Утром Везувий ещё молчал.
Гора стояла над заливом, как стояла всегда, — зелёным по пояс могучим гигантом, седым от облаков на вершине. В Помпеях шумел рынок, пахло рыбой и потом, где-то кричал осёл, а в таверне на Виа ди Нола было жарко, как в печи, хотя печь ещё не растопили. По городу бродили пьяные моряки, ожидавшие когда их суда разгрузятся или погрузятся и выйдут из порта. Они хватали молодых девиц за мягкие места, тащили их в укромные местечки и громко ссорились с прохожими, возмущавшимися моряцкой развязностью.
— Иди к Геркулесу в задницу, ты, мешок с дерьмом!
— А твою мать я вчера в Пyтеолах видел — она дешевле, чем ослиная упряжь!
Никия привычно закатил глаза. Каждый день одно и то же.
Он протирал прилавок тряпкой, которая помнила лучшие времена, чем он сам. Эллин из Александрии, перебравшийся в Италию десять лет назад, он держал эту закусочную уже пятый год. Кормил бедноту, поил дешёвым вином возниц и изредка — совсем изредка — подавал приличные блюда тем, кто мог за них заплатить.
Завидев трёх моряков с характерной переваливающейся походкой, Никия быстро убрал под прилавок самую полную амфору.
— Эй, эллин! — заорал один ещё с порога. — Есть чем залить глотку?
— Вода есть, — ответил Никия. — Из фонтана. Бесплатно.
— Чтоб твой Гермес тебе яйца узлом завязал! — обиделся моряк, и они поплелись к следующей таверне.
Никия не любил шумных компаний матросов — от них было больше проблем, чем дохода. Без них в таверне сохранялись покой и уютная, почти домашняя атмосфера.
Фрески на стенах и на прилавке ему сделал знакомый художник, которого Никия отпоил после тяжёлой недели. Расплатился не деньгами — вином и ужином. Художник изобразил нереиду на морском коне, уток, принесённых с охоты, петуха и злую собаку на боковой стороне прилавка. Собака получилась такая убедительная, что пьяные посетители иногда шарахались, заходя внутрь.
Был у Никии один постоянный посетитель, которого не рисовал никакой художник. Маленькая собачонка ростом едва ли в локоть, лохматая и трусливая, она крутилась под ногами с утра до вечера. Никия звал её просто Псилла — блоха. Откуда она взялась, никто не знал. Приблудилась года два назад, и с тех пор таверна стала её домом.
У Псиллы было своё место — в углу, на старых мешках. Там она лежала, прячась от дневной жары, а ночью приходила к Никии на матрас, брошенный в углу и забиралась ему под бок — Псилла панически боялась темноты. Почему? Никия не знал. Он просто брал её на руки и укладывал рядом, успокаивая своим теплом. Иногда он думал, что Псилла — единственное существо в Помпеях, которое его действительно любит. Не за еду, не за заботу — хотя за них тоже, — а просто так.
Посетителей было немного. Луций, возница из Геркуланума, жевал лепёшку, макая её в гарум — вонючую солёную жижу из потрохов, которую терпеть не могли эллины, но обожали римляне. Никия каждый раз морщился, когда открывал амфору. «Римляне едят тухлую рыбу и называют себя владыками мира», — думал он, но вслух, конечно, молчал.
Двое рабов из соседней виллы торопливо глотали похлёбку — хозяин дал им всего полчаса.
— Ты представляешь, — сказал Луций, обращаясь к Никии, — в колодце, что на пути сюда, прямо на въезде в Помпеи — вода ушла.
— Налить тебе воды в дорогу? — спросил Никия, но Луций отрицательно махнул головой.
— У меня есть. Старики говорят — не к добру это. Дед мой рассказывал, что его дед… — Луций сбился и задумался. — …словом, быть беде, — закончил он и посмотрел на Никию.
Никия на мгновение замер, глядя на гору через открытую дверь. Везувий стоял как стоял — зелёный, спокойный, седой от облаков. Эллин пожал плечами и вернулся к прилавку.
Псилла подбежала к нему, положила лапу на сандалий и тявкнула. Никия опустил на неё глаза. Собака отбежала к двери и посмотрела на него, словно зовя куда-то.
— Псилла, — устало прикрикнул на неё Никия. — Надо погулять? Погуляй. Но меня с собой не зови, у меня ещё здесь дела.
Он перевёл взгляд на человека за дальним столиком. Никия не знал его имени. Какой-то местный, из плебеев, с вечно недовольным лицом и руками, перепачканными чем-то, похожим на смолу. Он заходил почти каждый день, всегда один, молча выпивал кружку или две вина, расплачивался грязной мелочью, а иногда и вовсе не расплачивался, и уходил. Сегодня он уже час тянул одну кружку вина и буравил Никию взглядом.
— Эй, эллин, — наконец подал он голос. — Вино разбавленное.
Никия улыбнулся профессиональной улыбкой трактирщика:
— Вино как вино. Вчерашнее. Все пьют — не жалуются.
Никия отвернулся к прилавку, давая понять, что разговор окончен. Но местный не унимался.
— Я говорю — разбавленное и уксусом пахнет. А ты мне — «твоё право». Ты что, не уважаешь римлян, эллин?
Луций перестал жевать и с интересом уставился в его сторону. Рабы заторопились ещё сильнее: им такие разговоры сулили одни беды — попасть под пьяную руку римлянина, даже плебея, для них означало только начало проблем. Псилла насторожила уши и тихо зарычала.
— Я уважаю тех, кто платит, — ответил Никия, не оборачиваясь. — Ты заплатил? Заплатил. Значит, уважаю.
— А если я скажу, что твоё вино — моча ослиная?
— Скажешь — значит, осёл знает вкус своей мочи.
В таверне повисла тишина. Луций поперхнулся лепёшкой. Рабы замерли с ложками у рта.
Местный медленно поднялся. Глаза его налились кровью — от вина или от злости, непонятно.
— Ты, ослиное александрийское отродье… — начал он, но Никия его перебил:
— Выйди на воздух, парень. Проветрись. Вино за мой счёт.
— Не нуждаюсь я в твоей подачке! — взорвался местный. — Ты думаешь, если разрисовал стены, так теперь здесь храм Аполлона? Да твоя забегаловка хуже, чем конюшня моего дяди!
Никия вздохнул. Такие сцены случались раз в месяц, и он к ним привык. Обычно достаточно было подождать, пока буян успокоится сам или упадёт лицом в стол. Но этот не успокаивался.
— Ты, Никия… — местный ткнул пальцем в сторону хозяина. — Ты… содомит, как все эллины! Засранец ты!
И, не найдя на прилавке ничего лучше, схватил уголёк, которым записывали долги, и размашисто нацарапал на стене прямо на фреске со злой собакой:
На мгновение он замер, встретившись взглядом с изображением. Собака скалилась, но не лаяла. Плебей хмыкнул и дописал последнее слово:
Никия смотрел на это с удивительным спокойствием. У Луция кусок застрял в горле и теперь он мучительно кашлял, чтобы облегчить дыхание. Рабы, забыв про похлёбку, пялились на стену.
Местный, удовлетворённый содеянным, швырнул уголёк на пол и направился к выходу. На пороге обернулся:
— В следующий раз нормальное вино подашь, понял?
Затем посмотрел на фреску со злой собакой. Та скалила зубы прямо на него. Он показал ей кукиш, защиту от сглаза. И вышел.
В таверне стало тихо. Потом откашлявшийся наконец Луций засмеялся. За ним захихикали рабы. Следом и Никия, глядя туда, где под мордой злой собаки красовалось свежее граффити, тоже улыбнулся. Собака на фреске скалила зубы, будто собиралась укусить обидчика, но надпись лезла прямо ей в пасть — и собака казалась беспомощной, словно её заклеймили.
Никия усмехнулся: пёс на стене охраняет таверну от воров, а тут какой-то пьяный плебей написал гадость — и пёс ничего не может сделать.
— Бывает, — сказал он собаке. — Меня тоже сегодня укусили. За бесплатно.
Затем Никия повернулся к вознице.
— Луций, — сказал он, — допивай и иди. Скоро темнеть начнёт. А тебе ещё ехать до Геркуланума — часа четыре, не меньше.
— А чего это он? — спросил Луций, утирая слёзы. — Ты ему и правда что-то такое сделал?
— Я ему сделал только одно: не налил бесплатно, когда он просил, — ответил Никия. — Это было три дня назад. Видимо, переживал.
— А ты бы налил? Он и вчерашнее-то еле оплатил.
Луций хмыкнул, допил вино и ушёл. Рабы унеслись, как ветром сдуло. Никия остался один. Только Псилла сидела у его ног и смотрела преданными глазами.
Он присел перед прилавком и провёл пальцем по свежим буквам. «Содомит-засранец». Грубо. Глупо. Но написано от души.
Никия усмехнулся и пошёл за тряпкой. Затирать не стал — всё равно завтра он вернётся и напишет снова. Просто как обычно смахнул пыль. Возле нереиды он ненадолго задержался. Никия иногда ловил себя на мысли: она вот-вот отклеится от стены и уплывёт по воздуху прямо к морю. По утрам, когда солнце падало на фреску, казалось, что волосы нимфы шевелятся.
— Красивая, — сказал ему однажды Луций. — Тебе, Никия, такая жена нужна.
Никия усмехнулся и ничего не ответил. А сам подумал об Александрии. И о море, по которому он плыл сюда десять лет назад. Море было тогда синим-синим, и ему казалось, что он плывёт в новую жизнь. Нереида улыбалась ему с фрески, словно знала что-то, чего не знал он сам.
За окнами смеркалось. Везувий темнел на фоне заката. Гора молчала, как молчала день за днём, месяц за месяцем, год за годом. А вот Псилла почему-то заскулила. Подошла и жалобным взглядом уставилась на него снизу вверх. Потом схватила зубами за полу и потащила куда-то.
— Отстань, — сказал Никия и легонько ткнул ей в бок носком сандалия.
Псилла отпустила тунику, беспокойно припала к полу и прижала уши к голове.
Первый толчок Никия почувствовал, когда уже закрывал ставни.
Земля дрогнула — коротко, будто кто-то огромный ударил кулаком снизу. Глина на стенах посыпалась мелкой крошкой. Горшки на полках звякнули друг о друга.
Никия замер. В Помпеях земля дрожала часто — к этому привыкли. Но этот толчок был каким-то другим. Глубоким. Злым.
Второй толчок опрокинул амфору с вином. Она разбилась, и тёмная жижа потекла по каменному полу, смешиваясь с пылью. Псилла подбежала, понюхала и чихнула.
Там уже стояли люди. Смотрели на гору. Везувий… горел. Вершина его светилась красным, и в небо поднимался чёрный столб дыма, такого густого, что заслонял загорающиеся звёзды.
— Бегите! — закричал кто-то. — К морю, к кораблям!
Толпа рванула. Но не вся. Многие побежали не к морю, а к домам — за детьми, за стариками, за тем, что нажито годами.
Никия стоял и как заворожённый смотрел на гору. Он никогда не видел ничего подобного. Гора словно раскрылась, раскололась на части, и из неё вылетали камни — огромные, раскалённые. Скорость их была страшна — в одно мгновение они долетали до города, падали на дома, поджигая крыши и убивая тех, кто не успел спрятаться.
На Никию упала пара пригоршней пепла. Прямо с неба. Мелкий, как мука, тёплый и противный. Он забивал нос, рот, глаза. Никия закашлялся и нырнул обратно в таверну.
Там было тихо. Только пепел уже просачивался сквозь щели в ставнях, ложился тонким слоем на прилавок, на горшки, на фрески. Псилла забилась в свой угол и затихла.
Никия заметался. Надо бежать. Надо спасаться. Но куда? К морю? — там давка, там гибель под ногами толпы. Остаться здесь — погибнуть под камнями или задохнуться в пепле.
У него был подвал. Маленький, тесный, где хранились запасы. Стены-то крепкие. Если повезёт, если крыша не рухнет… да если и рухнет — можно пересидеть.
Никия рванул люк и сбросил вниз пару мешков с зерном — чтобы не лежать на холодном полу. Один мешок, упав, лопнул и струя овса потекла по земляному полу. Псилла металась рядом, не понимая, что происходит. Что-то ударилось в крышу и зашипело.
И в этот момент снаружи донёсся крик — такой, что у Никии перехватило дыхание. Чьё-то отчаяние прорвалось сквозь угрожающий гул горы и рокот бегущей вдали толпы.
— Помогите! Ради всех богов, помогите!
Голос показался знакомым. Никия высунулся на улицу. В полутьме, в пепле, который уже покрывал землю по щиколотку, он разглядел фигуру. Человек полз, волоча ногу. Сверху падали камни.
Это был тот самый. Тот, кто назвал его засранцем. Местный с недовольным лицом.
Никия замер на мгновение. В голове мелькнуло: «Да ну его. Пусть подыхает».
Но ноги уже несли его наружу. Боковым зрением он заметил пламя на крыше — разгорался пожар, теперь-то точно — или бежать, или лезть в погреб. Но куда бежать с этим калекой? Бросить его? Тоже не вариант. Над головой пролетел, гудя, раскалённый камень, словно выпущенный из онагра, и Никия невольно пригнулся.
Он схватил обидчика под мышки и потащил в таверну. Тот мычал что-то нечленораздельное, но с трудом поднялся на ноги и опёршись рукой на Никию, ввалился вместе с ним внутрь. В этот самый момент снаружи рухнула крыша соседнего дома — грохот, пыль, крики умирающих.
Никия затащил мужика в подвал и уже собрался захлопнуть люк, как вдруг почувствовал, что кто-то ткнулся мокрым носом в его руку.
Она стояла наверху, на краю люка, и смотрела на него своими чёрными бусинками. Вокруг уже сыпался пепел, где-то рядом горело, трещало, рушилось. А она стояла и смотрела.
— Псилла! Ко мне! — закричал Никия.
Но собачонка не двигалась. Она всегда боялась темноты. В подвале не была ни разу. А сейчас там и вовсе было чёрное, страшное, неизвестное.
Никия рванулся вверх, но Марк схватил его за руку:
— Куда?! Там же всё горит!
— Там Псилла! — Никия вырвался и высунулся наружу. Лицо обдало жаром пожара, который бушевал снаружи и вот-вот собирался охватить его таверну.
Псилла стояла в двух шагах от люка, мелко дрожа, но не сходя с места. Она была в шоке. А может быть просто ждала, чтобы он взял её на руки. Как всегда. Как делал каждый вечер, когда она приходила к нему, ища защиты от страха.
— Иди сюда, Псилла. Иди, маленькая.
Псилла сделала шаг. Потом ещё один. Потом замерла, и повернула голову, глядя куда-то над собой.
Никия проследил за направлением её взгляда.
Над ними, прямо над входом в таверну, качалась огромная каменная балка. Та, что держала часть крыши. Она уже горела, и огонь пожирал деревянные перекрытия.
— Псилла! Бегом! — заорал Никия не своим голосом.
Собачонка рванула. Прямо к нему, прямо в руки.
Балка рухнула в тот момент, когда он захлопнул люк над головой. Следом раздался ещё какой-то грохот. Никия толкнул люк рукой, но что-то тяжёлое лежало на нём. Что-то такое, чего ему в одиночку не поднять.
«Ну и хорошо, — подумал он. — Главное, чтобы люк выдержал».
Сколько они сидели в этой тьме — никто не знал. Часы? Дни? Вечность?
Воздух спёртый, тяжёлый. Где-то сверху грохотало, стонало, умирало. Пахло вином и потом. После дневной жары прохлада погреба сначала расслабила. Но вскоре руки и ноги затряслись как в лихорадке. Стало холодно.
Марк — его звали Марк, как выяснилось позже, когда они всё-таки заговорили — лежал на мешках и тихо стонал. Нога его была раздроблена камнем, и Никия перевязал её полосой собственной туники. Но с грудью он ничего не мог сделать — прямо между рёбер, словно копьё вонзился острый кусок базальта, и попытки Никии его извлечь доставляли Марку такую сильную боль, что он орал во весь голос, перекрывая вулкан.
Псилла сидела у Никии под боком и мелко дрожала. Никия одной рукой гладил её, другой сжимал ладонь Марка.
— Зачем ты меня вытащил? — спросил Марк, когда боль немного отпустила. — И собаку эту… Зачем? Я же тебя… на стене…
— Я видел, — ответил Никия. — Красиво написано. Грамотно.
— Я малограмотный. Просто услышал так.
— Тем более молодец. На слух запомнил.
Марк хотел засмеяться, но вышло похоже на всхлип.
— Я убить тебя хотел… — прошептал он. — Шёл к тебе. Думал, в таверне есть деньги… Раздам долги. А тут это…
— Ну извини, приятель. Все деньги остались наверху. Буду должен.
— Ну да… — промычал Марк, и Никия скорее почувствовал, чем увидел, что он зашевелился.
— Не дёргайся, — сказал он Марку. — Воздух береги.
Они замолчали. Сверху продолжало грохотать.
Потом Марк заговорил снова, уже совсем тихо, почти неслышно:
— У меня жена… и двое. В соседнем квартале. Домик маленький. Я к ним побежал, когда началось. А тут камень… Нога…
Он заплакал. Никия молчал. Что тут скажешь?
— Может, они успели? — спросил Марк.
— У меня никого. Один я. Только Псилла.
— Блоха по-нашему. Маленькая.
Никия погладил собаку. Она лизнула его руку и затихла.
— Совсем один? — переспросил Марк.
— Совсем. Родители в Александрии умерли, жена… была. В родах умерла, десять лет назад. Детей не получилось.
Марк замолчал. Потом протянул руку в темноте и нащупал ладонь Никии.
— Слышь, эллин… Прости меня. За всё прости. И за вино с уксусом, и за надпись… И за то, что… — он замолчал, потом закончил. — Дурак я.
— А ты добрый. Тебя злой собакой нарисовали, а ты добрый.
Никия усмехнулся в темноте.
— Это не я злой. Это собака злая. На фреске. А я так, туда-сюда.
Псилла тявкнула, будто обиделась, что её не упомянули.
— И она добрая, — добавил Никия. — Хотя маленькая и трусливая. В подвал боялась лезть. Пришлось рисковать.
Марк помолчал. Потом сказал тихо:
— Хороший ты человек, Никия. Жаль, что мы так… из-за вина.
— Из-за вина, из-за гордости, — ответил Никия. — Это всё одно.
Дышать становилось всё тяжелее. Пепел, видно, уже засыпал всё сверху, и щели в люке забило намертво. Только один луч света — от пожаров, что бушевали вокруг — ещё пробивался сквозь какое-то небольшое отверстие.
Марк снова зашуршал и попытался встать.
— Ты чего? — спросил Никия.
— Пойду надпись затру… — бормотал Марк. — Негоже…
— Сиди, дурень! — Никия рванул его за руку. Марк тяжело осел на мешки и затих, только хриплое дыхание выдавало, что он ещё жив.
Псилла завозилась, заскулила. Никия прижал её к себе.
— Никия… — прошептал Марк.
— А вместе не так страшно. Правда?
Никия не ответил. Только сильнее сжал руку Марка в темноте. Псилла лизнула его ладонь.
Воздух становился всё гуще. Пепел летал по погребу, как мельчайший песок, который ветер носит над пляжем в Александрии — сухой, тёплый, вездесущий. Он ложился на пол, на мешки, на волосы Никии, на его лицо.
Он подумал о Луции — тот должен был покинуть Помпеи ещё до того, как вулкан начал плеваться, наверное, остался жив. Не может же быть, чтобы эти ужасные камни долетали до Геркуланума? А вот рабы с соседней виллы наверняка погибли. Или сидят сейчас, как и они, в подвале, покрытые пеплом.
Марк больше не стонал. Его рука в ладони Никии остыла, но Никия не разжимал пальцев. Псилла уткнулась носом в живот хозяина и тихо вздохнула. Её дрожь не утихала. Темнота по-прежнему внушала ей ужас. Наверное, это был ещё больший ужас, чем страх от извержения — ведь даже оно не могло загнать её в погреб, в темноту.
Никия закрыл глаза. Последнее, что он видел перед тем, как тьма стала абсолютной, — это тусклый луч света, пробившийся сквозь щель и на мгновение осветивший небольшой фрагмент стены. Затем и эту щель забил пепел и всё погрузилось во тьму.
Никия вспомнил оскорбительную надпись и представил себе, как пепел скрывает букву за буквой. Скоро не останется ни «засранца», ни «содомита», ни «Никии». Будет просто стена. Будет просто тишина.
— Всё равно, — прошептал он в темноту. — Всё равно.
Псилла опять ткнулась холодным носом ему в ладонь. Никия прижал её к груди, рядом с рукой Марка. Трое — эллин, римлянин, собака — лежали в темноте, и не было между ними ни вражды, ни обид, ни старых ссор. Был только страх, который они разделили на троих, и тепло, которое отдавали друг другу.
Никия закрыл глаза. И в темноте, за пеленой пепла, ему вдруг показалось, что он видит свет. Не тот, что пробивался сквозь щели, а другой — тёплый, утренний, похожий на рассвет над Александрией, где он родился, или над морем, по которому когда-то плыл в Италию. Псилла вздохнула во сне и перестала дрожать. Рука Марка в его ладони стала лёгкой, почти невесомой.
Последняя мысль Никии была о странной справедливости: тот, кто желал ему смерти, умер на его руках. И ругательство на стене останется навеки рядом со злой собакой. А рядом с ним — маленькая Блоха, ради которой он рискнул жизнью и выиграл для неё несколько лишних часов. Затем перед его взором проплыла нереида с распущенными волосами, и Никия уснул.
Везувий громыхнул в последний раз, но в погреб звук пришёл лишь далёким эхом. Пепел продолжал падать, укрывая их одеялом, которое сохранит этот миг навсегда. Не для музеев. Не для учебников. Не для того, чтобы кто-то через две тысячи лет читал про ссору в таверне.
Просто чтобы им не было холодно.
Алексей Черкасов,
в профиле ссылка на мой последний роман.
