Тарологи и экстрасенсы заработали на россиянах 2 трлн 400 млрд рублей за один прошлый год. При этом запрет на их деятельность поддерживают 72% жителей страны, рассказал зампред комитета Госдумы по информационной политике, информационным технологиям и связи, автор законопроекта Андрей Свинцов.

Я уверен, что статистика занижена. Это только те, кто зарегистрированы и платят налоги. Тетка моей бывшей жены промышляет православным целительством. Она построила двухэтажный дом на «пожертвования»... Всё законно, есть ИП, платит налоги...

Почему это законно? Первый и последний раз соглашусь с Милоновым, что этих ведьм нужно запрещать и наказывать.

А что, если бы отчаявшийся человек не отнес деньги гадалке, а потратил бы их на себя???

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Лёха жил в однушке в Бирюлёво. Жрал доширак. По пятницам смотрел «Битву экстрасенсов» — не потому что верил в этот цирк (он вообще почти ничему не верил и этим горился), а потому что телевизор ловил только три канала, и на остальных двух вечно шёл футбол. Бегают себе в трусах, мяч гоняют туда-сюда, публика орёт. Лёха этот вот спорт ненавидел с остервенением.

В ту пятницу экстрасенсов было шестеро. Раньше обычно трое или четверо приходили. Шестеро — это уже как-то многовато, подумал Лёха, разломав брикет лапши прямо над кастрюлей. Потом ведущий объявил «ритуал номер шесть», и в его голосе что-то произошло — треснуло, будто человек буквально за секунду до прямого эфира узнал ч-то такое, которое знать не должен был.

Хмык. Постановка, конечно. Всё здесь — постановка: и слёзы этих так называемых «матерей», и дрожащие руки «ясновидящих», и вот этот театральный надлом в голосе ведущего, который кажется таким реальным, но реален только потому, что его разучили. Лёха был горд своей трезвостью, честно говоря. Не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в гороскопы — ничего такого. Даже в то, что сосед сверху стучит просто так, по делу. Сосед стучал нарочно, это Лёха знал точно.

На экране шестеро человек встали в круг.

Обычно они садились, щупали какие-нибудь фотографии, заламывали глаза — типичный номер. Но тут вот встали. Встали — и камера дёрнулась. Нет, правда дёрнулась, не это самое, не монтаж. Оператор будто шагнул назад, испугавшись. Лёха выпустил тысячи выпусков этого шоу, если считать все годы просмотров, и он различал монтажный переход от живой дрожи пальцев оператора.

Это была именно дрожь.

— Ритуал номер шесть, — повторил ведущий. На этот раз Лёха углядел: руки у него, те что держали карточки, побелели, костяшки пальцев светлели. — Участники должны... — Пауза. Долгая. Секунды три, может быть четыре. На телевидении три секунды молчания — это как вечность, это провал, это за пультом кто-то на последних буквах ругается в гарнитуру. — ...установить контакт.

С кем — не уточнил. Просто так оставил.

Лёха подтянул кастрюлю с лапшой поближе, сел на давно продавленный диван (пружина слева торчала, кусала через ткань, но он уже привык к этой боли), уставился в экран, не отводя взгляда.

Шестеро стояли в кругу. Руки вдоль тела, не сцеплены. Глаза открыты. Здоровенный мужик, лысый, с серьгой, начал шевелить губами. Без звука. Камера наехала — крупный план его лица — и Лёха разобрал: считает. Раз, два, три, четыре...

Телевизор мигнул.

Не выключился. Именно мигнул. Доля секунды — темнота, щелчок, потом картинка. Только свет в студии стал другим. Желтее. Грязнее. Как в подъезде, когда лампочка почти сдохла, светит из последних сил.

Лёха ковырнул вилкой лапшу. Взял в рот. Остыла уже.

— Постановка, — сказал вслух. В пустой квартире это звучало не как мысль, а как факт, как приговор: мужик сказал, значит, оно такое. Постановка.

Но одна из участниц (тётка лет пятидесяти, в цветастом платке, одна из тех, что называют себя потомственными) вдруг упала. Не упала — рухнула. На колени, прямо в пол студии, и микрофон поймал этот звук: гулкий, влажный, от которого у Лёхи стало как-то дурно в животе. Так не падают специально. Так падают, когда ноги перестают слушаться, когда тело просто выключается.

Ведущий не отреагировал.

Вот это было странно. На любом шоу, даже таком дешёвом, если участнику вдруг плохо, всё сразу начинается: люди с везде, камера отъезжает, кто-то суёт нашатырь, врачи появляются. Но ведущий просто стоял и смотрел. Остальные пятеро стояли. А тётка на коленях подняла лицо — на нём не было ничего. Совсем ничего. Как выключенный экран, как отключённый телефон.

Лёха поставил кастрюлю на пол рядом с собой.

Считающий мужик с серьгой дошёл до какого-то числа, замолчал. Потом открыл рот пошире — и из него пошла кровь. Не потекла, не хлынула с фонтаном. Пошла — как вода из крана, когда открываешь на четверть оборота. Тёмная, ровная струйка по подбородку, на рубашку, на пол студии.

Постановка, подумал Лёха. Капсулы с краской, всё известное дело. Он видел на ютубе видосы — берут, прикусывают, краска капает, готово. Не кровь, а краска, обычная.

Но камера не отъезжала. Наоборот — наезжала, крупный план, и Лёха узрел: кровь (краска? всё равно) шла не изо рта. Из глаз. Сочилась из уголков глаз, по скулам текла, с мочки уха капала — того самого уха с серьгой.

Телевизор мигнул снова.

Когда картинка вернулась, в студии была тишина. Абсолютная, полная. Лёха даже дыхания не слышал — ни своего, ни шести человек на экране. Потом сообразил: звук пропал. Телек работает, изображение идёт, но звука нет. Полной тишины.

Он взял пульт. Прибавил громкость. Полоска на экране поползла вправо: 15, 20, 30, 45, максимум — ничего не изменилось. Тишина. Как если б кто-то по ту сторону экрана нажал mute и потом кнопку сломал, чтоб не отжиналась.

А потом — вот в этом месте Лёхина трезвость ума, та самая, в которой он так гордился, дала первую трещину (маленькую, как царапина на стекле, но трещину) — ведущий повернулся к камере. Не к зрительному залу, не к участникам. К камере. К Лёхе. И шепнул. Звук вернулся только на эту одну секунду, хриплый, как из-под воды, как из-под земли:

— Не переключай.

Лёха переключил.

Футбол. Бегают. Мяч. Трибуны орут. Нормальный мир, понятный, в котором всё правила следует.

Он просидел на футбольном канале минут семь. Может, двенадцать. Дольше, чем хотел. Руки подрагивали, но это ерунда — натрий в дошираке, давление, нервишки. Потом переключил назад.

Студия была пуста.

То есть не пуста. Студия была — но людей там не было. Шесть стульев в кругу (когда они, интересно, стулья поставили, когда встали же раньше?). На полу пятна. Камера стояла криво, будто её толкнули и она намертво замерла на штативе под какой-то дурацкий углом. В углу экрана край чего-то красного. Ткани? Нет. Лёха смотрел, смотрел — это был платок. Цветастый. Тёткин платок.

Он лежал на полу, и конец его был мокрый.

Телевизор мигнул в третий раз. На этот раз экран не вернулся — завис на помехах. Белый шум, серая рябь, то самое шипение, которое в детстве означало конец эфира, спать пора, уже ночь.

Лёха выключил. Встал. Прошёл на кухню, вылил остатки лапши в раковину, помыл кастрюлю — руки не дрожали, всё нормально. Постановка. Рейтинги падают, придумали жестяков, капсулы с краской, фокусы для дураков. «Не переключай» — дешёвый трюк, видел он таких сто.

Вернулся.

Телевизор работал.

Он его выключил. Точно выключил — нажал, экран потух, услышал щелчок, всё. Но телевизор работал.

На экране была не студия.

На экране была комната. Его комната. Снятая откуда-то сверху, из того угла потолка, где трещина — та, что Лёха заклеивал обоями, но обои отошли. Он видел свой диван, свою кастрюлю на полу, видел свои тапки. Балконную дверь, засохшую герань на подоконнике.

Видел себя — стоящего перед этим самым телевизором.

Вид со спины. Затылок, линялая футболка, трусы в клетку. Испугаться не успел толком — мозг ещё бежал по привычной тропе: постановка, розыгрыш, скрытая камера, идиотское шоу. Но тропа обрывалась потому что в углу экрана, в том самом углу потолка с трещиной, что-то двигалось.

Маленькое. Тёмное. Как паук, только не паук. Пауки не улыбаются.

Лёха поднял голову. Посмотрел на потолок.

Трещина в углу была шире, чем он помнил. Обои вокруг неё потемнели. И из неё — он увидел краем глаза, боковым зрением, тем что движенье ловит лучше, чем прямой взгляд, — из трещины смотрели.

Он не закричал. Просто сел на пол. Ноги перестали работать — как у той тётки в студии.

Телевизор зашипел белым шумом.

Потом голос — не ведущего, другой, странный, как если б шесть человек говорили хором, но чуть вразнобой, не в такт — произнёс:

— Ритуал завершён. Контакт установлен.

Экран погас. Насовсем. Лёха сидел на полу в темноте и слушал, как в трещине на потолке что-то дышит. Медленно. Ровно. Терпеливо. Так дышат те, кто никуда не спешит, кто может ждать.

Он вспомнил: балкон на первом этаже, окно не заклеено, можно встать прямо сейчас, в трусах, в тапках, без паспорта и документов, на улицу, где светят фонари, где ларёк, где Зина торгует сушками до двух ночи.

Но не встал.

Потому что дышало не только сверху. Отовсюду: из-за обоев, из-под дивана, из кастрюли в раковине. Квартира дышала.

И откуда-то — из телевизора? из стен? из собственной башки? — тихо-тихо считали.

Раз.

Два.

Три.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/ritual-nomer-shest