Proigrivatel

Я тогда первый класс закончил, и мы гуляли с другом в соседнем дворе. Двор этот мне и сейчас не нравится, а тогда выглядел совсем по-сиротски. С трёх сторон его сжимали побитые пятиэтажки. Из развлечений — песочница без песка и высокий забор детского сада, через который любопытно заглядывать и выдумывать, чем там занимается мелкота. Тем утром мама дала денег на карамельные часы, и мы с другом спорили, растают ли они, если носить их достаточно долго на запястье. Вскоре глазуревые цифры запачкались пылью, но часы всё ещё выглядели сладко.

Днём двор молчал. В нём, шаркая, существовала неустроенная старуха. Я боялся старуху будто наугад. Еле переставляющая ноги и не смотрящая прямо, она пугала своей беспомощностью. Пугали её сползшие на глаза жёлтые веки, её халат цвета половой тряпки. Она казалась заразной. Будто если подойдёт, то пропитаешься её поминочным запахом так сильно, что ни одна мочалка не вымоет.

И она подошла. А я перестал дышать.

Заговорит, напрягая изжеванный рот, и плюнет в тебя. Тогда капельки слюны запекутся на коже, разрастутся бесформенными светло-коричневыми пятнами, какие покрывают руки самой старухи. Мама увидит эти пятна и заплачет.

И она заговорила. А я немного попятился.

— Помогите, — сказала.

Мы с другом переглянулись.

Просто. Жалкая. Старуха.

Черная дыра вместо рта, потому что старая. Запах сгнившей лаванды, потому что больная. Просит, потому что беспомощная.

— Домой не пускают, — сказала. — Отведите меня домой.

Беспомощным надо помогать, если можешь. Это знали мы с другом. Это знала старуха. Она обернулась к дыре подъезда:

— Там.

Друг придержал меня за локоть. Глаза у него были просящие.

— Не пойдём, — шепнул. — Не надо.

Меня обдало стыдом перед старухой. Вдруг она услышала это «не пойдем»? Разве можно не пойти? Щеки загорелись. Я посмотрел на друга. Трус! А я не трус. И пойду. Потому что надо помочь.

Старуха уже шаркала к подъезду, и я шагнул следом.

Друг сделал три несмелых муравьиных движения и замер.

— Не надо! — почти крикнул.

Я не обернулся. Друг остался за спиной. У него была крутая джинсовая кепка, дома ждала приставка. У меня перед глазами были старушечьи ноги с синими венами, такими же как у моей бабушки, только страшнее.

Я шагнул в подъезд. И замер. Подъезд был обычным, но мне показалось, что стены чуть-чуть шевелятся, будто дышат. Пришлось проморгаться, чтобы стены перестали дрожать. А ещё пропала старуха. В пустую стену упирались пустые ступеньки.

— Пошли, — позвал друг с улицы. — Уходим!

Он пританцовывал перед подъездом, не решаясь шагнуть внутрь.

— Идём, — появился голос старухи где-то наверху.

Я обернулся. Никого.

— Идём же! — с улицы.

Друг попятился.

Я зажмурился, чтоб не выбирать, чтоб всё само решилось. В темноте было неуютно, и мне пришлось открыть глаза. Старуха стояла на следующей лесенке, припав к голым перилам. Кожа складками отекала по её лицу.

Я сделал шаг назад. Старуха смотрела на меня из-под век, и я не смог шагнуть второй раз.

Друг, раскрыв рот, будто собирается сказать что-то важное и срочное, так же внезапно закрыл его и рванул с места. Как в замедленной я видел: слетает кепка, падает в дворовую пыль, но он бежит, не замечая и не оборачиваясь, а потом в просвете между домами исчезает узкая спина.

Я хотел крикнуть, остановить его, но горло сжало от злости. Он ведь бросил меня и старуху совсем одних без помощи.

Старуха охнула. По ней будто пробежала рябь. Пятнистые руки впились в перила, чтобы удержаться.

— Надо выше, — сказала, заваливаясь. — Сильно выше.

Я прыгнул, подставляя под заваливающуюся старуху ладошки, и в этот момент понял: сейчас будет касание. Я не успел ничего сделать: ни одернуть руки, ни зажмуриться. Её локоть ткнулся мне в ладонь. Кожа была липкая, как болезнь.

Нитка на карамельных часах лопнула, конфетные бусины разбежались по ступеням. Старуха повисла на мне, и я невольно сжал её локоть крепче. Ладошки закололо и я догадался: это пятна со старухи переползают на меня.

На секунду мир исчез. Потом выплыл старушечьим лицом.

— Идём, — сказала.

Мы пошли, а я украдкой рассматривал ладони в тех местах, где их коснулся липкий старухин локоть. Пятен не появилось. За спиной светлел выход из подъезда. Он казался крохотным, как экран телевизора.

Подъезд вонял прокисшим, а от старухи пахло лавандой всё сильнее, будто она улилась духами, чтобы спрятать за ними что-то. Запах был настолько густым, что я боялся дышать ртом, чтобы не нахлебаться. Старуха рваными толчками плыла по ступенькам вверх. Я придерживал её и никак не мог подстроиться под шаг. Сухое тело то давило так, что я боялся оступиться и покатиться вниз, то делалось совсем невесомым, и тогда мне казалось, что уже я упускаю её, что вот-вот она сама покатится, переламывая хрупкие кости, и рассыплется по ступенькам, как мусор из ведра.

Через пару этажей я догадался, что можно не держать старуху под локоть, если она стала лёгкой, и попытался разжать пальцы, но они не послушались.

Мимо тянулись одинаковые стены с почтовыми ящиками. Из одного выглядывала голова куклы в черных точках от затушенных об неё окурков. На каждом этаже от площадки влево и вправо уползали коридоры, из которых обрывками доносилась жизнь. Откуда-то пахло то ли рыбой, то ли жареной картошкой. После третьего или четвертого послышалось:

— Да ну дверь-то закрой!

— Да закрыла я уже!

— А чего тогда так дует?

Хлопнула дверь, зачастили шаги. Совсем рядом были люди. Я хотел крикнуть: «Помогите!» Но старуха дернула меня за руку.

— Идём выше, — сказала.

Где-то за стеной смеялась женщина. Громко и звонко, но всё равно не так, как смеется мама.

Мы поднялись еще на два этажа. Смех стих, осталось только дыхание. Тяжелое — старухи, еле слышное — моё. И ещё будто чьё-то. Я оглянулся. Никого. Старуха обидно дёрнула меня за руку.

— Идём, — сказала. — Надо выше.

Мы прошли еще пролет. Чтобы не пугаться, я считал ступеньки. На каждом пролете их было по десять, но на очередном вдруг стало одиннадцать. А на следующем опять десять, и я бросил считать. А потом догадался, что и этажей слишком много, что в пятиэтажке не может быть столько этажей, они должны были закончиться уже давно.

Захотелось остановиться, но внезапно для себя я понял, что теперь старуха держит меня, а не я её. И она не остановится. И мы шли всё выше и выше сквозь повторяющиеся этажи с одинаковыми царапинами на зеленовато-больного цвета стенах. Снова попалась кукольная голова, выглядывающая из почтового ящика. Окурочных точек на ней стало больше.

Ноги болели от усталости, и я не верил, что мы когда-нибудь остановимся. Захотелось плакать и домой. Я начал обещать самому себе: если выберусь, то всегда-всегда буду убираться в комнате и слушаться маму с первого раза. Хотя бы остановимся. Пожалуйста, хотя бы остановимся.

И мы остановились. Старуха выпустила мою руку. По спине забегали мурашки, горло пережало, виски сдавило. Что теперь?

Лестница продолжала карабкаться наверх. Здесь из потолка, как последний зуб, торчала одинокая лампочка. Свет жёлтой кляксой ложился на заляпанный кафель, но его не хватало на весь этаж, и в уголках оставались лужицы темноты. Я и сам сделался жёлтым, как старухины веки. Особенно пожелтели руки. Они вообще казались чужими: её руками. В голове мелькнуло желание сбежать, сильное, как голод или боль в опухших ногах. Пусть даже придётся оторвать эти ставшие чужими руки, лишь бы убежать, лишь бы вернуться. Я посмотрел вниз. Перила и ступеньки уходили гораздо дальше, чем мы прошли. Я заглядывал туда, надеясь, что за мной вернулся друг. Тут же пришёл страх. Что, если подъезд теперь не впустит его или не выпустит меня? Что, если он прямо сейчас бежит по этажам, но тех становится больше и даже побеги мы навстречу друг другу, никогда не встретимся, потому что этажей всегда будет больше?

Будто подтверждая мои мысли, внизу прокатилась тень, скрипнула перила.

Я отпрянул. Это был не друг. Точно не он. И не тень. Кто-то шёл за мной. Или ждал, когда спущусь.

И в этот момент старуха качнулась. Совсем чуть-чуть. Я машинально схватил её крепче, чтобы не упала. А когда понял, что сделал, было поздно. Я снова держал её. Теперь, казалось, навсегда. И её пятна, ещё не успевшие по какому-то недоразумению переползти на меня, уже примеряются. Теперь им нет смысла притворяться.

Старуха распрямилась, сама вдернула свою руку из моей и юркнула в коридор. Тень внизу урчала, и я поспешил за старухой. Теперь она шла гораздо быстрее, ускоряясь от двери к двери, из-за которых слышалась чужая жизнь: звуки телевизора, клочки разговоров, звон посуды. А старуха всё прибавляла и прибавляла шаг, я почти бежал за ней.

Проскакивая мимо очередной двери, она бормотала:

— Эта? Не эта! Эта? Не эта!

Не эта!

Не эта!

Не эта!

Эта!

Дверь.

Обычная дверь. И напротив обычная. Мы промчались мимо трёх миллиардов таких же.

Старуха обернулась, и я впервые увидел её глаза. Они были ясными, как оставшееся на улице небо, голубыми, как джинсовая кепка.

— Кто там? — спросила. — Посмотри.

На облезлом дерматине торчал глазок. Свет за ним мигнул. Как посмотреть, если находишься по эту сторону, я не знал, но на секунду представилось, что встаю на цыпочки, тянусь к глазку, припадаю к нему и прилипаю навсегда. Тогда я точно не выберусь отсюда.

Старуха забарабанила в дверь, но дерматин глушил грохот.

— Пустите нас домой! — крикнула.

«Нас» мячиком заскакало по коридору и вернулось к моим ногам.

Дверь открылась.

Сначала я увидел ничего. Потом ничего стало плотнее и превратилось в силуэт.

— Ну, — сказал, чавкая. — Чего надо?

Голос у него был тихий и безразличный. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я наконец рассмотрел его. Он был большой. Огромный. Настолько, что дверной проём оказался ему мал. Просто здоровенный мужик в синих, провисших на коленях трико, с волосатым животом. В щетине прятались сизые пятна, какие бывают после водки. От него пахло «астрой», перегаром и ещё чем-то домашним. Кажется, щами. Такой же мужик жил и в моём доме. И в доме друга. Иногда даже папа становился таким мужиком.

Увидев эту привычность, старуха обмякла. Веки снова сползли на глаза, взгляд потух, руки сослепу зашарили по дверному косяку.

— Мы домой хотим, — попросила. — Пусти нас домой. На улице холодно, а я босая. Внучок все ноги вымочил.

Я посмотрел на старухины ноги, на свои. Она была в тапках, мои были сухими. И почему внучок?

Мужик, не слушая старуху, разглядывал меня и медленно моргал.

— Ты чей? — спросил.

Голос тихий, почти ласковый.

Старуха тянула его за руку, тыкала пальцем в мою сторону, блажила про холод и босые ноги. Он не реагировал. Смотрел только на меня, будто её не существовало.

— Я… я пошёл, — сказал я. — Меня мама ждёт.

Мужик переступил с ноги на ногу. В проёме за его спиной я увидел кухню. Стол, клеёнка в цветочек, тарелка с недоеденным супом. На полу, у порога, стояли тапки. Рядом с ними — топор. Обычный колун для мяса с тёмным пятном на лезвии.

Я смотрел на топор и не мог отвести взгляд. Мужик проследил за моим взглядом.

— Это для мяса, — улыбнулся. — Курицу рубить. Любишь курицу?

Старуха всхлипнула и сползла по косяку на корточки. Сидела у его ног, обхватив колени, и раскачивалась.

— Холодно, — бормотала. — Холодно, холодно…

Но ведь на улице лето, подумал я.

Мужик шагнул вперёд. Теперь он стоял почти вплотную ко мне. От него пахло чем-то горячим и липким. Я не понял чем, но внутри всё сжалось.

— Заходи, — сказал. — Раз пришёл. Чай попьем. А я пока баб Валю отведу домой.

Он улыбнулся. Коротко, одними губами. Потом поднял старуху, развернул и легонько толкнул в спину.

— Баб Валь, — сказал. — Ты этаж перепутала опять. Тебе выше. На следующий.

Старуха медленно поплыла по коридору. Она забыла обо мне, но всё ещё пересказывала кому-то, кого видит только она сама:

— Домой не пускают. А внучок ноги вымочил. Пустите домой.

Я смотрел ей в спину и вдруг понял: она просто больная, спятившая старуха.

Страшная, потому что брошенная. Странная, потому что больная. Здесь, потому что перепутала. И вовсе не заразная: пятна так и не переползли на меня. И коридор не такой длинный, чтобы в нём уместилось три миллиарда дверей. Обычный коридор обычной пятиэтажки. Как в моём доме. Как в доме друга. Как во всех пятиэтажных домах. Да и подъезда, наверное…

На лицо легла тень. Это мужик навис надо мной. Я попятился.

Он шагнул за мной. Спокойно, будто знал, что я никуда не денусь.

— Пойдём, — сказал. — Заходи в квартиру. Скорее.

И тогда я побежал. Я пролетел мимо старухи, выскочил на лестничную клетку и, перескакивая через несколько ступенек за раз, помчался вниз. Ступеньки ударяли в пятки, боль током прошивала до головы, но я бежал. Этаж. Ещё этаж. На очередном пролёте курил какой-то дед, глядя через грязное окно на улицу. Пробегая, я задел его, отчего дед разразился трёхэтажным матом. Настоящим, человеческим и беззлобным.

Ещё этаж. Под подошвами что-то тонко хрустнуло, и я успел было испугаться, что допрыгался по ступенькам, позвоночник сломался, а я пока не чувствую, но вот-вот свалюсь и тогда мужик с топором нагонит меня, схватит за волосы и отволочет в своё логово. Хруст повторился. Ещё раз.

Я посмотрел под ноги и обрадовался: это были конфеты от карамельных часов. Я сам их рассыпал здесь. Значит, выход есть и он совсем рядом.

Проскочил ещё один пролёт и будто врезался. Перед глазами светлел выход. Теперь он казался большим. Гораздо больше, чем вся эта пятиэтажка. Я сделал ещё рывок и оказался на свободе.

Сердце подскакивало до самого горла, пот заливал глаза. Я отбежал от подъезда и зачем-то уставился в чёрный провал входа. Кажется, никто не спешил за мной оттуда. Я попятился спиной. Что-то прыгнуло под ноги, и я больно грохнулся на лопатки, ободрал локоть. Снова успел испугаться, что мужик каким-то образом успел обмануть, что он сзади, что повалил меня и уже заносит топор над головой…

Но это была кепка. Джинсовая кепка, голубая, хоть и запачкавшаяся в пыли.

Я взял кепку и снова побежал. А через несколько бесконечных минут был дома.

Мама рассматривала меня сердитыми глазами.

— Свинёныш, — сказала. — Ты где уже успел так вымазаться? Иди в ванну. Вещи я сейчас застираю.

— И кепку, — попросил я.

— И кепку тоже! Конечно! — разозлилась мама. — Вчера только купила, а ты уже загадил!

Я замер. Кому купила? Как вчера?

— Мам, — сказал я и осёкся, потому что хотел объяснить, что это не моя кепка, что она друга. А потом понял, что не помню, как зовут друга. И какого цвета у него волосы. И как ни силился вспомнить, перед глазами выплывало пятно вместо лица. А вместо общих приключений — бесконечные лестницы страшного подъезда.

Я подошёл к маме и как есть, грязный и с разбитым локтем, с чужой-своей кепкой в руке обнял её. Уткнулся в халат. По щекам побежали горячие слёзы.

Мама погладила меня по голове. От неё сильно пахло лавандой и чем-то ещё. Чем-то… прокисшим?

Они считают, я глуп. Даже те, кто спят на гнилой соломе и лишь по праздникам едят вдосталь, думают, что умнее меня. Им нравится смотреть на мое тело и лицо. Я — как кривое зеркало, отражающее их собственные увечья, душевные или плотские.

Мой король знает это. Он бросает меня, как кость, оголтелой песьей своре на каждый праздник. Я — король карнавала, повелитель шутов, владыка убогих и калечных. Глядя на меня, люди смеются, а когда смеются — забывают о том, что вши в их волосах жрут и жиреют, их дети дохнут от голода, сестры продают себя в грязных портах, а братья гниют в безымянных могилах вдоль полей сражений.

Под толстым слоем белил и киновари можно спрятать не только язвы, но и трупные пятна. Оттого в нашем городе, пропитанном гнилью, покрытом коростой грязи, так часты народные гуляния — яркие, разнузданные и шумные.

Я живу лучше других, всех тех, кто считает себя умнее. Я родился также в нищете и клоаке, но теперь у меня есть белые простыни, мешок, туго набитый золотыми монетами, своя комната и даже личный слуга, помогающий мне одеться. Если бы я был глупцом, разве смог бы так долго продержаться во дворце, пережить пяток советников и сонм фаворитов и все это время оставаться главным придворным шутом? И не мои увечья тому причина. И посмешнее уродов за неправильные слова вешали на площадях и топили в сточных канавах. Только хитрость и острый ум — главные приспешники моего благоденствия.

Я ненавижу всех — и тех, кто пялится снизу, и тех, кто с хихиканьем швыряет мне объедки со стола. Но жизнь моя была сносной, даже приятной, пока не подросли дети короля. Его прекрасная золотоволосая дочь и ее брат-близнец.

Как же она хороша, такая юная и тонкая… Молоко и мёд, лазурь и анемоны просочились в мои сны, но не наполнили их свежестью, а лишь пропитали душной похотливой тяжестью. Всё, чего я хотел — коснуться шёлка ее платья, прижаться к сливочно-белой коже, увидеть нежность, а не омерзение в глазах. Но принцесса боялась меня, а принц, так похожий на неё лицом, увидел однажды, как я на нее пялился. Он подкараулил меня вместе с друзьями и долго бил, плевал мне в лицо и говорил, что вздернет на городской площади, как только станет королём. С тех пор я каждую ночь представлял не только трепетное тело принцессы, но и то, как перерезаю принцу горло. И я не знаю, что принесло бы мне большее наслаждение — обладание или месть.

И однажды я пошёл к Ягди. Все в нашем городе знают старуху Ягди. У нее жёлтые крысиные зубы и скрюченные пальцы. К ней ходят за жизнью и за смертью. Микстуры и яды, наговоры и древнее чёрное колдовство — ей ведомо всё.

– Ягди, дай мне такую мазь, после которой моя кожа разгладится. Научи, какую припарку из трав прикладывать к горбу, чтобы спина распрямилась.

Ягди смеялась, и ее брыли дрожали студенистыми мешками.

– Глупый, безумный Ашка. Нет в природе лекарства, способного сделать тебя красивым. Даже если все черти разом плюнут в котёл, а потом я десять ночей подряд буду помешивать их слюну и кипятить ее на драконьем пламени, все одно не получится такого зелья.

Я знал, что Ягди откажет мне, но я умён и хитёр. Не с пустыми руками пришел к старухе.

– Видишь, Ягди, этот мешок. В нем не золото и не драгоценные камни. Сунь туда свой длинный нос, понюхай, что в нем. Никто не знает, что дочь твоя нынче жена королевского ловчего. И даже муж ее не знает, что его тёща — черная ведьма. Ты любишь свою дочь, Ягди? А внука своего, что родился этой весной? Чуешь запах его пеленки из моего мешка? Сейчас пелёнка, а не поможешь мне — принесу голову. Благочестив и суеверен твой зять, и коли шепнет ему кто, отчего по шесть пальцев на руках у сына, какая грязная проклятая кровь течёт в нём, так и поднимет он младенца на вилы, а уродливую толстуху-жену псам охотничьим вместо ужина скормит.

Почернела старуха, смеяться перестала. Выщерилась на меня по-звериному злобно.

– А ты смельчак, коли решил угрожать мне. Я ведь с дьяволом на ты. Попрошу его, и не будет больше уродец Ашка по земле ходить, а в аду будет на сковороде жариться.

– Может, и так, но навредить я тебе успею. Мой слуга знает, что делать, если я внезапно умру.

– Постой! – Она цепко ухватила меня за локоть – Зачем становиться тебе красавцем, если в уродстве твоя сила. Женщина какая приглянулась? Так есть снадобье у меня. Подольешь красотке, и не заметит она ни горба, ни бугров на коже.

Я покачал головой. Никогда не подпустят меня к сосуду, из которого пьет принцесса. Да и возжелай она вдруг меня, враз окажусь на виселице.

– Другое предложи, старуха. Мало мне приворотного зелья. Слишком дёшево за жизни дочери и внука.

Ягди зашипела, закрутилась на месте. Намотав на кулак клок грязных волос, принялась грызть их. Глаза в разные стороны разбежались: один в потолок уставился, а другой в угол за моей спиной. Жутко это было, но ещё жутче стало, когда замерла она и улыбнулась, а с нижней губы слюна закапала. Глаза так вместе и не собрались, и непонятно было, на меня она смотрит или в глубины самой себя.

– Что ж, и другое есть. Дорого стоить будет. Мешок золота отдашь мне. Красивым не станешь, великим сможешь быть. Знаю я один обряд древний, помогу тебе провести его. Одолеешь своего двойника и сможешь ходить сквозь зеркала, а того, кто приходит через зеркала, невозможно ни ослушаться, ни уничтожить. Захочешь — в спальню к принцессе придёшь, а она поутру не вспомнит, кто целовал ее. Захочешь — к самому королю, и то, что ты подскажешь ему, он запомнит накрепко и будет следовать только твоим советам.

– В особую ночь, когда будет черно, и даже луна мертва будет, сквозь особое зеркало, над которым мы проведем нужные ритуалы, ты вытянешь двойника в наш мир. Один не сможешь, так как равны вы по силе, но я помогу. И если наступит он в красную глину, замешанную на крови, сам обратится в глиняного голема и каждое зеркало дверью для тебя станет. Подходит?

Три луны минуло с того дня. На первую луну я собирал живое. Кровохлебку и эдельвейс, горицвет и тсугу. Моя комната пропахла горными травами, а каждую ночь во сне я овладевал принцессой на цветущем лугу. И молочно-белое сминалось, я прорастал сквозь него багрово-бурым.

На вторую луну с помощью Ягди я нашёл нужное зеркало, купцы из-за моря продали мне его за горсть золотых – породистый жеребец или двадцать дойных коров стоили меньше. Трое слуг с трудом внесли его и до времени затянули черным бархатом. Я же собирал мёртвое. Серую глину с кладбища в медных тазах, пепел, оставшийся после сожжения волос мертвых старух. Я толок кости младенцев, смешивал порошок с кобальтом и оливковым маслом и под руководством Ягди рисовал получившейся краской письмена на стенах и полу. Сны мои пропахли сырой землёй и вьюном, обвивавшим надгробия. В них я сквозь зеркало приходил к юному принцу, пальцы мои становились острыми крюками, я загонял их ему в глазницы и стягивал кожу. Он не мог проснуться, и колдовская дрёма его становилась смертью.

На третью луну я должен был делать живое мертвым. Сначала птицы, два ворона и черный петух. Я вливал их кровь в глину, и она становилась мягкой и красной. Потом беременная бездомная псица и козел с белой шерстью и красными глазами. Последней жертвой должен был стать ребенок.

Я отверг предложенных Ягди. Недавно во дворце появилась новая любимица — девочка-карлица. Она нравилась всем: крохотная живая куколка. Сам король, умиляясь, брал ее на колени, а юная принцесса не отпускала от себя. Только я видел хитрый блеск в глазах карлицы, чувствовал в ее ворковании холодный расчет и черный яд. Это было так знакомо мне и так похоже на меня самого. И все же она была ещё слишком наивна, и я без труда смог заманить ее в свои покои обещанием подарить диадему с изумрудами. Слишком жадный ребенок. Во мне не было ни капли жалости, когда я окрасил глину и ее кровью тоже. Старая Ягди цокала языком, придерживая кудрявую головку, пока я перерезал карлице шею. И я не мог понять, одобрение или осуждение сквозило в прищуре белесых глаз ведьмы.

Мой король был мной недоволен. Мои шутки и ужимки становились все более натужными и плоскими. Я слишком уставал от ночных подготовок к ритуалу и часто совершал ошибки. Я чувствовал: время мое на исходе и очень скоро меня заменит более юный и хитрый уродец.

На третью луну я видел во снах короля. Я приходил к нему через зеркало и все ночи нашёптывал чёрное — про всех, кто вызывал у меня ненависть. И тянулись марионеточные нити от хозяина к слуге. И я правил, хоть и оставался в тени.

Ночь плотная и густая. Огни свечей царапают стены оранжевыми когтями. Тот самый миг близится. Медная ванна наполнена глиной, смердящей тухлой кровью. Я скидываю черный бархат с зеркала и вглядываюсь в отражение. За моим левым плечом старуха Ягди скалится мерзко и злорадно. Мы равно уродливы. В Зазеркалье кажется, что ее голова вырастает прямо из моего горба.

– Что же ты медлишь, Ашка? Протяни руку и вытащи его сюда. Заточи двойника в глине, расчисти себе путь сквозь зеркала…

Ее шепот, душный и липкий, опутывает мой разум. Подчиняясь, касаюсь стекла, и Он касается его с другой стороны. Нет преграды, и теплая плоть встречается с ледяными пальцами, кисть обхватывает кисть. Между нами натягивается канат, свитый из напряжения и воли. Его (мое) уродливое лицо меняется: в мучительную гримасу сжимаются губы, рельефными червями взбухают вены на лбу. Где же обещанная помощь Ягди? Мне не хватает сил, чтобы справиться одному. Мы слишком одинаковы.

Я чувствую движение за спиной, но не вижу его в отражении. Ягди, стоящая по ту сторону зеркала, неподвижна. Но она стала какой-то иной. Мне трудно уловить, в чем именно — едкий пот заливает глаза. Кажется, она чернеет, сочится смолой, и вместе с ней проваливается в глухой мрак тот угол в котором она стоит. И что-то ещё изменилось. Мой двойник... улыбается, но ведь мой рот по-прежнему крепко сжат. Я чувствую толчок в спину и лечу вперёд, в ледяную бездну.

Я стою в комнате, только окна не слева, а справа. Мое тело неподвластно мне более. Я ощущаю, как оно каменеет, как красная глина, живая и алчущая, поднимается вверх по моим икрам и бёдрам. Я вижу, как улыбаются с той, другой стороны они — мой двойник и старуха Ягди. Я не слышу, что они говорят, но по движению губ разбираю:

– Глупый, наивный уродец Ашка!

Ника Созонова

Юля на первом же рейсе поняла, что не сможет долго продержаться на новой работе.

Проблемы расползались подобно трещинам в несущей стене. И первая, как ни странно – отсутствие равновесия: каждый шажок по салону, словно по канату в сотне метров над землей, неизбежно бросал в дрожь. Автобус то резко тормозил, то гнал как ненормальный, и привыкнуть было почти невозможно.

Однажды на повороте ноги подкосились, и Юля чуть не упала в компанию студенток, чьи лица расплылись в неловких улыбках. Они узнали ее и снисходительно спросили как дела.

— Да вот, — Юля попыталась спрятаться за маской легкомыслия, — работу работаю.

Одногруппницы перестали улыбаться. Может, устали изображать дружелюбие, а может, осознали как выглядит нищета в их возрасте. И это было второй, самой унизительной проблемой.

Юля встречала в автобусе своих знакомых, брала деньги за билет и не могла отвлечься от мысли, что все они смотрят на нее свысока. На нее – худую сутулую девочку с тонкими запястьями, укрытыми черными рукавами заношенной толстовки, и тощими ногами, на которых любые мало-мальски зауженные джинсы выглядели как обертки для зубочисток.

Но, как ни крути, зарабатывать было нужно, а размениваться на жалобы не хватало времени. Мама недавно потеряла работу и перестала присылать деньги, поэтому доучиваться приходилось за свой счет.

— Да нормально все, мам, — всхлипывала Юля, общаясь по телефону. — Ты не переживай, главное.

— Юль, я денег займу у кого-нибудь, переведу тебе, — мамин голос удушал едким волнением. — Ты только скажи.

Костлявые плечи навострились. Юля часто поднимала их просто по привычке, даже когда не было холодно.

— Да ничего мне не нужно, ма! — она едва не топнула ногой, как маленький ребенок. — Говорю же, работу нашла!

— Да какая там работа! У тебя же диплом скоро!

— В следующем году.

— А это разве не скоро? Ты про учебу там не забывай, слышишь?

— Не забуду, ма. Ты не переживай так. У тебя же сердце слабое.

— Да чего уж мое сердце, Юль. Ты мне… — в трубке послышалось слабое шипение. — Ты мне звони только.

По щекам текли слезы. Юля закивала, а вслух ответила лишь преступно-тихое:

— Ладно.

Высохли слезы на щеках.

Наступили серые дни.

Рабочие часы тянулись медленнее улитки, а автобус гнал в привычно-бешеном темпе. Говорят, время идет быстрее, если оно закручивается в спираль, а для этого надо привыкнуть делать одно и то же.

Но все оказалось неправдой: машинальные действия по сбору мелочи ничего не ускоряли, только втаптывали Юлю все глубже в грязь повседневности.

На пригородном маршруте у нее закружилась голова, и одна пассажирка – немолодая женщина с пепельными волосами – предложила ей остановить автобус, чтобы Юля могла выйти подышать.

— Ничего страшного, — отмахнулась Юля, — я почти привыкла.

За окном чередовались облетевшие голые деревья. Небо покрылось темными тучами, а лужи – бледным инеем.

Обветренные губы незнакомки были ярко накрашены. Юля никогда раньше не видела, чтобы кто-то красил губы в болезненно-белый, словно собираясь изобразить в театре грустного Пьеро, но женщине, как ни странно, этот цвет подходил.

— У тебя красивые глаза, — обратилась она к Юле. — И очень уставший взгляд.

Юля привыкла отмахиваться от комплиментов – чаще всего они звучали неискренне, как утешение, – но в устах пепельной женщины не было ни капли пустой лести.

— А у вас интересное лицо.

Женщина улыбнулась:

— Прямо-таки интересное?

Юля нервно оглянулась на водителя автобуса: а можно ли ей вообще общаться с пассажирами – вдруг это непрофессионально, и на нее донесут, а затем уволят?

— У тебя глаза цвета молочного улуна, ты знаешь? — вновь заговорила незнакомка.

За окном хоть и бушевала пасмурная осень, снежная женщина неумолимо вселяла мысль о вечной зиме. Юля поежилась

— Я не пью молоко.

— Это не молоко, глупышка, — хихикнула незнакомка. — Это чай такой.

Юле не нравилось, когда ее называли глупышкой, но пепельной женщине, казалось, можно было простить все на свете.

Она резко переменилась в лице, и уголки ее мертвенно-белых губ поползли вверх:

— А у моей девочки глаз нет. Но если бы вдруг появились, то лучше бы они выглядели как у тебя.

У Юли невольно задрожали колени:

— А что случилось с вашей…

Автобус резко затормозил, и Юля вцепилась в поручень. Двери со скрипом открылись, и в салон задул свежий ветер.

— Ты не обижайся, — бросила женщина, вручая Юле черную карточку, — но кондуктор из тебя так себе. Поэтому можешь поработать со мной. Зарплатой не обижу.

Юля не заметила, как лес сменился городским пейзажем. Казалось, она проснулась от долгого сна, когда впервые взглянула на визитку.

На ней, чуть ниже телефонного номера, был нацарапан вопрос:

“Станешь новой мамой?”

*

Все шло хорошо, пока мамин рассудок не превратился в сухую скрюченную ветку.

Мила представила хруст, с которым обычно ломала вафли за обеденным столом — вместо любимых шоколадных ей теперь доставались мерзкие лимонные, но даже они были лучше, чем последние приготовленные мамой завтраки: от утренней овсянки пахло если не ржавчиной, то заплесневелой тряпкой.

Может, это и хорошо, что она ничего не видела — наблюдать с каждым днем угасающую маму было бы невыносимо, и Мила мысленно благодарила темноту, объявшую ее с самого рождения. Бог забыл подарить Миле хорошие глаза, но она его за это не винила, у него на небе наверняка нашлось много дел и без ее зрения.

Мила шла по коридорам жизни на ощупь, опираясь лишь на маму и тетю, а теперь с мамой что-то случилось, и самая надежная опора в один миг пошатнулась.

Надломилась.

— Ма? — окликнула Мила, садясь утром за стол.

Никакого ответа. Наверное, она ушла с кухни, хотя секунду назад — Мила готова была поклясться — она открывала холодильник.

Нащупав картонную коробку и холодную пластиковую бутылку, Мила засыпала в миску хлопья и залила молоком.

По коридору словно заморосил дождик — кошачьи лапки ритмично застучали по полу, и маленький Ушастик, потеревшись о ее ногу, почти бесшумно запрыгнул на соседнюю табуретку. Вот чье присутствие невозможно было не заметить.

Миле нравилось, как она его назвала, хотя тетя долго находилась в недоумении. Говорила, он совсем не ушастый и в кличке буквально ноль смысла. А Миле нравилось. Она трогала его уши, и они казались большими и гладкими, как у гремлинов из сказки.

Кот тихо мяукнул, и Миле захотелось мяукнуть в ответ, но она задумалась: вдруг ее неумелое “мяу” будет означать нечто плохое на языке кошек. Тетя говорила, что с таким лучше не шутить. Кошки многое понимают. Даже больше людей.

Мила захрустела хлопьями, а кот все не переставал канючить — сначала долго мяукал, а потом залез на коленки и стал тереться.

— Ну хватит, — запричитала Мила, легонько отталкивая его морду, — чего с тобой такое?

В последнее время, он вел себя странно: пугался каждого шороха, будто в квартире появились какие-нибудь другие мамы.

— Ай!

Мила вдруг почувствовала что-то острое во рту – такое обычно бывает, когда в супе попадается кость. Продолжила жевать и резко ощутила болючий укол, словно укусила кактус.

Она не спешила выплевывать. Сначала провела языком, пока не наткнулась на что-то тонкое и металлическое на вкус.

Иголка. Только не обычная, а короткая, с пластиковой штукой на конце. Мила вытащила ее и отложила в сторону. Может, мама случайно уронила в коробку из-под хлопьев?

Со стороны спальни послышался шорох, будто кто-то встал у двери и стал молча наблюдать.

— Ма-ам?

Ответа не было. Почему мама молчала? Ведь если она встала с кровати, то могла пожелать доброго утра. А теперь она просто стояла. Стояла и смотрела.

— Мам, это ты?

Мила начала сомневаться. Последние дни мама почти не разговаривала, и пахло от нее не молоком и медом, как обычно, а чем-то тревожным, как в кабинете зубного.

Послышался громкий стук, и стоявший у порога бросился к двери.

— Чудненько! — с восторгом проговорила тетя.

*

Пепельную женщину звали Надеждой.

Она вежливо описала по телефону всю суть предлагаемой работы: следить и ухаживать за слепым ребенком.

— А ведь я буквально выбрала тебя за красивые глаза, — засмеялась Надя в трубку. — Ну ты как, согласна?

Юля тоже засмеялась и вдруг поняла, что с предыдущей работой теперь точно покончено. В гробу она видала эти автобусы и высокомерные взгляды.

Узнала адрес и пришла сразу на следующий день.

Квартира находилась в непримечательной хрущевке, почти на окраине, где кирпичные дома спокойно соседничали с деревянными, а город и деревня схлопывались в одно неуклюжее целое.

Рядом с дверью висела афиша: “Приглашаем вас в Театр Кукол – наше главное городское достояние”. А чуть ниже – объявление о временном отключении лифта.

Юля вздохнула: больше забитых автобусов она ненавидела только ступеньки.

Кое-как добравшись до девятого этажа, она чуть постояла, чтобы не показаться при встрече выдохшейся и раскрасневшейся. Но на лестничной клетке заметно пахло перегаром и чем-то горелым, поэтому Юле не хотелось сильно задерживаться.

Она постучалась в дверь, и та, как ни странно, открылась практически сразу, будто девушку нарочно ждали возле прихожей.

— Привет! — заулыбалась Надежда, впуская Юлю к себе. — А ты заметно похорошела! Такой ясный взгляд.

Юля опять раскраснелась, только теперь от смущения.

Едва она успела сбросить обувь, Надя повела ее на кухню, где познакомила с девочкой:

— Поздоровайся, Глазастик, — ее голос оказался даже приятнее, чем в прошлый раз. — Это твоя новая мама!

Юля едва не поперхнулась:

— Что, простите?

Девочка, лет восьми, сидела за столом перед миской кукурузных хлопьев и нервно одергивала пижаму. Глаза ее были завязаны белой тканевой повязкой, а с уголка губ стекала маленькая красная струйка.

— Тетя, это вы? — спросила девочка так, будто редко слышала ее голос.

Или только сейчас узнала о ее присутствии.

— Конечно я, Глазастик, — ответила Надя, салфеткой вытирая ей рот. — Что с тобой, ты поранилась?

— Иголки острые, — жалобно протянула она. — А где прошлая мама?

Пробежав взглядом по столу, Юля заметила как в разлитом молоке вырисовываются пятна крови, а в тарелке плавают канцелярские кнопки.

— Прошлая мама ушла, — белые губы застыли, а затем вновь растянулись в широкой улыбке, — но я нашла тебе новую.

— Не хочу новую. Хочу старую.

— Ну хватит тебе капризничать, взрослая уже.

С коленок девочки спрыгнул кот и, навострив хвост, потерся о Юлины ноги.

— Это наш Ушастик, познакомься. — Надя перешла на шепот, — Странная кличка, да? Он ведь совсем не ушастый…

Она погладила его, пройдясь по светлому загривку и черной мордочке.

— А это наша Мила! Просто чудо-ребенок, ты себе не представляешь. Умная, спокойная, вежливая. Любит слушать сказки и сочинять свои.

— Ага, — равнодушно кивнула Мила.

На кухне горел тусклый свет. В центре стола стояла пластиковая ваза с печеньем, а на тумбочке такие же кружки и миски. Металлическими были только вилки и ложки, а ножей и вовсе словно не существовало.

Юля поздоровалась и зачем-то помахала Миле рукой.

Девочка вновь кивнула, только гораздо медленнее, будто засыпая на ходу.

— Она привыкнет к тебе, не беспокойся, — бодро заговорила Надя, уводя Юлю в другую комнату. — У тебя наверное возникли вопросы?

Начать стоило с малого. А может и нет:

— Откуда у девочки в тарелке иголки?

Надя наигранно вздохнула. Она явно не впервые отвечала на подобные вопросы:

— Вот поэтому прошлой маме и пришлось уйти. В последнее время она странно себя вела. Причина мне не ясна, но, кажется, она поехала крышей, если ты понимаешь о чем я.

— Вы хотите сказать, это она добавила кнопки в коробку с хлопьями?

— Ну а кто еще? Не я же.

— А почему вы называете меня новой мамой?

— Не бери в голову, — отмахнулась Надя. — Просто, когда ее мать умерла, я пообещала, что найду ей новую. По-дурацки очень звучало, да и жестоко как-то. Но она была очень маленькой и… В общем, не думай об этом. Она прекрасно понимает, что ты не ее мать.

Взглянув на часы, Надя сказала, что ей нужно бежать:

— Так, давай пробежимся по основному, окей? На кухне ты уже была: посуда вся пластиковая, чтобы девочка не поранилась. А ножи, если что, на самых верхних полках. Холодильник полный. Надеюсь, ты умеешь готовить? Мультиварка, гриль – всем можно пользоваться, не переживай.

Они перешли в бедно обставленную комнату с белыми обоями и белым ковром, где были только шкафы, кровать, и маленький столик – каждый без острых углов.

— Тут у нас комната Милы. В частности, умная колонка с кучей аудиокниг, сказки со шрифтом Брайля – потихонечку осваиваем – ну и всякие тактильные игрушки.

Не успев зацепиться взглядом хоть за какую-то вещь, Юля спешно удалилась за Надей в коридор.

— Дальше твоя комната. Можешь жить в ней сколько пожелаешь. Ты же сейчас учишься, да? Вот, как раз до университета недалеко.

— Подождите, вы… Выделяете мне комнату?

Надя виновато улыбнулась и пожала плечами:

— Меня чаще всего не будет дома – слишком много работы в театре. Так что придется тебе пока взять все под контроль. Но ты не волнуйся, все накладные расходы на мне, а если что непонятно, ты пиши – я отвечу. И за Глазастика не беспокойся, когда одну будешь оставлять. Она знает квартиру как свои пять пальцев, даже лучше меня ориентируется.

— А что в третьей комнате?

— Тебе нельзя туда заходить.

Повисло молчание, прерываемое лишь громким тиканьем часов.

— Прости, если вдруг напугала, — засмеялась Надя. — Я не Синяя борода, и мертвых девушек не коллекционирую. Там просто моя кукольная мастерская, и я не люблю, когда кто-то видит мою работу изнутри, понимаешь?

— Вы в театре кукол работаете?

— Именно так. Новый сезон сжирает все время, и Глазастика не с кем оставить. Хорошо хоть тебя встретила.

Она отсчитала денег на накладные расходы, оделась, еще раз поблагодарила Юлю и перед самым уходом вдруг вспомнила:

— И еще, ни в коем случае не снимай с Глазастика повязку, ладно?

— Почему?

— Просто не надо.

С этими словами, Надежда вышла за дверь.

И больше Юля ее никогда не видела.

*

Новая мама готовит лучшие в мире блинчики, и от нее всегда пахнет клубникой!

Ей очень понравилось, когда Мила упомянула это за завтраком, ведь, как она потом рассказывала, никто на учебе ни разу не делал ей комплиментов насчет новых духов.

— Это потому что у меня обостренные чувства, — говорила Мила. — Я даже знаю, когда ты грустная, а когда нет.

— А сейчас у меня какое настроение?

Новая мама с непривычки не находила себе места. Ей отчаянно хотелось куда-то деться, но пространства вокруг будто не хватало.

— Тебя что-то тревожит.

Хоть Мила и попала в самую точку, поводов для радости не было.

Мама вздохнула:

— Просто все как-то неправильно. Эта квартира как отдельный мир.

— Я не знакома с другим миром, для меня все одно – темнота.

— Знаешь… Для меня, наверное, тоже

Мила не могла понять, что мама имела в виду, но, наверное, это было связано с маленькой радостью и большой грустью. Даже тихое мурлыканье Ушастика не веселило ее.

Шли дни, мама рассказывала сказки, играла с девочкой в настольные игры, и даже подступилась к Маленькому принцу со шрифтом Брайля.

— Ты правда все понимаешь, водя пальцем по точкам?

— Просто я не читаю книгу. Я ее чувствую.

Однажды, укладывая Милу спать, мама рассказала, как в детстве боялась выключать свет в дальнем углу комнаты. Страшно было идти по темноте в кровать, поэтому она резко щелкала выключателем и со всех ног бросалась под одеяло. У нее громко билось сердце, и она боялась высунуться наружу.

Мила живо представила это, и у нее самой застучало сердце.

А потом мамины руки сомкнулись на ее затылке.

— Не надо, — спохватилась Мила, отстраняясь к спинке кровати. — Я сама сниму.

— Почему? Ты не доверяешь мне?

— Просто тебе не нужно видеть меня без повязки. Предыдущие мамы видели, и после этого они стали странно себя вести.

— Предыдущая мама тоже снимала с тебя повязку?

— Да. И если честно…

Мила перешла на шепот:

— Я все еще чувствую ее присутствие.

*

Канцелярские кнопки умещались в маленькой крышке из-под молока, и Юля все никак не могла перестать на них смотреть.

Луна, очерченная хмурыми облаками, светила сегодня как никогда ярко. Свет проходил сквозь кухонное окно, и падал на одну единственную печеньку в вазе. Юля стеснялась ее есть – а то будто заберет у ребенка последнюю.

Но раз уж небо дает знак, то почему бы и нет?

Шоколадный вкус напомнил о маме: она часто делала пирожки, блинчики, и почти такое же печенье.

А сегодня мамы не стало.

Даже последнего разговора, как это часто бывало в фильмах, не состоялось – мама просто умерла, а Юля ничего не почувствовала.

Только мир стал темнее.

Крошки печенья посыпались на пол, а по щекам потекли слезы. Она не представляла, как теперь жить одной, без маминого тепла.

Она подумала, что душа ее пуста, раз она недостаточно сильно страдает, и чтобы доказать кому-то – Богу, Дьяволу, себе, – что она живая, честная и искренне может страдать, как все люди, взяла в охапку горсть канцелярских кнопок и бросила себе в рот, принявшись жевать и жевать, морщась от боли, и жевать, и жевать…

Десны закровоточили. Одна игла впилась, кажется, в самый нерв, и Юля завопив от боли, выплюнула все без остатка, вместе с окровавленной слюной.

Почему все так?

Это была не та жизнь, которой она хотела, но и никакой другой ей тоже было не надо. Зачем вообще людям приходится вырастать, выживая в замызганных хрущевках; дышать одним воздухом с разлагающимися призраками прошлого?

Юля вдруг услышала скрип, доносящийся из коридора.

Обернулась: звук проникал из дальней комнаты, в которую Надя строго запретила входить.

Шаг за шагом, Юля приблизилась к двери и прислушалась. В комнате будто появилась еще одна дверь, раскачивающаяся туда-сюда на сквозняке, издавая характерный скрип ржавыми петлями.

Юля задержала дыхание и вошла внутрь.

Лунный свет озарял кресло, в котором сидела длинная кукла в человеческий рост. Были видны очертания марионеток и фарфоровых девочек, сидящих на полках с мертвенно-белыми лицами.

Подойдя ближе, Юля зажгла светильник с красным абажуром, и в кукольных глазах появилось отражение, будто стеклянные зрачки запечатлели падающую комету.

Одна рука гигантской куклы беспорядочно, словно по чьей-то воле, двигалась на шарнирах, а вторая…

Была человеческой – из плоти и крови. Она совсем не двигалась, сустав выглядел неестественно переломанным – будто застыл на переходе из одного состояния в другое.

Из человеческого сустава в кукольный шарнир.

— Ты и есть прошлая мама? — спросила Юля, обращаясь к фарфоровому лицу.

Получеловек-полукукла неотрывно смотрела в пустоту. Ее искусственные бледные веки едва заметно дрогнули.

Юля отпрянула, но не могла оторвать взгляд от безжизненного и в то же время такого живого фарфорового лица.

В голове потяжелело, в глазах затуманилось... Лунный свет растворился в красном свете абажура, словно кровь в молоке.

Сердце забилось оглушительным гонгом. Юля побежала по коридору на кухню и села возле окна, обхватив колени, и повторяя про себя:

— Мама, мама, мама…

Это даже не смерть, думала она.

Это итог.

Ведь что по сути ее жизнь? Колея.

А теперь, когда мамы больше нет и колея размылась. И куда ей теперь, одной?

Она подумала, что могла бы найти утешение в руках пепельной женщины. Ее даже звали красиво и под стать – Надежда.

Кукольный театр, свет керосиновых ламп…

То ли от собственной беспомощности, то ли по наваждению, Юля стала представлять как это прекрасно – выступать на одной сцене с такой талантливой женщиной, с такой прелестной и обворожительной…

Мамой.

Надо лишь переступить за грань.

Увидеть то, чего нельзя.

Маленький Ушастик заполз под руку и успокаивающе замурлыкал.

Юля вытерла слезы и сделала глубокий вдох.

Погладила на прощание кота и тихонько прошла в комнату девочки. До боли зажмурившись, забралась к ней под одеяло и прислушалась к неспешному посапыванию: наверное, Миле снился хороший сон.

Она приобняла ее и постаралась дышать в такт.

Открыла глаза и чуть не вскрикнула от ужаса – дыхание перехватило холодной судорогой в горле.

Вгляделась в черные зияющие дыры на лице Милы…

И зрачки ее в миг остекленели.

*

Надежда пришла домой, взъерошила волосы на голове Глазастика и, пройдя к себе в мастерскую, почему-то ни капли не удивилась.

К прошлой маме добавилась новая.

Она лежала на полу головой вниз. Переход прошел без нареканий, чего не скажешь о другой – сидящей в кресле. Та все еще изредка билась в конвульсиях, и Наде не осталось иного выбора, как наконец прервать ее мучения. Взяв молоток, Надя одним точным ударом проломила ей голову.

А жаль, кукла могла получиться очень красивой.

Настала очередь второй мамы – Надя уже плохо помнила ее имя – Юля вроде?

Она перевернула ее и осмотрела: прекрасный переход, ни одной человеческой детали.

Жаль только, кукла некрасивая.

Надя двумя ударами разломила ей шею, и подобрала с пола голову:

— Но глаза… — с восхищением прошептала она, утопая в стеклянных зрачках. — Глаза цвета молочного улуна…

Это прелесть.

Она с размаху разбила голову о пол, словно копилку, и подобрала выкатившиеся блестящие глазки.

— Чудненько, — затрепетала она от восторга.

*

В соседней комнате сидела Мила и вздрагивала от каждого нового стука молотком.

Стиснув зубы, она физически чувствовала хруст разбитого фарфора.

И шелест мусорных мешков.

Выход в город

Как назло, переулок заканчивался тупиком. Девушка отчаянно добежала до конца, надеясь, что там обнаружится проход, видимый только с близкого расстояния. Прохода не было. Три приземистые, утробно ворчащие фигуры медленно приближались, опустив головы к земле. Их можно было принять за собак. Только не из реального мира, а из фильма ужасов.

Встопорщенная на загривках шерсть делала преследователей похожими то ли на гиен, то ли на панков. Из пастей шипами торчали в разные стороны длинные острые кривые зубы. Словно задачей этих зубов было не хватать жертву, а причинять больше увечий. Под лысыми, покрытыми шрамами и нарывами шкурами перекатывались мощные мышцы. И главное, глаза псов различимо светились красным светом.

Девушка прижалась спиной к кирпичной кладке и отчаянно выкрикнула:

— Пошли прочь! Что вам от меня надо?!

В её голосе не было ни угрозы, ни силы. Только страх. Хищники продолжали приближаться. Вдруг переулок огласил нечленораздельный вопль. Словно младенец добрался до громкоговорителя и накрыл своим громогласным лепетанием улицы. Девушка подняла взгляд от псов. От входа в переулок к ним приближалась фигура. Человек поочерёдно, как марионетка в руках неумелого кукловода, вскидывал руки и ноги. И вопил громко, задорно. В его голосе слышалось скорее веселье. В голове девушки возникла неуместная мысль, что так дёргаются шаманы, когда их показывают в роликах в интернете.

Псы тоже остановились и обернулись на нового участника сцены. Тот, что шёл впереди троицы, глухо рявкнул. Человек остановился. Секунду постоял в нелепой позе, в которой его застал то ли рык, то ли лай. Затем выпрямился, оправив тёмное пальто.

— Вот как? Ну, так даже проще. — Его рука нырнула под полу одежды и тут же показалась снова. Теперь человек держал странный изогнутый полукругом нож. — Тогда просто пошли вон отсюда.

Псы переглянулись и медленно развернулись к мужчине. Девушка тоже уставилась на него. Тёмное пальто скрывало почти всю фигуру. Лицо молодое, чисто выбритое, с коротким ёжиком белых волос. Нож или, скорее, серп, который он держал в руке, не бликовал, наоборот — казался даже темнее, чем окружающее, едва освещённое пространство. Вдруг девушка заметила у входа в переулок ещё одну фигуру: женщину, которая смотрела на происходящее, но не спешила заходить.

Вожак псов что-то глухо проворчал, угрожающе скалясь. Двое других псов припали передними лапами к земле, готовясь к прыжку. Мужчина не шевелился.

— Да мне плевать. — Девушка не видела выражение его лица, но голос был спокоен. — Я вам её не отдаю.

Пёс зло рявкнул. Мужчина пожал плечами.

— Ну попробуй. Но учти, убивать я вас буду очень надёжно. На годы. Пока вернётесь, она успеет свою жизнь прожить.

Повисла пауза. Один из псов приблизил морду к уху вожака, и что-то заворчал, но тот оборвал его резким взрыком.

— Ладно, давайте уже начинать, у меня и другие дела есть, — мужчина сделал шаг к псам. Те отступили назад.

Вожак выпрямился, поднял голову и зарычал. В этом рыке слышалось предупреждение, но мужчина не остановился.

— С этим я как-нибудь разберусь. Ты о себе думай. Последний шанс. Уходите своей волей или я изгоню вас своей.

Вожак снова что-то прорычал, и мужчина остановился. Вожак обернулся на девушку, оскалил клыки и рявкнул. Двое других псов тоже распрямили лапы. Ступая хвостами вперёд, чтобы не поворачиваться спиной к мужчине, они отступали. Вот они зашли за мусорный бак, от которого падала густая тень, и их стало не видно.

Мужчина спрятал нож и подошёл к девушке. Вблизи его лицо оказалось более… Нет, не красивым. Скорее, притягивающим взгляд. Словно, кто-то рассыпал по портрету вполне обычного человека несколько мелких неточностей, и всё время хотелось понять, что же с ним не так.

— Ты в порядке?

Девушка ошарашено уставилась на него.

— Э-эй. — Он помахал ладонью у неё перед лицом. — Слышишь меня?

— Она в шоке. — Женщина, что до того стояла у входа в проулок, вышла из-за плеча мужчины. — Скажи спасибо, что в сознании. Не всякий человек выдержит встречу даже с одним псом Тиндалоса.

— П-псом Т-тиндалоса? — Голос девушки дрожал. — Как у Лавкрафта?

— О, смотри-ка, она всё-таки говорящая. — Мужчина наклонился, заглядывая ей в глаза. — Тебя как зовут, дорогуша?

— Алиса. — Собственное имя вышло без заикания.

— Вот и молодец. Я — Иезекииль, а это Аня. Да, название этих пёсиков как у Лавкрафта, но это просто слово. Когда думали, как их называть, имена всех других мистических собачек были уже заняты. Так что не волнуйся, встречи с кем-то ещё из эти увлекательных книжек можно не опасаться.

Алиса переводила взгляд с мужчины на женщину и обратно. В голове скакали мысли. И она спросила первое, что удалось внятно сформулировать:

— Кто думал?

— Что?

— Кто думал, как назвать этих зверей? Кто им даёт названия?

Иезекииль с Аней переглянулись. Она пожала плечами. Он снова повернулся к Алисе, задумчиво поджал губы.

— Слушай, вот представь, что тебе надо какому-нибудь туземцу рассказать про Чебурашку. Ты можешь просто описать его, и тогда туземец тебе не поверит. Скажет, что таких зверей не бывает. А можешь начать рассказывать про телевидение, мультики, пионеров, апельсины. Хорошо хоть про крокодилов не придётся, и то, смотря откуда туземец. И в результате он всё равно тебе не поверит. В общем, давай просто решим, что называют монстров «они», — он изобразил пальцами кавычки.

— Они, то есть не вы?

— Очень точно подмечено. Они — это не мы.

— А что этим им от меня надо? Зачем они на меня этих монстров натравили?! — Алиса только начала успокаиваться, но в последней фразе, сорвавшейся на крик, снова прорезались истеричные нотки.

— Никто никого на тебя не натравливал. Просто, понимаешь, Тиндалы, они как воплощённый shit happens. По правилам, у людей не должно быть слишком много хорошего в жизни. Иногда нужно разбавлять какой-нибудь дрянью. А ты, видимо, слишком везучая. Ну или оптимистка просто. Вот с тобой ничего долго и не происходило. И накопилось до такой степени, что вся гадость, что с тобой не произошла, воплотилась в милых пёсиков.

— Что за бред?! — Теперь Алиса кричала уже с возмущением. Так, обычно кричат на кассира в магазине, когда недовольны локальным проявлением экономики в мире. Словно Иезекииль лично придумал возмутивший её порядок вещей и теперь должен был лично всё исправить. — Что это за правила такие? С какого рожна не может быть всё хорошо? Кто это придумал?

— Дак вы, люди, и придумали. Вернее, несколько очень обиженных на жизнь людей в разные эпохи. А все остальные им поверили.

— Какие ещё люди?

— Ну, на вскидку, Аврелий Августин, Томас Гоббс, Жан Кальвин, Ницше тот же. Знаешь, на самом деле, если большинство вас, людей, копнуть, то где-то в самом начале будет, что несколько обиженных на жизнь людей что-то придумали, а остальные им поверили.

— Нас, людей? А вы, значит, не мы?

— И вновь в яблочко. Мы — это не вы. Ладно, хватит философствовать. У нас есть насущные дела. Например, решить, что теперь с тобой делать.

— По-моему, это очевидно, — подала голос Аня. — Ты её спас. Значит, теперь должен о ней заботиться.

— С чего вдруг я? Это ж ты пожалела девочку. Я ради тебя полез джентльменствовать.

Аня пожала плечами.

— Если и так, спас её всё равно ты. Да и в любом случае, одну её теперь оставлять нельзя. Тиндалы далеко не ушли. Стоит нам уйти, они вернутся.

На лбу Иезекииля проступили глубокие морщины. Было видно, что под ними идёт напряжённая работа мысли. Наконец, он задумчиво проговорил:

— Ладно. Вот, что мы сделаем. Правила всё-таки есть правила, пусть и не наши. Тиндалы пришли, чтобы оборвать её жизнь. Надо закончить их работу.

Алиса, уже почти успокоившаяся, снова вжалась в стену, глядя на Иезекииля широко распахнутыми от страха глазами.

— Н-не н-надо… П-пожалуйста, не убивайте.

Иезекииль скорчил раздражённую гримасу.

— Да успокойся. Убивать тебя я не собираюсь. Иначе б зачем спасал. Просто заберу тебя в ад.

Увидев, что его слова не успокоили девушку, добавил:

— К демонам.

Аня хихикнула.

— Знаешь, Изя, если вдруг решишь прожить человеческую жизнь, не лезь в рекламу. Заманчивые предложения это вообще не твоё.

Затем она оттеснила Иезекииля в сторону и положила руки на плечи Алисе.

— Не бойся. Он всё правильно сказал, но звучит это гораздо хуже, чем есть на самом деле. Ты знаешь, кто такие демоны?

— Черти? — Голос Алисы всё ещё дрожал, но, похоже, она в который уже раз за этот вечер немного взяла себя в руки.

— Нет, нет. Ну, то есть, такие там тоже есть, но только для людей. Это как Изя до того про ваши человеческие правила рассказывал. Вы сами решили, что в аду надо страдать. Вот вам и воздаётся по вере вашей. А вообще ад это место, куда с приходом христианства сослали всех языческих богов. Слышала, наверное, об этом? Я точно знаю, что наши не раз пытались рассказать кому-то из людей, как оно на самом деле.

— Да, слышала. И что там у вас в аду тогда? Вечные оргии и кровавые жертвоприношения?

— Фу! — Аня сморщила носик. — Не, ну то есть, оргии-то бывают. Среди богов довольно многие отвечают за плодородие. А это штука такая. Многогранная. Да и жертвоприношения случаются. Это самый простой способ перехода между мирами. Но вообще-то фу! Какой дрянью голова у современной молодёжи забита?

Алиса хотела было возмутиться, но кое-что в словах Ани привлекло её внимание.

— Жертвоприношение — самый простой способ? Так вы и меня тогда? Чтобы между мирами перейти?

Аня всплеснула руками и отошла.

— Нет, ну я так не могу. — Она упёрла руки в бока и укоряюще посмотрела на Алису. — Вот откуда в тебе столько негатива? Мы же тебе ничего плохого не сделали. Вообще. Только хорошее.

— Простите, пожалуйста. — Алиса смущённо опустила взгляд. — А как мы тогда?

Иезекииль отошёл в сторону и подковырнул носком ботинка канализационный люк. Затем дёрнул ногой, и люк отъехал в сторону. Переулок тут же заполнили запахи отходов жизни жизнедеятельности.

— Как говорил Джером К. Джером, выход там же, где и вход.

Алиса закрыла нос рукой.

— Оуф… А другого пути нет? Там же воняет.

— Путей-то много, да только ты — человек. Тебе большинство не подходит. Вы же, люди, божественны по природе. Но вечно хотите попробовать, каково оно в материальной жизни. Хотите есть, пить, трахаться, путешествовать, уставать, скандалить, работать на утомительной работе. Оно и понятно, вас создали любопытными, вот вы в божественной жизни и скучаете. Но чтобы обрасти материей, вам приходится очень сильно себя ужать. Ограничить. Обрасти плотью. Процесс это небыстрый, девять месяцев занимает. Ты ж, наверное, догадываешься, что зародыш живёт почти как бог. Все его нужды немедленно удовлетворяются самим пространством, в котором он существует. А потом, когда он уже вполне человек, это пространство начинает его мучить. Давить и изгонять. От шока вы всё забываете и приходите в мир. Метод, конечно, так себе, но рабочий. Вот только появляетесь вы все перемазанные телесными слизями. А в том мире, куда мы тебя ведём, символизм очень важен. Так что, добро пожаловать назад, в потерянный рай.

Алиса медленно приблизилась к зияющей зловонной бездне. Иезекииль и Аня неотрывно следили за ней. Алиса заглянула вниз. Там было темно. Набрав воздуха и задержав дыхание, Алиса по своей воле полезла в преисподню.

группа автора: vk.com/nc_zoo

Вижу понравилось вам, господин, в наших краях. Спрашиваете, почему на коньке семь воронов сидят? Дык это оберег наш, Верховодский. Во всех дворах таких можете найти. Про ведьму Аружан слыхали? Нет? Так я вам расскажу! Много зим минуло с той жуткой истории. Ещё мой дед младенцем неразумным был, ещё в Киеве Мудрый князь правил, а от земли тутошней до сих пор веет запахом крови невинной.

Случилось это в год, когда заложили собор Святой Софии. Покинули недруги земли княжеские, и приняло Верховодье сына своего, славного богатыря Беломира. Уходил он в дружину совсем мальцом, только-только на губах молоко обсохло, а воротился могучим витязем. Домой он привёз и славу, и богатства несметные, что кровью добыл в битвах с недругами.

Завидным женихом стал бы Беломир. Да только на горе деревенским девицам привёл он с собой супругу-красавицу. Жаль, правда, не нашу. Дочь печенежского хана Тегена, Аружан. Диковинная девушка: чернобровая, черноокая, со смуглым птичьим лицом. А коса какая у неё была! Ох, длинная-длинная — кончик у самых пяточек качался: туда-сюда, влево-вправо.

Много толков было, какая судьба свела гридня и ханскую дочь. Одни говорят, что увидела Аружан Беломира на поле брани и влюбилась с первого взгляда. Не могла девушка вынести, что её возлюбленный под стрелами погибает, да попросила отца-язычника увести войско и присягнуть князю. За это сам господарь крестил Аружан, став ей отцом в Царстве Небесном, да на брак с Беломиром благословил.

Другие же скажут, что Аружан лишь наполовину печенегскому роду принадлежала, и мать её была пленницей из вятичей. Ещё с младых лет она затаила злобу на отца и братьев за жестокость к матери и, подгадав момент, отравила их, чтобы новую жизнь зажить. Пришла она на поклон к князю с отрубленной головой хана. Восхитился Беломир духом маленькой кочевницы, и уже сам добивался сердца Аружан.

Мой господин, богом клянусь, не знаю, где тут правда. Верно лишь то, что искренне любили друг друга Беломир и Аружан. Одно несчастье у них было — не могла Аружан ребёночка понести. Уж минуло несколько весен с их свадебных клятв, а всё бездетными оставались супруги. Быть может, Аружан две косы, как полагается, не заплетала, иль может кровь слишком разная не мешалась.

Правда, ничем это не умаляло любовь Беломира к Аружан. Не каждый муж так трепетно оберегал жену. Он восхищался остротой её локтей, кожей, пламенеющей под его мозолистыми пальцами, изящностью тела, что доступно было только ему в полутьме спален.

Всячески баловал Беломир благоверную. Звенели золотые солиды, в терем просторный без остановки текли и резные, и каменные ларчики, и с жемчугами, и мехами, и восточными сладостями. Всему Верховодью на зависть.

Однако недолго продлилось счастье. Ушли по зиме охотники в лес за пушниной и увидели, что странное нечто в овраге лежит, а от него по снегу будто пряжа алая тянется. Уже подумали, что ненароком на божество языческое набрели. Затем пригляделись: вот пяточка, а чуть дальше ладошка, а в стороне, в корнях дуба белое лицо остекленевшими глазами на них смотрит. В деревне узнали девчонку, она сироткой была, у родственников среди десяти других ртов нахлебничала, поэтому сразу и не спохватились.

Вначале старосты решили, что шатун бедняжку подрал. Но какой шатун будет голову человеку откручивать? У медведя цель простая: нос в потроха горячие окунуть да пожрать. Лесавки видать растащили… А их ведь с крещения в Верховодье и не видели…

Быстро забылась страшная картина, отгремели морозы февральские, и к масленице из дома Беломира весть добрая пришла: Господь наконец благословил Аружан дитятком. Не мог Беломир нарадоваться. Поехал в сам Новгород, чтобы новых височных колец, перстней и платьев ненаглядной привезти. Но не хотела отпускать его Аружан.

«Милый мой, прошу, побудь со мной. Кто в пути тебе отвары целебные сварит, кто сон твой ценный убережёт?» — молила она Беломира, да тот не послушался.

Как знала Аружан, что недоброе произойдёт в Верховодье — едва березень наступил, как в устье реки нашли череп, а рядышком косу русую, с красной, почти истлевшей лентой. Мать, старуха-вдова, сразу узнала волосы её Матроны, что ещё прошлой весной в лесу сгинула. Наконец-то припомнил народ, что тем же летом заезжий купец тоже дочку искал. Речь местную он плохо знал, поэтому в Верховодье сочли, что девица просто сбежала. Теперь же думы были лишь о том, где лежало тело несчастной…

Решили мужики по ночам дозор держать, чтобы зверя изловить, да поймали только одного волка и то почти дохлого. Живот Аружан же всё рос и рос. Словно трупы в лесу в ней силы подпитывали.

Стали деревенские косо поглядывать на Аружан. Пускай и жена героя славного, но всё равно чужачка. И ходила Аружан непокрытая, смиряла всех взглядом, как сама княгиня, хоть босой ходила, и ноги от этого были чёрные-чёрные, как кончик косы, что качался туда-сюда, влево-вправо.

Жуткие слова начали говорить о жене Беломира, и, словно воробьи, те перелетали со двора на двор. «С воронами она разговаривает, будто с людьми»; «Да на кладбище свежие могилы беспокоит».

Нелюдимой совсем стала Аружан, на чужие вопросы не отвечала, а сама первая не заговаривала. Хвостиком за ней бегала лишь прислужница Марфуша, всё тряслась над своей госпожой и ребенком нерождённым. Уж давно не наряжалась Аружан в дорогие шелка, не видели более на ней драгоценные височные кольца. Только живот из-под простого сарафана выпирал. А сундуки новгородские, крепкие, из лучшего дуба, всё текли в её светлицу, как кровь девушек, что струилась по весенним ручьям.

Беломира от переживаний за любимую вновь одолела бессонница. Всё в кошмарах ему виделось, как головы его братьев на кольях разговаривают. Как конница вражеская навстречу скачет, а на лошадях мертвецы-кочевники сидят, чьи сердца он пронзил. И остановить их дикий топот не могли ни хмель, ни объятия жены.

— Вижу, на душе неспокойно тебе, — шептала по ночам Аружан, прижимая к нему свой округлый живот. Беломир даже чувствовал, как билась под теплой кожей новая душа. — Прошу, милый мой, останься со мной, не езжай ни в Киев, ни в Новгород.

Поцеловал Беломир жену страстно, запустил пальцы в волосы густые, темные, как зимняя ночь.

— Любовь моя, ты мой и Киев, и Новгород, — ответил он, но вскоре не выдержал размеренной жизни и вновь поехал князя почтить да новые гостинцы привезти.

К осени стали вороны стаей кружить над крышей терема Беломира. Стучались в окна да человеческими голосами имена женские называли: «Миросл-а-а-в-а-а» «В-а-а-а-р-в-а-а-р-а», косточки на пороге оставляли. Аружан эти кости подбирала да в сундуках прятала.

Меж тем, когда клюкву бабы собирали, ещё одну девицу нашли… Вареньку из соседней деревни. Кто-то ей живот вспорол да притопил в болоте, да, плохонько, ведь всплыла она. Страшен был гнев людской, и не меньшее зло тогда было совершено…

А Беломир ехал из столицы к жене радостный, представлял, как встретит его родная с ребёнком. Уже срок назначенный подходил, уж была люлька подвешена к балке, и счастье душу насыщало теплом. Даже кошмары отступили на время, как бывало после долгой дороги: не кололи ему живот стрелы, не бил по спине меч. Лишь один сон беспокойный вселил в него предчувствие жуткое.

Приснилось Беломиру, что рыдают бабы на полу, косточки белые из черных перьев достают да причитают: «Бедные-бедные доченьки, сгубила вас эта ведьма», а Аружан над ними стоит, смотрит да шепчет «Шесть душ, шесть клювов, двенадцать крыльев». И удивительно: волосы у неё короткие, как у мальчишки топорщатся.

«Аружан», — прошептал Беломир, и, услышав его, кинулась жена ему в объятия. Начала она целовать мужа в губы, ладони, слезами окроплять их. Беломир весь обомлел и застыл в непонимании.

«Не мсти, милый мой, за меня. Поклянись мне! Не марай руки кровью людской. Хватит с тебя. Да будешь ты прощен за грехи твои. Да очистятся ладони твои с годами. Да забудутся все битвы. Да станет крепок твой сон. А я с тобой рядышком буду, покуда обещание держишь», — произнесла Аружан и растворилась во тьме.

Проснувшись, вскочил Беломир на коня и ночь напролет скакал вдоль Днепра.

Вошёл он в свою горницу, а в тереме холодно, очаг не горит. В ужасе бросился он в деревню, расспрашивал, где Аружан его, да все глаза прятали, отвечали, что знать не знают.

Вернулся он вновь домой, без сил упал на лавку, и видит, что-то под ней валяется. А это коса Аружан, тяжелая, кровью ледяной насквозь пропитанная. Понял он, наконец, что было то прощальными словами Аружан, и стало ему невыносимо. Растопил он печь, бросил косу в огонь, и пламя с шипением пожрало волосы, что так любил Беломир.

С того дня перестали вороны кружить над двором Беломира, и в этом люд увидел добрый знак. Не пропадали больше девки. Аружан стала последней, седьмой. Почему, господин, седьмой, если их было четверо? Дык, ещё двух в других селениях нашли. Только «свежими», ещё не успели их тела растаскать хищники, а земля забрать кости. Поэтому о них весть дошла до Верховодья много позже, когда уже всё кончилось.

Так вот о чём я…. Жил Беломир, как завещала Аружан, тихо, забыв про расправу кровавую, но пил, правда, беспробудно. Не чувствовал он больше ничего и спал сном без снов. И пусто ему было, и холодно в доме. Бывало достанет из сундука рубашку Аружан, чтобы ещё раз вдохнуть её запах, и заплачет горько-горько. Не мог он вынести жизни без неё.

Вот в одну такую ночь, в горницу постучались. Распахнул Беломир дверь, а перед ним Марфа стоит, девка, что во служении Аружан была. Тряслась Марфа как осиновый лист: рубашка порвана, один глаз синяком заплыл.

— Тятя пьяный пришёл. Поколотил, да так сильно, что места живого не оставил, — заплакала девушка. — Не знала к кому бежать, крова просить. А вы, господин, человек добрый.

Вздохнул Беломир и впустил бывшую служанку погреться. Морозы уже первые ударили, негоже было оставлять девушку на улице в исподнем. Села Марфа перед красным углом, увидела лик Богоматери осуждающий и разревелась.

— Это ведь наказание моё. Знает Господь, что я оболгала Аружан. Как добра она была, чистая душа! Жалко ей было девушек бедных, чья жизнь так жестоко оборвалась. Поэтому днями напролет она по лесу рыскала, косточки убиенных собирала, слезами их омывала да жизнь вторую вдыхала. Поверьте мне! Они стали птицами!

Марфа бросилась в ноги к Беломиру и сквозь всхлипы продолжила:

— Аружан все силы на это положила… а я, глупая-глупая, разболтала, что это она их всех сгубила… и Дашеньку, и Матрону… соврала, что Аружан — ведьма. А она их спасительница. Думала, я ваше внимание привлеку, если Аружан подле вас не станет. А вон оно как всё обернулось. Они же её обремененную за косу поволокли… а она жить так хотела… за ребеночка просила… не думала, что они так жестоки будут… господин, лучше расправьтесь со мной, дайте грех смертью искупить!

Замер Беломир от такого признания, и потемнело у него перед глазами. Мертвецы в ушах заревели, товарищи вновь сорвали голоса в предсмертном крике.

— Худо же тебе, Марфа… Худо… мне, — прошептал он и загреб Марфу лапищами. Повалил на пол, задрал подол и взял несчастную силой. Закричать Марфуша даже не смогла, от ужаса совсем онемела. Замерла, словно неживая, а Беломир всё равно головой её о пол приложил, чтобы не таращилась на него глазом испуганным.

Не красавицей была Марфа, не так жадно Беломир желал её. Но кровь забурлила в сердце, как на войне меж клинков врагов, как когда он сжимал тонкие девичьи шеи…

«Последний раз, Аружан. Дай в последний раз», — клялся он про себя. Да была его жажда не той, что можно утолить. Голоса затихнут, казалось бы, исчезнут, но с наступлением ночи завопят, завизжат пуще прежнего, затребуют у Беломира дань за то, что сам он всё ещё дышит. Не раздумывая, в дорогу бросался Беломир, лишь бы подальше от Верховодья оказаться. Лишь бы совесть за чужачек ему безразличных не так сильно сердце сжимала… но не всегда у него хватало терпения… Ведь хотелось ему! Так хотелось!

Закончил Беломир грязное дело да решил от тела избавиться в лесу. А Марфуша-то очнулась: кряхтит, плачет, пальчики в землю запускает, вырваться пытается. А Беломир сильнее хватает светлые волосы, тянет на себя. И нутро у него сжимается от предвкушения, когда брызнет кровь и медный запах заполнит глотку. И выпьют влаги живой черепа коней боевых, и новую плоть увидят кости братьев по оружию, что гниют на полях брани.

Беломир клинок над девушкой занёс и понял, что больше ничто не тянет руку. Коса в ладони повисла. Марфуша смотрит на него, глаз покраснел от слез, рот перекосился. Тихонько она дальше отползает, отгребая ногами влажную листву.

«Видать, нож плутовка запрятала» — уж было подумал Беломир, но узнал волос меж пальцев: темный как ночь, да и коса была не жухлой, а как у Аружан, почти с запястье толщиной и длиной в сажень .

Забилось громко сердце Беломира, что о Марфуше и думать забыл. Почувствовал: кто-то пристально на него смотрит и, подняв взор, увидел на ветвях дуба Аружан. Сквозь кожу серую проглядывали кости, сквозь дыры в рубахе виднелись засохшие раны. Рядом с ней сидело шесть воронов, да глаза у них были человеческие, голубые, как те, что закрыл Беломир по воле своей.

Оборвалось что-то в душе Беломира, и упал он на карачки, заревел зверем, будто бы никогда человеком и не был.

— Не смотри на меня! Не смотри! — завопил Беломир, пряча лицо от покойной жены, да без толку. Видела Аружан, что не сдержал он обещание и вновь руки в крови невинных дев утопил. Ничего не отразилось на мёртвом её лице: ни гнева, ни боли. Ничто более не держало её на этой земле. Обернулась Аружан седьмым вороном и взлетела, а за ней последовали и шесть дев крылатых.

Побежала вслед за ними Марфуша, и вывели они девушку к селению.

Разгневался люд, узнав, кто девок в могилу сводил, и толпой пошли Беломира искать, чтобы суд над душегубом свершить. Вломились они к нему в дом, а он там, где прежде люлька висела, на косе Аружан болтается. Туда-сюда… Влево-вправо…

Умер славный богатырь Беломир, а вороны с нами остались, следят, чтобы девушки молодые их судьбу не повторили. Особенно тот, по центру, с черными-черными глазами.

Тень от дирижабля наползла на остров. Тот щетинился в ответ, как дикобраз, скалами и уступами, укрывая в каменистых иголках городок на два десятка домов. На берегу стояли двое, задрав головы и наблюдая, как небольшая паровая лодка отделяется от дирижабля и плывет вниз.

Как только лодка заскребла килем по земле, через бортик перемахнул молодой человек в офицерской форме. Ему навстречу, тяжело ступая, двинулся крупный мужчина с суровым лицом.

— Начальник порта, — представился здоровяк, растянув губы в улыбке, походившей на оскал. — Далеко ли следуете? И откуда?

— Мичман Гордон с транспортного дирижабля Его Императорского Величества «Верный». Идем из столицы к Южной гряде. Вынуждены просить разрешения приземлиться и пополнить припасы.

Молодой человек выглядел совсем щуплым на фоне начальника порта, но держался так, будто превосходил собеседника ростом на голову.

— Далековато вас от южных берегов занесло, — прогудел здоровяк, задумчиво поглаживая щетину на подбородке.

— Так точно. Над морем разыгрался шторм. Едва обошли, но крюк выдался знатный.

— Понятно.

— Так где можно посадить корабль?

— Нигде. У нас пристань не оборудована под дирижабли вашего класса.

— Нашего класса? Не линкор же, право слово! А нам не помешало бы дать отдых машинам и людям.

— Корабль VI ранга, так ведь, господин мичман? Да и команды, верно, человек двадцать. Едва ли мы найдем, где всех разместить. Дальше к югу, — он махнул рукой, — есть остров побольше и с верфью. Там найдете и отдых, и мастеров, которые подлатают птичку. Мы же, если угодно, доставим товары, какие нужно, к площадке, а вы их шлюпками-то и подберете. Но корабль посадить не выйдет.

— Вы местный?

Здоровяк два раза моргнул и перестал улыбаться и поглаживать подбородок. Он переглянулся с молчаливым товарищем, повел плечами.

— Местный, — проговорил он неуверенно, — конечно. А что?

— Может, знаете, пираты в окрестностях не орудуют?

— Пираты?

— Должны были слышать. Небо здесь дикое, для пиратов самое раздолье. Особенно громкая слава ходит об... эскадре «Черной Акулы» капитана Патрика Веренблау, если не ошибаюсь.

Начальник порта раздул ноздри и заправил большие пальцы за пояс.

— Всю жизнь прожил в нашем городке и пиратов отродясь не видывал, — процедил он. — Не бойтесь, до порта с верфью недалеко лететь.

— Кто сказал, что я боюсь? — проговорил мичман ледяным тоном и обернулся на дирижабль, выкрашенный в красный с серебром цвета империи. — Ладно, так где нам подобрать припасы?

— На той стороне острова склад, мой помощник покажет. Туда шлюпку и правьте.

Товарищ начальника порта указал молодому человеку направление кивком, но сам не двинулся с места. Мичман хмыкнул, неторопливо повернулся и вразвалочку поднялся на палубу шлюпки. Двигатель запыхтел, разогревая воздух в круглом баллоне. Судно начало набирать высоту.

Стоило шлюпке скрыться за склоном, неподалеку зашевелился бесформенный куль, до того сливавшийся с землей. Он быстро пополз к начальнику порта и его оставшемуся помощнику, которые о чем-то перешептывались.

— Ребятки, подсобите. — Из разодранной тряпки сначала высунулась голова, потом руки. Куль приобрел очертания человека в лохмотьях. Лицо было черным от сажи, сальные волосы облепили череп. — Укройте по-братски.

— Вот же!.. — вздрогнул здоровяк, схватившись за сердце. — Ты откуда взялся, чумазый?

— Да вон, с лодочки. Забрался на нее тайком, покуда стража отвлеклась.

— Стража?

— Ну дык я пленник ихний. Улизнул.

Начальник порта схватил оборванца за рукав и оттащил под козырек каменного выступа, вне поля зрения зависшего дирижабля. Потом оглядел окружающие скалы, прислушался. Не услышав ничего, кроме шума волн, все же подал знак помощнику, и тот крадучись двинулся на разведку.

— За что же тебя пленили? — пробасил здоровяк.

— Известное дело, за пиратство. Они, стал быть, не просто морячки, а охотники за головами. Пустили в штопор наш кораблик двумя днями тому назад, один я выжил. Мою-то головушку они и прихватили с собой для плахи.

— Охотники? — задумчиво проговорил начальник порта без особого удивления.

— Они самые, как есть говорю.

— То-то он «Черную Акулу» помянул...

— А то! На «Акулу» охота и идет. Не обидь, помоги братской душе.

Здоровяк скривился.

— Какой ты мне брат, оборванец?

— Помоги. А я тебе. В долгу не останусь, за доброе добром отплачу.

В глазах начальника порта на миг блеснул алчный огонек, но тут же потух.

— Стоит ли ради тебя шкурой рисковать? Имперцы сейчас тебя хватятся и придут за нами.

— Да не придут уже. — Оборванец лукаво подмигнул из-под густых бровей. — «Черная Акула» где-то тут летает, а уж с ней никому не совладать. Не вернутся охотнички, зато «Акула» приплыть ой как может! Приплывет да спросит с вас, как вы с нашим братом обходитесь. А я бы доброе словечко за вас замолвил перед капитаном ихним, Патриком Веренблау. А нет — дык он и рассерчать может.

— Заткнись, идиот. — Начальник порта раздул ноздри и стиснул кулаки. — Угрожать решил? Думаешь, все в округе трясутся от одного имени этого мальчишки?

— А стоило бы. Особенно теперь, когда ихний островок разграбили, пока «Черная Акула» в рейд ходила. Теперь Веренблау в ярости рыскает по небу, кинув клич всем пиратам, чтобы до негодяев дошло: пущай, мол, вернут, что украли, и молят о прощении. А нет — горе им.

— Ой, да неужели? — фыркнул начальник порта. — Грозный какой!

— Кэп, все чисто, — помощник здоровяка появился будто из ниоткуда.

— Хорошо. Кораблей на горизонте нет?

— Нет.

— Надо быстрее спровадить имперцев и валить. Похоже, «Черная Акула» вернулась из рейда раньше, чем мы рассчитывали.

— Не дело, кэп. Взлетать нельзя: Веренблау может засечь дымы.

— Да что вы все дрожите, будто он сам бог небесный?! Это обычный человек, просто ему везло до сих пор.

— А вы откудова это знаете? — вклинился в разговор оборванец. — И чего так капитана боитесь?

— Никто его не боится, — с раздражением бросил здоровяк.

— Постойте, братцы, уж не вы ли базу «Акулы» разнесли?

— Я сейчас тебе нос разнесу, — пригрозил кулаком помощник, а сам начальник порта зловеще ухмыльнулся.

— И правда, вы! Ой-ой, беда-а-а.

— Кэп, что делать-то?

— Успокойся. Тут дирижабль имперцев, не полезет же «Акула» на них.

— Уверены? Веренблау отчаянный малый, всегда лезет в пекло.

— Шел бы к нему на службу, раз он тебе так нравится, — прошипел здоровяк.

— Как же, братцы, вас угораздило? — продолжал причитать оборванец. — Верно, по незнанию? Хватанули ломоть да не знали чей. Ну ничего, главное, меня спрячьте, а уж перед капитаном Веренблау я заступлюсь.

— Заступишься?! — Здоровяк в ярости схватил оборванца за плечи и встряхнул. — Какое-то чумазое отребье будет защищать меня перед мальчишкой, возомнившим себя великим капитаном?! Ха! И что ты ему скажешь? Что мы разграбили его дом «по незнанию»? О не-ет, мы прекрасно знали, чей это дом и что дорого его хозяину.

— Кэп, — вмешался помощник, — мы на такое не подряжались. Надо избавиться от добычи, пока «Акула» не нашла.

— Трус, — прорычал здоровяк.

Он оттолкнул оборванца и вытер пот со лба. Задумавшись над чем-то, сорвал травинку, пожевал ее. По стеблю полз муравей, и здоровяк смахнул его. Потом опустил взгляд под ноги.

На земле происходило целое сражение. Группа маленьких черных муравьев нападала на большого красного. Они подскакивали с разных сторон, норовя укусить противника, но тот, оказавшись в меньшинстве, не отступал и угрожающе шевелил жвалами. Из-за камня на подмогу красному уже торопились его соплеменники. В стороне лежала мертвая стрекоза, которая, видимо, послужила причиной схватки, но о которой в пылу сражения все забыли.

Здоровяк долго наблюдал за муравьями, почесывая щетинистый подбородок.

— А ну-ка, давай за мной. Мысль есть.

Узкими тропами они добрались до городка. Домики, казавшиеся издалека каменными, на поверку оказались муляжами из крашеной фанеры. Помощник потянул за спрятанный трос, заскрежетали ролики, и здания поехали в сторону вместе с площадкой, на которой стояли. Солнечные лучи проникли в большой ангар, где притаился дирижабль, скользнули по грозным пушкам и, наконец, упали в дальний угол. Там, прижимаясь друг к другу, теснились люди со связанными руками и повязками на глазах.

— Эй, выходите по одному! — прикрикнул здоровяк.

Послышался шорох, тихие покашливания. Люди начали неуверенно подниматься на ноги. Среди них были и пожилые, которые беззвучно тянули руки вверх, стараясь найти опору. И непременно находили руки кого-то из молодых, кто помогал им подняться. Одна из женщин споткнулась и полетела на пол. Ребенок, державшийся за юбку, упал вслед за ней и захныкал.

— Живее! А ты, — бросил здоровяк помощнику, — запускай машины и выводи корабль. Я скоро вернусь.

Он повел вереницу притихших пленников на другую сторону холма, куда до этого отправил имперскую шлюпку.

— Не дури, братишка, — шептал оборванец, которому тоже связали руки. — Мне же эти псы головушку с плеч снимут. Да и этим, — он кивнул на пленников, — несладко придется.

— Заткнись и шагай. До тебя дела нет, а их мы все равно собирались продать на невольничьем рынке.

— Что ж ты за злодей?! Своих империи продаешь!

— Это не мои. Это люди Веренблау. А его давно пора поставить на место.

Шлюпка имперцев готовилась отчаливать. Молодой человек возился с двигателем на палубе.

— Господин мичман! — выкрикнул здоровяк и помахал рукой. Тот нахмурился, прикрутил паровой вентиль и сошел на землю.

— Как это понимать? Кто эти люди?

— Пираты, господин мичман.

— Неужели? Я вижу женщин, детей и стариков.

— И тем не менее, пираты. Точнее, их семьи, а империя всех почитает за разбойников, — здоровяк покосился на мичмана и быстро добавил: — И совершенно справедливо, ваша милость, совершенно справедливо.

— Сдается мне, вы и сами нечисты на руку.

— Кто из нас без греха? — он осклабился в заискивающей улыбке. — Но я так понимаю, вас интересует самый большой грешник. Капитан Веренблау.

— Продолжайте, — молодой человек шагнул вперед.

— Это его люди. Погрузите их в трюм, и с заложниками получите преимущество перед негодяем.

— Почему сами не воспользуетесь преимуществом?

— Помилуйте, куда мне тягаться с «Акулой»!

— Э, как ты заговорил, — прошипел оборванец. — Признаешь наконец. И кто теперь трус?

Здоровяк толкнул его в спину.

— Кстати, господин мичман, полагаю, это ваше.

— Что вы хотите за них? — бесстрастно проговорил молодой человек.

— Благодарности империи будет достаточно.

— По рукам.

— Разве что, благодарность предусматривает, эм-м, награду за содействие...

— Вы ее получите.

***

Шлюпка плавно поднималась в небо. Здоровяк наблюдал за ней, задрав голову. Дождавшись, когда она пристыкуется к дирижаблю, он, тяжело ступая, зашагал прочь.

Опустился деревянный трап, и на палубу корабля выплеснулась толпа освобожденных людей. Кто-то бросился обнимать матросов, другие помогали развязать узлы тем, кто еще не успел избавиться от пут в полете.

— Отведите гражданских в каюты! — раздался в общем радостном гомоне чей-то приказ.

Вскоре на палубе возле шлюпки осталось только два человека. Оборванец повернулся к мичману, снял фуражку с его головы и надел на свою. Потом скинул изодранный грязный халат, взял из рук подоспевшего юнги платок и принялся тереть щеки и лоб.

— И надо вам вечно самому в муравейник лезть? — укоризненно покачал головой мичман, наблюдая за этим.

— Надо. И именно самому. — Палец щелкнул по козырьку. — Эта фуражка тяжелее, чем кажется, и раз уж надел, будь любезен соответствовать. Мотай на ус, может, однажды она перейдет тебе насовсем. А теперь скажи, чем там заняты предатели?

— Раскочегарились. — Мичман перегнулся через борт. — Набирают высоту.

— Значит, пора выдать обещанную награду. Эй, юнга!

— Кэп?

— Вывеси-ка наш флаг, братец.

Юнга отдал честь и побежал к люку. Он раскрыл тяжелые створки, надувая щеки от натуги, проворно намотал трос на лебедку, затащил внутрь красный с серебром флаг империи, заменил его на другое полотно, полностью черное. Трос с грузом полетел вниз, и под дирижаблем, расправляясь на ветру, зареяло знамя с улыбающейся во все зубы акулой.

— Готово, кэп!

— Хорошо. — Капитан Патрик Веренблау поправил фуражку и взревел: — Пушки к бою!

Каждый день в моей жизни появлялась новая странность.

Начиналось всё с мелочей – в продуктовом за углом пакет “Рублёвый” стал стоить два рубля. А пакет “Двухрублёвый” – три. Такая, в сущности, ерунда – но так раздражает!

– Пакетик брать будете?

– Да, мне, пожалуйста, “Двухрублёвый”.

– Который раньше стоил один рубль?

– Нет, который сейчас стоит три рубля.

А очередь сзади недовольно вздыхает. И я понимаю людей – хочется как можно скорее расплатиться и уйти восвояси.

Следующая странность – парковочное место во дворе. Раньше в него идеально помещалось десять машин, ни больше, ни меньше. Но потом, когда я в очередной раз приехал с работы – последние два места занимал внушительный внедорожник Chevrolet. Оказывается, сосед поменял свой “Патриот” на что-то повместительнее. Ну и теперь занимал не одно место, а полтора. Моей машине, старенькой “девятке”, теперь не хватало места, и приходилось искать парковку в соседних дворах. Бесит? Не то слово!

Дальше – в наших магазинах полностью пропали десятки яиц. Остались только девятки. А я уже привык на завтрак съедать по два варёных яйца. Таким образом, от одной пачки у меня оставалось лишнее яйцо. И в сущности это ерунда, можно же купить ещё одну пачку. Но когда ты в спешке открываешь холодильник, и вместо двух яиц тебя встречает одно – это выводит из себя! И самое главное, продавцы просто пожимали плечами. Проблемы на птицефермах, нехватка несушек.

Ещё одна примечательная странность – именно на выезде из моего двора коммунальщики начали копать новую яму. Судя по размерам, они собирались из неё добывать алмазы. А иначе для чего нужно было перекапывать всю дорогу от дома до дома? И, конечно же, на объезд приходилось тратить драгоценное время. Из-за этого либо приходилось вставать на двадцать минут раньше, либо жертвовать завтраком. На вопросы о сроках следовало расплывчатое “до окончания работ”. Работ, конечно же, никто не вёл – яма просто была раскопана и брошена.

В связи с этим я решил, что, возможно, смогу быстрее добраться до работы на общественном транспорте. Ну и, конечно же, именно в тот день, когда я решил довериться автобусам, произошла следующая странность – маршрут до моего завода отменили! С концами! Ещё и никого не предупредив заранее! Перевозчик решил обанкротиться именно в тот день и в тот час, когда мне нужен был их автобус! Благо, остановка недалеко от дома, но я опоздал на работу на целый час. По счастью, выговор не получил – половина завода попала в ту же самую ситуацию – но осадочек остался.

Ну и последней каплей стало объявление в лифте на следующий день.

На нём красовалась гордая надпись:

УВАЖАЕМЫЕ СОСЕДИ! ПРЕКРАТИТЕ ТАК ГРОМКО СЛУШАТЬ МУЗЫКУ ПО НОЧАМ! ВЫ МЕНЯ ДОВОДИТЕ ДО БЕЛОГО КОЛЕНА!!!

Я вышел из лифта и понял, что больше так продолжаться не может.

Позвонил шефу. Сказал, что мне очень нужно уехать. Выбил отпуск за свой счёт.

Вышел из дома, сел в машину и поехал куда глаза глядят.

Поначалу катался кругами по городу. Потом свернул на грунтовку, поехал в дачи. Добрался до леса, бросил машину и отправился бесцельно ходить по природе.

Природа же успокаивает, так?

Поначалу так и было. Стоял довольно тёплый октябрь, позолота уже облетала с деревьев, но кое-где всё ещё оставалась на месте. И меня каждая маленькая деталь радовала – сросшиеся берёзы, между которыми образовалась “чаша”, гигантская сосна с не менее гиганстким муравейником в корнях, кусты дикой малины. Каждая деталь смотрелась органично и не выбивалась из общей картины.

Пока я не дошёл до пруда.

На самом краю, почти у кромки воды, стояла берёзка.

В какой-то момент жизни у неё отломилась верхушка. Но, несмотря на это, дерево выглядело живым. Отломленная половина ещё не до конца сбросила листья. Это было самое уродливое и неправильное дерево в лесу – но вместе с тем, самое прекрасное. И, что самое неприятное, оно очень органично вписывалось в окружавший её пейзаж.

Я долго смотрел на берёзу.

А после этого расхохотался. До слёз.

И вернулся домой.

После этого все мои странности показались даже по-своему прекрасными.

Пока шёл домой, припарковав “девятку” в соседнем дворе, подумал, что наконец-то хожу больше. Глядишь, так и десять тысяч шагов в день буду нахаживать!

Пресловутое объявление в лифте больше не раздражало. Представил себе соседку, у которой колено побелело от громкой музыки, и не смог сдержать смех.

В магазине стал громогласно требовать “Двухрублёвый” пакет за три рубля. На завтрак стал съедать по три варёных яйца вместо двух – и, как ни странно, стал себя лучше чувствовать.

Да и в целом на жизнь стал смотреть попроще. Ведь если безымянная, обречённая утонуть половинка берёзки до сих пор держалась корнями за землю и планировала расти, пока её окончательно не смоет вместе с берегом – то чем я хуже?