел к дилижансу.

Внутри, среди обломков ящиков и разорванных тюков, валялось всякое барахло — одежда, какие-то бумаги, разбитая посуда. Копнул ногой и наткнулся на мешок. Холщовый, заляпанный чем-то бурым. Развязал.

Внутри лежали кукурузные лепешки — жесткие, как фанера, но на вид съедобные — и кусок вяленого мяса. Темного, жилистого, пахнущего дымом и солью.

Запихнул лепешки и мясо в пустой мешок поменьше, перекинул через плечо. Подобрал револьвер — рука снова дрогнула, когда пальцы сомкнулись на рукояти.

Оставался шериф.

Артур подошел к телу. На миг замер, глядя на остекленевшие глаза. Потом опустился на корточки и, стараясь не касаться лица, быстро обшарил карманы жилета. Пальцы на миг дрогнули, коснувшись еще теплой ткани, но заставил себя работать. Странно привычным жестом, хотя в прежней жизни не имел привычки обшаривать трупы.

В кармане нашелся конверт. Без марки, без адреса. Только имя: Шерифу Джеймсу М. Уилеру, Санта-Роза, Территория Нью-Мексико.

Артур разорвал конверт. Внутри лежал листок, заполненный убористым почерком. Пробежал глазами первые строки.

Записи. Даты. Имена. Какие-то заметки о людях, о делах, о грузах. Рабочий дневник шерифа.

Глаз впился в цифры. 05/17/54. Судя по антуражу, это не будущее. Прошлое. Девятнадцатый век, не иначе. Разбираться буду потом. Артур сунул листок за пазуху — пригодится.

В нагрудном кармане убитого оставалась еще одна бумага. Вытащил ее почти машинально.

Ордер на арест.

Имя: Сэмюэл Купер.

Приметы: шрам на левой руке, татуировка — змея на груди. Особые приметы: отсутствуют.

Артур посмотрел на свою левую руку. Шрам на костяшках — есть, тот самый, который заметил в первую секунду. Потом, помедлив, расстегнул рубашку.

Грудь была испещрена шрамами — старыми, белыми, от ножа или еще чего. А между ключицами, чуть ниже кадыка, синела змея. Свернулась кольцом, разинув пасть. Набита грубо, но узнаваемо.

Артур смотрел на змею, и внутри медленно разрастался холод.

У него не было татуировок. Никогда не было. Боялся игл и вообще не понимал людей, которые добровольно портят себе кожу.

А теперь она была. Вросла в чужую плоть, которая стала его плотью.

Постоял так, с голой грудью посреди пустыни, с ордером в одной руке и чужим дневником в другой, и попытался представить, что будет дальше.

Представить не получилось.

Сунул бумаги за пазуху, туда же, где под змеей бешено колотилось сердце.

Посмотрел на скалы вдалеке. В этой местности вода могла быть только в предгорьях — читал об этом когда-то в статье про выживание. Или в фильме видел. Неважно.

Дорога вела к смерти. Скалы давали шанс.

Шел долго. Сколько — не мог сказать. Солнце стояло высоко и, кажется, не собиралось двигаться. Пот заливал глаза, смешивался с кровью из разбитой головы и щипал так, что хотелось выть.

Артур не выл. Считал шаги.

Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять.

Потом сбивался и начинал заново. Сбиваться было нельзя — если переставал считать, в голову лезло другое. Лицо шерифа с открытыми глазами. Револьвер в руке. Змея на груди, которая там не могла быть, но была.

Двести восемнадцать. Двести девятнадцать.

Ноги заплетались. Тело, в котором заперт, было сильным, но раненым — чувствовал, как кровь пропитывает рубашку на затылке, как пульсирует боль в такт сердцу, как немеют пальцы левой руки. Плохой признак. Возможно, задета шейная артерия, возможно, просто спазм — без аппаратуры не поймешь.

Остановился, прислонился к огромному валуну и закрыл глаза.

«Давление, — подумал автоматически. — Пульс — сто двадцать, не меньше. Дыхание — поверхностное. Кровопотеря — около...»

Открыл глаза и чуть не засмеялся.

Ставил диагноз сам себе. Фельдшер Штерн, пациент — мужик без имени в теле бандита где-то в девятнадцатом веке. История болезни: полный пиздец.

Смех вышел сиплым, каркающим. Уткнулся лицом в сгиб локтя и замер, боясь, что сейчас начнет хохотать и не сможет остановиться.

Не начал.

Вместо этого отлепился от валуна и пошел дальше.

Скалы приближались медленно. Слишком медленно. Казалось, отодвигаются каждый раз, когда делает шаг. Артур уже перестал считать, перестал думать, перестал чувствовать что-то, кроме жажды и тупой боли в затылке.

Споткнулся о камень и упал.

Лежал в пыли, уткнувшись лицом в горячую землю, и думал, что, наверное, так и должно было закончиться. Где-то там, в другой жизни, осталась его квартира на пятом этаже, осталась кошка Соня, которая каждое утро требовала жрать ровно в шесть, остались коллеги, которые звали «док» и вечно подкалывали за любовь к историческим книжкам.

Хотел домой.

Так сильно хотел домой, что на секунду показалось — сейчас откроет глаза и увидит белый потолок реанимационной, и кто-то скажет: «Очухался, Артур, чуть не отъехал».

Артур открыл глаза.

Белый потолок не появился. Над ним нависал красный камень и выцветшее добела небо.

Перевернулся на спину и посмотрел в это небо долго, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Облака были другими. Слишком чистыми. Слишком далекими. Без инверсионных следов самолетов.

Самолетов не было.

Вообще не было.

Артур закрыл глаза и заставил себя встать.

Вода нашлась, когда уже перестал ее искать.

Маленький ручей, почти ручеек, сочился из расщелины в скале и терялся в камнях, не добегая до равнины. Увидел его, когда сползал по осыпи вниз, уже не разбирая дороги.

Упал на колени, зачерпнул воду ладонями, припал.

Холодная. До ломоты в зубах. Пахнет металлом, но какая разница.

Пил жадно, захлебываясь, и только через минуту заставил себя оторваться. Подождал, переводя дыхание, потом напился снова — медленнее, уже контролируя себя.

Пил, пока не почувствовал, что внутри отпускает, потом откинулся на спину.

Желудок свело голодной судорогой. Артур вспомнил про мешок, который забрал из дилижанса. Все еще висел на плече.

Сел, развязал мешок, достал лепешку. Отломил кусок, пожевал, запил водой. Вяленое мясо пришлось грызть долго — жесткое, как подошва, соленое до чертиков. Но это было мясо. Белок. Энергия.

Съел половину лепешки и четверть мяса, остальное убрал. Неизвестно, когда удастся поесть в следующий раз.

Потом, стянул рубашку и начал приводить себя в порядок.

Рана на затылке оказалась не такой страшной, как думал. Кожа рассечена, крови много, но череп, кажется, цел. Шить надо. Иглы и нитки? В жилете шерифа ничего такого нет, в карманах Сэма — только патроны. Шить нечем. Да и без анестезии... Представил, как будет зашивать собственную голову тупой иглой, глядя в ручей, и передернулся.

Пока пусть так. Просто не дать загноиться.

Оторвал подол рубахи, намочил в ручье, кое-как обтер кровь. Потом оторвал еще полосу и примотал к голове, как мог.

Сидел у ручья, переводил дыхание и постепенно начинал соображать.

Так. Жив. В теле какого-то бандита по имени Сэм Купер. Есть спички, патроны, леденец, бумаги мертвого шерифа и немного еды.

И татуировка. Которая снилась в кошмарах — всегда боялся игл, боялся, что под кожу залезут чужим инструментом, будут рисовать, а не сможет убежать.

Теперь она была на нем. Навсегда.

Артур посмотрел на свои руки. Дрожали. Сжал в кулаки — дрожь не прошла.

— Меня зовут Артур Штерн, — сказал тихо. — Я фельдшер. Я умею останавливать кровь, ставить капельницы и не сходить с ума, когда вокруг ад. Я справлюсь.

Повторил это еще раз. И еще. Пока слова не перестали звучать в голове как чужая ложь.

Нужно было решать, что делать дальше.

С другими моими произведениями можете ознакомиться на АТ