Левый угол

Особенно хороша была 1937-го, финишного года пятилетки безбожия. Со злорадством, тыча в нос провальной статистикой, пересажал тогда половину верхушки его, но сам «Союз», его же детище, был тогда незыблем. Да и увы, все теперь в этой стране, что накручено наворочено за эти 20 лет – его детище, ни от чего не отвертеться. Документ о создании «Союза» подмахнул тогда, думая совсем о другом, ни до чего тогда было, кроме одного – свалить, вытрясти из командного стойла Лейбу-поганца, свалить с помощью Бухарчика и Зиновьева с Каменевым, а потом натравить их друг на друга, чтоб в итоге всех троих – к одной стенке.

Разрешение таких задач возможно только полным сосредоточением на ней всего своего внимания. Бурно набухающее новое свое детище воспринимал лишь как придаток к родным карательным органам и вообще-то в глубине души не разделял того крайнего остервенения, с которым навалилась новая волна погромов на Церковь, её служителей и её прихожан. Когда изымали ценности из церквей, там наблюдалось жуткое остервенение отнимателей – естественно, так просто не отдадут святыни, но потом конечно можно бы и послабу легкую дать, ну хотя бы взрывать, ломать монастыри без ритуальной торжественности. Да и все, под топор пошедшие, они ведь лояльные были, большая часть не то, что сопротивляться, протест заявлять не собиралась.

Однако ясно было: то, как все случилось, только так и могло случиться. Сам подписывал в 1919-м, когда был проддиктатором, шефом всех продотрядов, приказ о том, что за вслух произнесенное слово «жид» – расстрел без суда. Как не любил их, а все это время, что наверчивал, наворачивал, только на них опирался, ибо они сами по себе были везде. Хлеб отбирать – с ними, в колхозы загонять – а как же без них? Всех уклонистов порешить – они опора, ибо в ОГПУ-НКВД их 95 процентов, ну а уж храмы разорять – они единственные в триединстве – плаха, палач и топор. До сих пор вопрос один колом стоит от ягодиц до затылка, вопрос – куда делись драгоценности, изъятые у Церкви с 1921-го по 1923-й годы, оцененные в 42 миллиарда золотых царских рублей? Сумма чудовищная! На эти деньги без ГУЛАГа можно было бы до сих пор кормиться и вообще не работать всей страной, и хлеб не сеять, а просто покупать его и ВПК себе отгрохать без напряжения, как у всего остального мира вместе взятого.

ВПК (ныне на две трети разгромленный) отгрохали и без того немалый, но куда те деньги жуткие, размером в десятки бюджетов США подевались?! Растеклись куда-то, рассосались по тайным и явным каналам, державе ничего не досталось. Всё на вынос, всё на продажу! Хотя термин «продажа» для сего процесса мало подходил. Женскую императорскую корону, в которой сотни одних бриллиантов каждый в пол-яйца, за пару ящиков коньяка продали. Да её можно было на флотилию линкоров обменять! А корона – из других изъятий, не церковных, тех, других – из музеев, домов, дворцов и пр. – 6 тысяч тонн вывезли.

Художественные ценности составами мерили, как дрова. Никто не оценивал содержимое тех вагонов. И хоть вопрос «Куда делись?» стоит колом, однако уже и не очень. Размяк кол. И вопрос этот никогда и нигде вслух не поднимал. Поднятие этого вопроса очень не поняли бы те, чьими руками, ногами, головами к вершине власти лез. Любой поднявший этот вопрос будет спущен-сброшен с любой вершины, которую б не занимал. Любого и каждого из растаскивателей державы можно снимать с поводка и казнить. Но постановка вопросов, даже намеком, о держателях поводков – исключалась. Половину наркоминдел и внешторга пересажать, всех этих розенблюмов и гликманов – запросто, но стратегический вопрос ставить о разбазаривании державы – увы, чутье подсказывало, что это будет последний вопрос.

Последний раз взбрыкнул по стратегическому вопросу в 1922-м году, когда на Съезде советов собрались декларировать создание СССР. Категорически восстал против Ленина и всех, против «полного равноправия и суверенитета союзных республик». Это же подводная мина, которая рано или поздно взорвется! Под любой вывеской, но «единая и неделимая»! Проиграл восстание и больше по большой стратегии высовывался. Даже сатрапа своего, пса безропотного, верного Настеньку Микояшеньку, внешторгом командующего никогда не спрашивал, где отдача от чудовищного потока утекающих, уползающих, улетающих богатств, почему за каждый станок из-за кордона казной расплачиваемся, золотом алданским, за каждый килограмм которого десять зэков в земле мерзлой остаются взамен вынутого золота.

Зэков не очень жаль, за золото обидно, хотя в дальних пластах создания, ныне покровской метелью растревоженных, всегда тихонько тлелось, а ныне зажглось, что ни на какие линкоры не обменяешь то, что было церковным или царским имуществом. А обменяешь – проку от линкоров не будет, в итоге, в лучшем случае, потонут. Вообще, ко всем этим сокровищам на всех языках мира называемыми национальным достоянием и две трети которых уже нет, относился как к обменному фонду на линкоры и станки. Державе, которая делает мировую революцию, нужны пушки, а не побрякушки. Ничего не ёкнуло при просмотре спецкинохроники, когда Хаммер дарил Рузвельту бриллиантовый макет реки Волги на панели из золота и платины, а рельефчик берегов рубиновый и изумрудный.

Макет сделал Фаберже к 300-летию Дома Романовых в 1913 году и тогда же был поднесен Главе царствующего дома. Хаммер от своего имени подносил сие чудо ювелирное через 20 лет. Подносил по поводу признания Америкой (Рузвельтом) Советского Союза (Сталина). Присутствующий при этом наркоминдел Литвинов таинственно ухмылялся. Самому Хаммеру сокровище было преподнесено в 1919-м самим Ильичом в благодарность за содействие в строительстве карандашной фабрики (за наш счет) имени замечательных американских громил Сакко и Ванцетти. Ну конечно же, самая важная продукция для нужд девятнадцатого года – это карандаши. А взамен плюс к макету Волги еще всякого разного, миллиарда на два. Всё ж таки появился тогда на трубке, ныне всему миру известной, след-полоска от нервного сжатия зубами, когда на экране крупным планом искрилась разноцветными блёстками бриллиантовая Волга в мясистых лапах Хаммера.

https://proza.ru/2006/01/01-102

Русским нельзя было вывозить, а Сталину с "Союзом безбожников" можно?

Теперь что касается ненависти односельчан. А с чего автор взял что все их поголовно ненавидели. Или он думает что при раскулачивании проводилось общее голосование? Раскулачивали совершенно конкретная группа, небольшая, и записывались туда как раз озлобленные добровольцы. Понятно что в разное время раскулачивание по разному проводилось, но какого то тайного голосования всем селом не было.

Собственно предков одной из моих бабушек хорошее отношение односельчан и спасло. Их раскулачили, но сначала им повезло что их никуда не выслали, а затем помощь односельчан, не давших им замерзнуть зимой и умереть от голода. Как она рассказывала, большинство односельчан нормально к ним относились и не притронулись к их вещам при раскулачивании, а вот местные алкаши как раз этим и занимались, разворовав при раскулачивании все что было.

И вот бабушка, понимая, что это конец, вывела девочку на дорогу. Надела на неё что было, засунула за пазуху краюху хлеба, и обе они плакали навзрыд, потому что знали: расстаются навсегда. «Иди прямо по дороге, — наказала бабушка. — Устанешь — не садись, сразу замёрзнешь. Если кто поедет на лошадях или на быках — подберут. А если нет… значит, судьба наша такая». И пошла девочка одна в чистое поле, в мороз. На счастье, подобрали её добрые люди. А старики так там и умерли.

Мать моей мамы, то есть моя бабушка, Эмилия Никандровна, работала тогда где-то в совхозе, на птицеферме. Когда узнала, что случилось, места себе не находила, да где искать — все следы потерялись. Детей тех, кого раскулачили, разметало по свету: кто куда подался, ведь на всех клеймо было — «кулацкие дети».

У самой Эмилии Никандровны тогда уже была своя семья: муж и две доченьки — моя мама и её сестра Нюра. Муж её, Степан Сергеевич Горностаев, мой дед по матери, служил урядником в райцентре. И вот однажды, перед большим праздником, дали ему отгул, и отправился он в деревню, семью навестить. Нёс гостинцы, подарки девчонкам и жене. Решил дорогу срезать, пошёл через хохлацкие сёла — Сидоры да Себровку. А хохлы с казаками, по старой памяти, враждовали. И когда проходил дед через еловый лесок, мимо казацкого кладбища, там его и подстерегли. Встретили, ограбили и зарезали. Сняли с него сапоги, часы карманные на цепочке, кольцо обручальное, забрали всё, что нёс. А ведь оружие при нём было… И знаете, эта вражда даже до нас, детей, дошла. Помню, мы, подростки, шли через их сёла, так нас камнями забрасывали и кричали вслед: «Казаки идут!» А ведь такие же пацаны, как и мы. Даже воды из колодца не давали попить.

Отец мой, Березин Иван Макарович, тысяча девятьсот второго года рождения, был из большой, но бедной семьи — четыре брата и две сестры. Началась война, троих братьев забрали на фронт, вернулся только один. А нашего отца по доносу посадили. Кто-то из своих же, односельчан, написал: «Женат на кулацкой дочке». А ещё когда колхозы организовывали, он не хотел туда идти. Называл колхоз «Артель напрасный труд», потому что за трудодни одни палочки ставили, а хлеба люди не видели. Он сапожником был, хорошим мастером, а потом заготовителем шерсти работал. Дали ему десять лет. Там, в лагере, во время войны, он и умер."