Серия «История войн и конфликтов. »

Зима 1477 года в Лотарингии выдалась жестокой. 4 января прошёл страшный ливень, а ночью ударили холода, реки и ручьи вокруг замёрзли. Снег заносил дороги, ветер с Вогезов — горного массива, идущего параллельно Рейну, — пробирал до костей. Через два дня после битвы у стен Нанси поисковый отряд обнаружил то, что искал: тело мужчины, вмёрзшее в реку на краю поля. Его череп был расколот алебардой, а на животе и пояснице виднелись следы от многочисленных ударов копий. Лицо обглодали волки. Опознать этого человека смог только его личный врач — по боевым шрамам, цвету волос и длинным ногтям, которые в ту пору считались признаком аристократизма.

Это был Карл Смелый, герцог Бургундский. Ему было сорок три года. Всего несколько месяцев назад он командовал одной из сильнейших армий Европы, казна его государства ничуть не уступала казне французского короля, а дипломаты при дворе вели переписку с императором Священной Римской империи о даровании Карлу королевского титула. Но теперь его замёрзший и изъеденный труп лежал на поле боя, а государство, которое он строил, рассыпалось подобно песочному замку.

Как это произошло? Почему политическое образование, контролировавшее земли от Дижона до Амстердама, от Безансона до Брюгге, исчезло всего за несколько месяцев? И почему Бургундия, которая являлась даже не королевством, а герцогством, оказалась настолько могущественной, что современники всерьёз полагали, что она станет третьей великой державой Западной Европы, наряду с Францией и Священной Римской империей?

Чтобы ответить на эти вопросы, отправимся в путешествие на сто с лишним лет назад, в XIV век, в эпоху, когда французский король, желая наградить храброго сына, невольно создал для своих потомков самого опасного врага.

В разгар Столетней войны, в 1356 году, англичане наголову разгромили французскую армию в битве при Пуатье, и король Франции Иоанн II попал в плен. Рядом с ним сражался его четырнадцатилетний сын Филипп. Согласно историческим источникам, Филипп оставался рядом с отцом до конца сражения и предупреждал его об опасности. За проявленную в битве храбрость мальчик получил прозвище «Смелый» (Le Hardi), которое позже станет своеобразной традицией бургундского дома.

Семь лет спустя Иоанн II был выкуплен из плена за огромную сумму — 3 миллиона экю, что составляло, по различным оценкам, значительную долю годового бюджета французского королевства. Желая вознаградить сына, в 1363 году он передал Филиппу герцогство Бургундию — область на востоке Франции со столицей в Дижоне. Регион был известен своим виноделием: бургундское вино славилось качеством по всей Западной Европе.

То, что сделал Иоанн II, называется апанаж — стандартная практика того времени. Младшие сыновья королей получали земельные владения и таким образом обеспечивали себя достойным доходом. Считалось, что это помогает избежать борьбы за королевский престол. А если род владельца пресечётся, апанаж вернётся к короне.

Но Иоанн II не мог знать, что посеял семена будущей катастрофы для своей династии.

Филипп Смелый хорошо осознавал то, чего не понимали многие его современники: в XIV веке войны выигрываются не только на полях сражений, но и в брачных покоях. В 1369 году он добился руки Маргариты Фландрской — дочери и единственной наследницы Людовика II Мальского, графа Фландрии.

Чтобы оценить масштаб этого успеха, нужно представить себе экономическую географию средневековой Европы. Фландрия — это не просто графство на северо-западе континента, а важнейший экономический регион, влиявший на всю европейскую торговлю. Брюгге, Гент и Ипр — три города Фландрии, производившие лучшее сукно в мире. Английская шерсть прибывала в фландрские порты, где обрабатывалась с использованием итальянских красителей, а готовая продукция расходилась от Лиссабона до Новгорода.

По меркам эпохи жениться на наследнице Фландрии было примерно тем же, чем сегодня было бы получить контрольный пакет акций в половине технологических компаний Кремниевой долины. И когда в 1384 году тесть Филиппа скончался, бургундский герцог унаследовал не только Фландрию. К нему отошли Артуа, Франш-Конте и ряд более мелких владений. Территория Бургундии увеличилась втрое, а доходы — в разы.

Однако у этого приобретения имелся серьёзный изъян. Герцогство Бургундия располагалось на востоке Франции, Фландрия — на северо-западе, у Северного моря. Между ними находились земли других феодалов, что создавало не только логистические, но и политические сложности. Бургундское государство родилось разорванным надвое, и эта географическая аномалия станет одной из причин его гибели.

Отец бургундского могущества — Филипп Смелый — скончался в 1404 году. Он оставил своему наследнику Жану богатейшее наследство, но вместе с ним и борьбу за влияние при французском дворе. Король Франции Карл VI страдал приступами безумия. Во время приступов он не узнавал близких, считал себя стеклянным и боялся разбиться. Однажды на охоте король внезапно набросился на свою свиту с мечом, приняв придворных за врагов. Несколько человек погибли. Именно после этого случая придворные кардинально переменили отношение к правителю, стали относиться к нему с опаской и недоверием.

Реальную власть во французском королевстве оспаривали придворные партии, среди которых были и сторонники Жана Бесстрашного. Главным соперником бургундцев являлся младший брат короля — Людовик, герцог Орлеанский.

Жан Бургундский решил проблему радикально. Ходили слухи, что жена безумного Карла VI — Изабелла Баварская — искала утешение в объятиях Людовика Орлеанского. Вечером 23 ноября 1407 года Людовик возвращался от королевы Изабеллы. На улице Вьей-дю-Тампль его атаковали наёмные убийцы. Череп герцога раскроили топором.

Жан Бесстрашный открыто признался в организации убийства, приправив свои слова моралью о том, что он действовал во благо страны и короля Карла VI. Однако, опасаясь мести, он покинул Париж и уехал во Фландрию.

Удивительно, что Жан решил вести пропаганду своего поступка с помощью богослова Жана Пти. Тот подготовил трактат «Оправдание герцога Бургундского», в котором утверждал, что Людовик Орлеанский был тираном, пытавшимся надеть корону Карла VI себе на голову. Ловко интерпретируя Библию, труды Цицерона, Блаженного Августина и Фомы Аквинского, Жан Пти представил убийство как богоугодное деяние, совершённое в защиту короля и государства.

Франция раскололась. Сторонники Орлеанского дома, известные как арманьяки, вступили в войну со сторонниками Бургундии — бургиньонами. И всё это происходило на фоне Столетней войны. Ослабление Франции из-за внутреннего конфликта позволило Англии одержать в 1415 году знаменитую победу при Азенкуре. А чуть позже бургиньоны и вовсе вступили в союз с англичанами.

Двенадцать лет спустя исторический круг замкнулся. 10 сентября 1419 года в городке Монтеро, в 110 км от Парижа, состоялась встреча между Жаном Бесстрашным и наследником французской короны дофином Карлом — будущим Карлом VII, сыном безумного короля. Встреча была организована на мосту, чтобы заключить мир между Бургундией и Францией и согласовать совместные действия против англичан.

Но вместо мира произошло убийство. Свита Карла набросилась на Жана Бесстрашного, а телохранитель дофина разрубил череп герцога Бургундии до подбородка. Зеркальная симметрия двух убийств — Людовика Орлеанского и Жана Бесстрашного — поражает: оба были убиты ударом в голову, оба стали жертвами политического расчёта. Но последствия второго убийства для Франции оказались катастрофическими.

Сын Жана Бесстрашного и новый герцог Бургундии Филипп получил в наследство ненависть к дофину и жажду мести. В 1420 году он заключил союз со злейшими врагами французов — англичанами. 21 мая 1420 года был подписан договор в Труа. Филипп Добрый признавал короля Англии Генриха V наследником и регентом Франции. Дофина Карла объявили мятежником и убийцей, лишив всех прав и владений. Франция оказалась разделена на три части: ланкастерскую (север страны под контролем Англии), бургиньонскую (восточная часть) и владения дофина (земли южнее Луары).

Следующие полвека правления Филиппа Доброго — с 1419 по 1467 год — стали эпохой бургундского триумфа. Пока Франция истекала кровью в Столетней войне, бургундский двор процветал. Брюгге, Гент, Антверпен богатели на производстве сукна и международной торговле, а двор славился роскошью, покровительством искусствам и культуре.

При Филиппе территории герцогства неуклонно росли: в 1421 году было куплено графство Намюр, через политические манёвры Филипп заполучил Голландию, Зеландию и Геннегау между 1432 и 1433 годами, а в 1443 году купил герцогство Люксембург. Большая часть правления Филиппа Доброго запомнилась скорее покупками, обменами и вымоганием, нежели войнами. Он понимал, что деньги — оружие не менее эффективное, чем мечи.

Помимо прочего, Филипп Добрый учредил Орден Золотого Руна в 1430 году. Название отсылало к греческому мифу об аргонавтах, однако позже античные образы заменили библейскими. Суть ордена была сугубо политической. Орден объединял высшую знать бургундских владений: фландрских графов, голландских баронов, бургундских сеньоров. Рыцарь ордена приносил клятву верности не только Богу и чести, но и герцогу как гроссмейстеру. Таким образом Филипп Добрый пытался консолидировать элиты, рассеянные по разнородным территориям. Золотая цепь с подвеской в виде руна на шее означала, что ты часть чего-то большего, чем твоё графство. Впрочем, как покажет будущее, символическая лояльность оказалась слабой заменой настоящих общих институтов.

Двор Филиппа стал витриной бургундского могущества. Современники называли его «сокровищем» и «жемчужиной Запада», отмечая не только культ рыцарства, но и пышность придворной жизни. Ян ван Эйк — тот самый, чей «Портрет четы Арнольфини» висит сегодня в Лондонской национальной галерее — числился придворным художником с 1425 года. В 1427–1428 годах ван Эйк отправился в Испанию, а затем и в Португалию: его задачей было договориться о свадьбе Филиппа Доброго и португальской принцессы Изабеллы. Ван Эйку было поручено написать портрет невесты — художник при бургундском дворе был ещё и дипломатом.

Композиторы Гийом Дюфаи и Жиль Беншуа создавали при бургундском дворе полифоническую музыку, которую копировали по всей Европе. Они стали ключевыми фигурами первой Нидерландской (или, строго говоря, бургундской) школы музыки, включавшей в себя мессы, мотеты, шансон и другие жанры.

Так слово «бургундский» стало синонимом роскоши и утончённости. Возникает резонный вопрос. А откуда взялись деньги для всего этого великолепия?

К середине XV века Бургундское герцогство достигло значительного экономического процветания. Брюгге, Гент и другие фламандские города были центрами текстильной промышленности Европы и международной торговли, а значит, обеспечивали значительные налоговые поступления в казну. Париж, хоть и был столицей Франции, на их фоне выглядел бледно. Антверпен, ещё не ставший финансовой столицей Европы, уже набирал силу.

Что касается «коренных» земель Бургундии, то Франш-Конте был известен своими соляными месторождениями. Добыча соли приносила стабильный доход в казну герцога. Соль имела огромное значение для сохранения продуктов, промышленности и медицины, что делало её ценнейшим ресурсом.

Кроме того, Бургундия контролировала ключевые водные пути, включая Шельду и часть Рейна. Таможенные пошлины с судов, проходивших через эти реки, были важным источником дохода для герцогской казны.

Такой мощный экономический базис позволил Бургундии содержать по меркам эпохи солидную армию. На вооружении герцога стояли ордонансовые роты — постоянные военные формирования на регулярном жаловании. Бургундская артиллерия считалась лучшей в Европе. В XV веке арсеналы пополнились крупными бомбардами. До наших дней сохранилась бомбарда «Безумная Грета» — длина ствола в 5 метров, вес чуть больше 16 тонн. Бургундские артиллеристы применяли и технологические новшества, например, пороховые сумки с заранее отмеренными зарядами для ускорения заряжания.

Филипп Добрый превратил Бургундию в одно из самых передовых государств Европы. К 1467 году, когда Филипп скончался, он оставил после себя государство, которое уступало Франции по размеру территории, но превосходило её по концентрации богатства, качеству армии и блеску двора. Оставалось сделать последний шаг — превратить герцогство в королевство. Эту задачу взял на себя его сын и наследник.

Перед тем как перейти к дальнейшему повествованию, стоит взглянуть на карту Европы 1460-х годов.

Бургундские владения охватывают Францию с востока и севера, словно клещи. От Макона до Амстердама, от Безансона до Кале — везде земли, подвластные Дижону или связанные с ним вассальными узами. Для любого французского короля бургундские территории представляли собой петлю на шее. Бургундия ограничивала свободу действий Франции в ключевых регионах и контролировала важные торговые и стратегические пути. Кроме того, бургундские территории могли служить базой для противников Франции — Англии или Священной Римской империи.

Юридическое положение Бургундии было не менее причудливым. Часть бургундских владений — прежде всего Франш-Конте — формально относилась к Священной Римской империи, тогда как само герцогство Бургундия было французским апанажем. Герцог Бургундский оставался пэром Франции, то есть формально вассалом короля. За часть своих владений он приносил оммаж. Представьте: правитель с богатейшей казной и армией, способной потягаться с королевской, преклоняет колено перед монархом, которого в частных беседах называет «нищим пауком».

Этот монарх занял трон в 1461 году, и он радикально отличался от бургундских герцогов. Людовик XI не носил пышных одежд, не устраивал турниров, не окружал себя музыкантами. Современники описывали короля как скупого, подозрительного и физически невзрачного человека. Но внешность бывает обманчива.

Под невзрачной внешностью скрывался, вероятно, самый острый политический ум эпохи. Бургундский хронист Филипп де Коммин, долгие годы служивший при дворе Карла Смелого, называл Людовика XI «всемирным пауком». Примечательно, что позже де Коммин перешёл на службу к французскому королю — и материальные стимулы были далеко не единственной причиной. Де Коммин видел в Людовике более дальновидного государя.

Там, где бургундские герцоги полагались на силу и великолепие двора, Людовик XI делал ставку на дипломатию, подкуп, хитрость и терпение. Он предпочитал покупать врагов, а не сражаться с ними. Вот характерный пример: после Столетней войны Пикардия находилась в залоге у Бургундского герцогства. Людовик XI тратил значительные суммы на подкуп бургундских вельмож, организовывал мятежи на вражеских землях и в конечном итоге вернул Пикардию в королевский домен. Не зря он считал, что одно неудачное сражение может перечеркнуть плоды многолетних интриг.

Людовик XI был одним из самых дальновидных политиков своего времени. Он понимал, что будущее — за централизованными государствами, и в этом оказался прав. Курс на централизацию не понравился французской знати, ещё цеплявшейся за старые привилегии. В конце 1464 — начале 1465 года знать создала так называемую Лигу общественного блага, участники которой выступали против ограничения феодальных вольностей и стремились восстановить былую автономию.

Реальным военным и политическим лидером Лиги стал граф Шароле — Карл, наследник бургундского престола, хотя номинальным главой считался младший брат короля. 16 июля 1465 года состоялась битва при Монлери, в которой войско под предводительством Карла одержало верх над королевской армией. После битвы войска Лиги осадили Париж.

Людовик XI был вынужден пойти на уступки. Он подписал унизительные договоры, уступил Карлу Смелому территории, его младший брат получил в апанаж Нормандию, а другие участники Лиги — земли, права и высокие должности.

Но Людовик выстоял. Методично, год за годом, он разрушал коалицию изнутри. Подкупил одних, запугал других, стравил третьих, умело используя противоречия внутри Лиги. Он знал о взаимной неприязни между бургундским и бретонским герцогами, о корыстных интересах мелких сеньоров и активно действовал через своих агентов, чтобы усилить разногласия. К концу 1460-х Лига распалась, и Людовик XI начал медленно, но упорно возвращать утраченные позиции.

Французский король сумел изолировать Карла Смелого, подорвав его связи с другими феодалами. Это ослабило позиции Бургундии на французских территориях и впоследствии способствовало падению бургундского дома.

В 1467 году умирает Филипп Добрый. Его первые два сына умерли ещё во младенчестве, и поэтому новым герцогом становится единственный выживший сын Карл — тот самый, которому предстояло погибнуть под Нанси десять лет спустя.

Карл был хорошо образован: он без труда читал античных классиков и владел латынью. Был известен как военный организатор — Карл даже пытался создать прообраз армейского устава, регламентируя тактику, обучение воинов, порядок сборов и походный строй. Современники отмечали его личную храбрость, доходившую до безрассудства: он всегда сражался в первых рядах. При этом Карл был вспыльчив, легко раздражался, стремясь делать всё по-своему. Бургундский поэт и придворный Оливье де Ла Марш писал, что Карл был злопамятен, а в гневе — особенно опасен.

У Карла была историческая миссия — по крайней мере, он так считал. По его убеждению, Бургундия должна была стать королевством, полноправной державой. Он вёл переговоры с императором Священной Римской империи Фридрихом III, добиваясь признания себя королём Бургундии. И почти преуспел. В 1473 году в Трире была запланирована коронация, но церемонию сорвали протесты курфюрстов. Немецкие князья опасались нарушения баланса сил в Европе, упрекали Карла в том, что его постоянные войны с Францией дестабилизируют христианский мир и мешают выступить общим фронтом против турок.

Это был серьёзный просчёт Карла. Он обращался напрямую к Фридриху III, не осознавая, что курфюрсты обладают достаточным политическим весом, чтобы заблокировать решение императора. Помимо этого, немецкие князья негативно относились к мечте Карла объединить свои разрозненные владения в государство, которое протянулось бы от Северного моря до Средиземного, от Шампани до Альп. Карл Смелый видел в этом возрождение Срединного королевства — государства Лотаря, существовавшего после распада империи Карла Великого в 843 году. Ему казалось, что на его плечи возложена тяжёлая ноша — исправление исторической несправедливости.

Провал в Трире нанёс Карлу серьёзную психологическую травму. В последующие годы он стал ещё более раздражительным и всё менее способным к компромиссам. А каждый политик знает: там, где дипломатия не приносит успеха, начинается война.

И Карл Смелый её получил. Правда, не с тем противником, с которым хотел бы воевать.

Швейцарская конфедерация в 1470-х годах была рыхлым государственным образованием, состоящим из горных кантонов. У швейцарцев не было ни короля, ни единой армии, ни больших городов. Зато была сильнейшая в Европе пехота, не знавшая себе равных. Швейцарские крестьяне и горожане сражались плотным строем — так называемыми баталиями, ощетинившись длинными пиками и алебардами. Два века подряд швейцарцы доказывали, что дисциплинированная пехота способна уничтожить рыцарскую кавалерию.

Карл столкнулся со швейцарцами из-за Эльзаса и савойских интриг — детали запутаны, но суть проста: конфедераты поддержали врагов герцога, и он решил их наказать. Это была роковая ошибка.

2 марта 1476 года у города Грансон бургундская армия встретила швейцарцев. Карл рассчитывал, что его артиллерия и тяжёлая кавалерия сомнут пехоту конфедератов. Но швейцарцы, построившиеся в каре пикинёров, стремительно перешли в атаку, не дав бургундским орудиям времени на эффективный обстрел. Манёвр бургундской кавалерии на одном из флангов был воспринят собственной пехотой как отступление — и началась паника. Карл потерял не только обоз, казну и артиллерию, но и славу непобедимого полководца.

Однако упорный Карл не желал сдаваться. После поражения при Грансоне он восстановил армию и к концу мая выдвинулся против швейцарцев, чтобы вернуть утраченные территории и атаковать Берн. 22 июня 1476 года состоялась битва при Муртене. Результат оказался ещё более катастрофичным.

Бургундская армия была наголову разбита, потеряв от шести до восьми тысяч убитыми. Швейцарцы преследовали бургундцев без пощады: убивали раненых на поле боя, находили спрятавшихся в заброшенных амбарах и на деревьях. Многие солдаты утонули в Муртенском озере, пытаясь бежать в тяжёлых доспехах. Кости погибших бургундцев ещё десятилетиями вымывало на берег.

Разумный человек после двух таких поражений искал бы мира или, в крайнем случае, перегруппировал армию. Но современники отмечали, что к тому времени Карл Смелый был одержим идеей доказать свою непобедимость и утратил способность к компромиссам.

Осенью того же 1476 года он вторгся в Лотарингию и осадил Нанси. Именно эта территория — перемычка между северными и южными владениями — была необходима для создания единого королевства. Молодой лотарингский герцог Рене II бежал из Нанси, чтобы искать помощи у французов, австрийцев, эльзасцев и швейцарцев.

Осада шла скверно. Зима выдалась суровой, армия таяла от холода, голода и дезертирства. Лошади гибли, а наёмники были недовольны задержкой жалования. Три подряд военные кампании — при Грансоне, Муртене и теперь при Нанси — истощили казну, которая ещё недавно считалась неисчерпаемой. К январю 1477 года у Карла осталось не больше четырёх тысяч боеспособных солдат.

Тем временем герцог Рене II нанял швейцарскую пехоту на деньги, предоставленные Людовиком XI, и двигался на выручку своей столице. Бургундцы оказались в безвыходном положении, нужно было отступать. Об этом Карлу говорили его советники. Но он отказался и решил дать бой. В роли атакующего.

5 января 1477 года Карл — действительно Смелый — повёл свою измождённую холодом армию в бой против свежего войска Рене II, которое как минимум вдвое превосходило бургундцев. Сражение было коротким — не больше часа. Бургундская кавалерия была смята швейцарскими пиками, пехота разбежалась. Сам Карл, как обычно, сражался в первых рядах. Его нашли только два дня спустя — в том самом водоёме, обглоданным волками. Так закончилась эпоха бургундского государства.

Трагическая смерть Карла Смелого обнажила подлинные проблемы Бургундии. Под слоем блеска бургундского двора скрывалась слишком хрупкая основа.

Бургундские владения к 1477 году скорее напоминали архипелаг, нежели континент. Государство состояло из двух блоков территорий, разделённых сотнями километров: богатые провинции Нидерландов (Фландрия, Брабант, Голландия и другие) на северо-востоке и собственно герцогство Бургундия на востоке Франции. Между ними — Лотарингия, Эльзас и земли других сеньоров. Карл, пытаясь захватить эту перемычку, погиб, так и не преуспев.

Но дело не только в географии. Бургундия была рождена по случайности, а не выковывалась веками. Это государство не представляло собой централизованную нацию. Общего языка не было, как и общих государственных институтов. Что могло объединить фламандского ткача из Гента, голландского мореплавателя из Амстердама и франкоговорящего дворянина из Дижона? Не было ни общего парламента, ни единой правовой системы, ни постоянного совета, который связывал бы провинции между собой. Генеральные штаты бургундских земель собирались редко и не обладали реальной властью — каждая провинция имела собственные штаты, собственные законы, собственные традиции. По сути, Бургундия была «личной унией» территорий, объединённых под властью и личностью герцога. Именно его смерть привела к мгновенному распаду.

В этом состоит принципиальное отличие Бургундии от других «сборных» государств, которые выжили. Арагонская корона, например, тоже объединяла разнородные территории — Арагон, Каталонию, Валенсию, Сицилию. Но у неё были общие институты, прежде всего кортесы, а также вековая традиция федеративного сосуществования. Бургундские герцоги не успели создать ничего подобного.

Жизнеспособность бургундского государства подтачивало и социальное напряжение между провинциями. Богатые фландрские города десятилетиями сопротивлялись централизаторским устремлениям герцогов. В 1453 году, при правлении Филиппа Доброго, вспыхнуло крупное восстание в Генте из-за вопроса налогообложения. Оно было жестоко подавлено в битве при Гавере. Через двадцать с лишним лет восстали уже дети тех повстанцев: сразу после гибели Карла Смелого волнения охватили Гент, Брюгге, Ипр и другие города, требовавшие восстановления старых привилегий.

Да и вообще, даже в среде самих бургундцев единства не было. Бургундская знать не любила городскую буржуазию, горожане не желали платить налоги на войны, которые шли на пользу лишь амбициям властолюбивого правителя.

Все эти факторы и предопределили скорую гибель бургундского герцогства.

После смерти Карла единственной наследницей стала его дочь — Мария Бургундская. На момент гибели отца ей было всего девятнадцать лет. Она была помолвлена с Максимилианом Габсбургом, но их брак ещё не состоялся. Без мужа, который мог бы сражаться за её права, без военного и политического опыта, судьба Бургундии была предрешена.

Фландрские штаты воспользовались моментом немедленно. В феврале того же 1477 года они вынудили Марию подписать «Великую привилегию» — хартию, радикально ограничивавшую власть герцога. Отныне без санкции штатов правитель не мог самостоятельно вводить налоги, вести войны и даже вступать в брак.

Таившийся годами в тени хищник учуял кровь. Людовик XI — тот самый «паук» — воспользовался смертью Карла с той методичностью, которая отличала всю его политическую карьеру. Французские войска вторглись в Бургундию и Пикардию. Но Людовик действовал не только мечом: он засыпал бургундские города письмами, обещая сохранить их привилегии, подкупал колеблющихся сеньоров, манипулировал правовыми аргументами. Формальное обоснование тоже нашлось — апанаж возвращался короне после пресечения мужской линии рода. У Марии попросту не было армии, чтобы защитить наследство отца.

Спасением для Марии стал тот самый брак, о котором её отец торговался в Трире. 19 августа 1477 года она вышла замуж за Максимилиана Габсбурга, который сумел отстоять Нидерланды перед голодным до земель Людовиком XI. Но южные территории — само герцогство Бургундия, Пикардия и часть Артуа — так и остались французскими.

Мария Бургундская, в отличие от своего отца, умерла бесславно. В марте 1482 года, в возрасте двадцати пяти лет, на соколиной охоте лошадь споткнулась и упала на герцогиню. Её дети — Филипп и Маргарита — уже воспитывались как Габсбурги и стали исторически значимыми людьми. Филипп, прозванный Красивым, благодаря браку с Хуаной Безумной стал королём Испании, к которой и отошли богатые Нидерланды. Маргарита Австрийская стала одной из самых влиятельных женщин-правительниц своего времени.

Нидерланды, отошедшие к испанской ветви Габсбургов, вскоре станут ареной Восьмидесятилетней войны за независимость и основой для современных Бельгии и Нидерландов. А государство Бургундия, которое строилось четыре поколения, рассыпалось как карточный домик.

Когда поисковая партия нашла изуродованное тело Карла под Нанси, никто из присутствующих не понимал, что наступил конец эпохи. Они оплакивали господина, но не знали, что оплакивают и своё государство.

Бургундия — это пример того, что можно быть богаче, сильнее и блистательнее своих соседей, но при этом оказаться уязвимее, чем они. Филипп Смелый, Жан Бесстрашный, Филипп Добрый, Карл Смелый — создали нечто поразительное. Государство, бросившее вызов Франции. Двор, затмивший все дворы Европы. Армию, которой боялись.

Но они не создали нацию. Не создали институты. Не создали ничего, что пережило бы их род. В конечном счёте Бургундия погибла не потому, что была слишком слаба. А потому, что не успела стать чем-то большим, чем семейное предприятие.

Если бы в Древнем мире проводился конкурс на самые креативные методы запугивания, Ассирийская империя, безусловно, заняла бы первое место. Раскинулась Ассирия на территории современного Ирака и близлежащих территорий, и существовала она приблизительно с 2500 до 609 года до н.э. Ассирийцы оставили заметный след в истории, особенно своими брутальными PR-кампаниями – на глиняных табличках, цилиндрах из глины и алебастра, барельефах были описаны пытки врагов. «Комикс-хорроры» своего рода являлись своеобразным инструментом психологической войны, который ассирийцы использовали с удивительным мастерством.

Глиняные таблички ценны не только описаниями пыток врагов, но и уникальными сведениями о культуре, религии, политике и экономике Ассирии. Они содержат законы, записи о налогах, религиозные тексты, а также описания повседневной жизни. Производство табличек было тщательно организовано: глину замешивали, формировали в плоские пластины, после чего на сырую поверхность наносили клинописные символы при помощи деревянного или костяного стилуса. Затем таблички обжигали в печах, что делало их долговечными.

Как возникла клинопись? Вероятно, древним бухгалтерам надоело гадать, кто недосчитал овец. Поэтому клинопись, которая стала основной системой письма в регионе, возникла из необходимости вести хозяйственные записи. Её клиновидные знаки были результатом использования тростникового стилуса, оставлявшего характерные углубления в мягкой глине. Расшифровка клинописи стала важным достижением нового времени: благодаря трудам таких исследователей, как Генри Роулинсон, тексты древних цивилизаций ожили, раскрыв перед историками богатую и сложную картину ассирийского мира.

Ассирийцы превратили обычный кусок глины в мощное оружие пропаганды, которое служило им на протяжении веков. В те времена не было интернета и телевидения, а количество грамотных людей было невелико. Поэтому глиняные таблички, которые можно было публично продемонстрировать или пересказать, имели огромное значение.

Кроме того, ассирийцы дополняли свои послания рельефами, украшавшими дворцы. На них изображали свои победы, казни и вообще всё, что поднимало авторитет царя и страны. Приходишь такой на царский приём, а тебя встречают художественные шедевры с изображением десятков видов казней. Никаких милых цветочков, красивых портретов и овечек — только эпичные и устрашающие сцены. Такой стиль в искусстве должен был убедить всех в могуществе ассирийского царя.

Во всех этих надписях царь стоит на вершине иерархии — он не просто самый могущественный человек, но и сакральная фигура, воспринимаемая как наместник бога или даже божество в глазах своих подданных. Его власть считалась дарованной свыше, а потому все общественные деяния записывались как его достижения, подчёркивая его исключительность. Такой подход концентрировал все заслуги на фигуре царя, укрепляя единство государства и легитимность правления. Ассирийский царь не стеснялся использовать величественные титулы: он называл себя «могущественным человеком», «пастырем человечества», «защитником страны», «растаптывает восставших» и «возлюбленным богов».

В ассирийских хрониках всё просто: «Повинуйся — и живи, не повинуйся — ну, тебе же хуже». В своих официальных царских надписях Ашшурнацирапал II называет себя:

«покорителем всех врагов… который победил всех своих врагов [и] развесил трупы своих врагов на столбах».

Интересно, что жителям покорённых городов, особенно элите, нередко предоставлялась некоторая автономия, если они быстро подчинялись и демонстрировали лояльность. В противном случае их ждали ужасы, которые усиливались слухами, пересказами и публичными экспозициями устрашающих картин. Обращение с пленными врагами часто зависело от их готовности подчиниться воле ассирийского царя:

«Знать [и] старейшины города вышли ко мне, чтобы спасти свои жизни. Они схватили меня за ноги и сказали: «Если тебе угодно, убей! Если тебе угодно, пощади! Если тебе угодно, делай, что хочешь!»

Ашшурнацирапал II (правил примерно с 883 по 859 годы до н.э.), представитель Среднеассирийской династии, и Ашшурбанипал (правил с 668 по 631 годы до н.э.), последний великий царь Новоассирийской империи, оба прославились своими завоеваниями и жестокими мерами устрашения. В одном случае, когда город сопротивлялся как можно дольше, вместо того чтобы сразу сдаться, Ашшурбанипал с гордостью описывает своё наказание:

Я содрал кожу с тех знатных людей, которые восстали против меня, [и] развесил их шкуры на груде [трупов]; одних я разложил внутри груды, других насадил на колья над грудой… Я содрал кожу со многих прямо на своей земле [и] развесил их шкуры на стенах»

Есть свидетельства о зверствах другого ассирийского царя Ашурбанипала (668–631 до н.э.)

Я вошел в этот город; его жителей я зарезал как ягнят.

Ассирийские цари умели наводить страх не только на врагов, но и на собственных подданных. Всё потому, что в их культуре устрашение — это не просто политика, а священный царский долг. Если царь кого-то наказывает, то это не потому, что он встал не с той ноги, а потому что он — карающая рука бога. Так, по крайней мере, говорилось в официальных хрониках.

Во времена правления Салманасара III, сына Ашшурнацирапала II, мы также находим несколько бронзовых пластин, которые украшали массивные деревянные ворота Балаватского храма.

На одной из деталей мы видим ассирийского солдата, который хватает за руку и предплечье пленного врага, которому уже отрубили вторую руку и обе ноги. По сцене разлетаются отрубленные руки и ноги.

Для ассирийцев храм был местом, где соединялись земное и божественное, а потому такие сцены демонстрировали мощь царя, способного искоренить хаос и принести победу от имени богов. Отрубленные головы, любезно свисающие со стен захваченного города, и пленники, аккуратно насаженные на колья, формируют композицию «врагам здесь не рады». Ассирийцы знали, как устраивать спектакль: чтобы враги помнили, кто главный, а свои — кто несёт на себе божественный ореол власти. Что ж, с точки зрения пиара — это по-своему просто, но жутковато.

Тиглатпаласар III — имя, которое звучит как вызов для любого диктора, но в Ассирии его знали и без напоминаний. Этот царь правил с 745 по 727 годы до н.э. и был живым воплощением идеи: «Если ты не боишься, значит, делаешь что-то не так». Его реформы были революционными: армия стала дисциплинированной, бюрократия — эффективной, а устрашение — повсеместным. То, что он делал, можно смело назвать древним «пиаром на стероидах».

Тиглатпаласар не просто правил, он буквально создавал имидж царской власти. Его дворец в Нимруде — одном из главных городов Ассирии — украшен рельефами, где он выглядел воплощением божественного порядка и карающей длани богов. Это не просто архитектурные украшения, это древний способ внушать уважение и восхищение через искусство.

Саргон II был человеком, который стремился не просто к победам, а к тому, чтобы о его подвигах рассказывали страшные истории у костров. В период с 722 по 705 годы до нашей эры он правил Новоассирийской империей, оставляя за собой дымящиеся руины поверженных врагов и присоединяя новые земли.

Одним из его главных достижений стало завоевание Урарту — государства, расположенного на территории Армянского нагорья. Урарту долгое время пыталось противостоять Ассирии, но, в конце концов, не выдержало натиска. Саргон II с гордостью рассказывает о смерти царя Урарту.

«Великолепие Ассура, мой господин, потрясло его [царя Урарту], и он собственным железным кинжалом пронзил себе сердце, как свинья, и покончил с собой»

Саргон, безусловно, знал толк в том, как выставить себя победителем даже после смерти врагов. Правда это или очередная порция пропаганды — вопрос открытый. Но знаете, когда твоя армия настолько страшна, что враги «убивают себя сами», это явно усиливает твой образ непобедимого правителя.

Сын Саргона II — Сеннахирим (правил в конце VIII – начале VII века до н.э.), известен осадой Иерусалима и масштабной реконструкцией Ниневии, сделавшей её крупнейшим городом Ассирийской империи. Его правление отличалось не только жестокостью, но и активной самопрезентацией. Записи о Сеннахириме сохранились не только в ассирийских хрониках, но и в Библии, где события, например осада Иерусалима, описаны с другого ракурса.

«Я перерезал им глотки, как ягнятам. Я отнял у них драгоценные жизни (как перерезают) верёвку. Подобно бурным водам, я заставил (содержимое) их желудков и внутренностей стекать на широкую землю. Мои гарцующие кони, запряжённые для моей езды, погрузились в потоки их крови, как (в) реку. Колёса моей боевой колесницы, которая повергает нечестивых и злых, были забрызганы кровью и грязью. Телами их воинов я покрыл равнину, как травой. (Их) яички я отрезал и вырвал их половые органы, как семена огурцов»

Сеннахириму не было суждено прожить свой век: он был убит собственными сыновьями, что упоминается как в Библии (Книга Царств), так и в вавилонских хрониках. Это убийство стало частью традиционных дворцовых интриг, характерных для Ассирии. После его смерти трон занял его сын Асархаддон, который не только продолжил политику отца, но и восстановил Вавилон после его разрушения. О завоеваниях Асархаддона свидетельствуют его записи, в которых он писал о царе Сидона, важного города-государства Финикии, игравшего ключевую роль в морской торговле:

“Как рыбу, я выловил его из моря и отрубил ему голову.”

Ашшурбанипал, сын Эсархаддона и один из последних великих царей Ассирии (правил с 668 по 631 годы до н.э.), известен как основатель знаменитой библиотеки в Ниневии, собравшей тысячи текстов по истории, математике и астрономии. Однако, наряду с покровительством искусству и наукам, его правление также характеризовалось жестокостью. Он хвастался:

«Их расчленённые тела я скормил собакам, свиньям, волкам и орлам, небесным птицам и рыбам в глубинах… То, что осталось от пира собак и свиней, их членов, которые преграждали улицы и заполняли площади, я приказал убрать из Вавилона, Куты и Сиппара и сложить в кучи».

Когда Ашшурбанипал не стал убивать своих пленников, он устраивал показательные экзекуции, например

«пронзил им губы (и) отвёз их в Ассирию в качестве зрелища для жителей моей страны».

Археологические находки подтверждают: ассирийцы действительно не стеснялись в методах устрашения. На вопрос, а зачем нужна была вся эта жестокость, ответ простой. Деньги, ресурсы, контроль. Выплаты дани серебром, золотом, оловом, медью, бронзой, железом и строительными материалами, вроде дерева, были необходимы для поддержания экономики империи. Такая система работала, пока не перестала: в конце VII века до н.э. ассирийская империя пала, а её столица Ниневия была захвачена и разрушена в 612 году до н.э.

И вот что важно: вся эта жестокость — отрубленные головы, насаженные на колья тела — тогда воспринималась как нормальная политика. Никакого гуманизма. Никаких прав человека. Гуманизм как идея появился значительно позже, и его принципы стали результатом долгого исторического пути. Ассирийцы вряд ли бы поняли нас с нашими идеями равенства и прав человека. Для них власть была абсолютной — и этим всё сказано.

Американо-испанская война 1898 года — это блестящий пример того, как из небольшого взрыва можно раздуть большую войну. О том, как ловко сыграть роль защитника «угнетённых», падении испанской колониальной империи и рождения пропаганды в СМИ.

На протяжении всего XIX века Соединённые Штаты занимались кубинским вопросом по простому принципу: либо Куба будет наша, либо пусть остаётся испанской. Испания тех лет уже перестала быть грозной силой и не представляла такой угрозы, как возможность, что остров окажется в руках другой сильной европейской державы. С момента, когда в 1808-1809 годах Томас Джефферсон начал намекать, что неплохо бы Кубе попасть под влияние Вашингтона, США заняли выжидательную позицию. Томас Джефферсон рассматривал Кубу как объект американской аннексии. В 1820 году он заметил, что Куба является «самым интересным дополнением, которое когда-либо можно было внести в нашу систему государств».

Также Джефферсон дал указание тогдашнему военному министру США Джону Кэлхуну, что США «должны при первой же возможности захватить Кубу». Остров оставался под испанской короной, а американцы спокойно прикидывали, когда же выпадет удачный момент для захвата, используя дипломатические каналы и разведывательные миссии для оценки ситуации и поиска возможностей для вмешательства.

США стремились заполучить Кубу по нескольким причинам. Во-первых, остров находился в стратегически важном месте у входа в Мексиканский залив — идеальная позиция для контроля морских путей и обеспечения безопасности южных границ. Контроль над заливом позволял США защищать не только свои морские пути, но и важные экономические интересы, связанные с торговыми маршрутами и доступом к Центральной и Южной Америке. Кто же откажется от такого стратегического преимущества?

Во-вторых, Куба была настоящей сокровищницей природных ресурсов и важным сельскохозяйственным центром, особенно по части сахара и табака. Сахар был ключевым экспортным товаром и важной частью экономики США, так как спрос на него рос не только внутри страны, но и на международных рынках. Табак, в свою очередь, был не менее важным ресурсом, который пользовался большим спросом в США и Европе, что делало его производство крайне выгодным. А кто бы не захотел иметь свой собственный запас сладостей и сигар?

И, конечно, южные штаты США мечтали расширить территорию рабовладения, поскольку это было важным условием для сохранения их экономической и политической власти. Экономика юга сильно зависела от рабского труда, и расширение территорий с рабовладением могло бы укрепить их позиции в противостоянии с северными штатами, где движение за отмену рабства набирало силу. Куба с её существующей системой рабства стала бы прекрасным дополнением к их «коллекции рабовладельческих территорий» — как новый ценный трофей, который существенно укрепил бы их политическую и экономическую власть.

К середине XIX века ситуация изменилась: США аннексировали Техас, а также захватили Калифорнию, Аризону и Нью-Мексико. Расширив свои территории на побережье Мексиканского залива, американцы переключили внимание на Кубу. Контроль над Кубой обещал укрепить позиции США в Карибском регионе и обеспечить дополнительную безопасность торговых путей. Президент Джеймс Бьюкенен даже предложил Испании продать остров за 200 миллионов долларов. Испанцы отказались, а затем переговоры и вовсе отложили — не до Кубы было, ведь Север и Юг США увязли в гражданской войне 1861-1865 годов.

После отмены рабства в США начались значительные перемены. В конце XIX века Штаты стремительно шагнули на путь империализма, словно торопились захватить всё, что попадётся под руку. Их внешняя политика была пронизана экспансионизмом, пропитанным идеями американского превосходства и даже намёками на социальный дарвинизм. Доктрину Монро, конечно же, трактовали максимально широко — чтобы оправдать любые амбиции по контролю над другими территориями. Доктрина Монро, провозглашённая в 1823 году, утверждала, что любые попытки европейских держав вмешаться в дела Западного полушария будут рассматриваться как агрессия против США. В ответ США обязались не вмешиваться во внутренние дела Европы. Со временем это положение стало использоваться для оправдания экспансионистской политики Соединённых Штатов в регионе.

В конце XIX века Куба снова стала занимать главное место в испано-американских отношениях. Куба была первой крупной целью зарождавшегося американского империализма, который требовал новых рынков для сбыта продукции. Внутренний рынок США уже не справлялся с объёмом продукции, который выпускали американские предприятия, и внешние рынки стали острой необходимостью. Именно стремление к расширению экономического господства в Западном полушарии и доступ к новым рынкам, в том числе в Азии, стали одной из основных причин испано-американской войны.

1 февраля 1898 года американский крейсер «Мэн» вошёл в бухту Гаваны с дружеским визитом под предлогом защиты американских граждан на Кубе из-за революции. В то же время у американских берегов находился испанский военный корабль. 15 февраля «Мэн» взорвался и затонул, унеся жизни всей команды, состоявшей из 266 человек. Американская комиссия, обследовав обломки крейсера, заявила, что причиной взрыва стала подводная мина, возложив ответственность за гибель моряков на Испанию. Испанская сторона, в свою очередь, предположила, что причиной взрыва стали внутренние неполадки, и отрицала свою причастность. Согласие по поводу причин взрыва достигнуто не было, что только усилило напряжённость между странами.

Хотя версия о подрыве крейсера миной, подведённой испанцами, широко циркулировала в американской прессе, она никогда не выдвигалась официально. Уничтожение «Мэна» не приносило Испании никакой прямой выгоды и лишь увеличивало вероятность конфликта с Соединёнными Штатами, которого испанское правительство стремилось избежать. Существует вероятность, что крейсер мог быть подорван миной заграждения, сорванной течением с якорей и дрейфовавшей по заливу, однако прямых доказательств этому нет.

Сразу после гибели крейсера появилась конспирологическая версия, согласно которой его взорвали агенты американского правительства, чтобы вызвать волну народного возмущения против Испании. Хотя эта версия не имеет подтверждений в виде материальных доказательств, она продолжает пользоваться популярностью. Основное возражение против этой теории заключается в том, что уничтожение «Мэна», одного из немногих современных броненосцев США, было бы неоправданно дорогим шагом, серьёзно подрывающим боеспособность флота.

Мотивы войны до сих пор вызывают множество вопросов. Например, в апреле 1898 года National Tribune в статье «A Land of Magnificent Promise» отметила, что, хотя американцы и воюют на Кубе «только из самых чистых побуждений», «война принесёт США колоссальные материальные выгоды». Это показывает наличие двойных стандартов в риторике США: прикрываясь гуманитарными мотивами, они на самом деле преследовали свои экономические интересы, что смещает акценты с идеологических целей поддержки кубинского сопротивления на материальные интересы.

Как бы то ни было, согласно теории «войны, развязанной прессой», подстрекательство к войне со стороны «жёлтой прессы» стало особенно интенсивным после таинственного происшествия с броненосцем «Мэн». За неделю до гибели «Мэн», 9 февраля 1898 года, Херст опубликовал в своей газете похищенное личное письмо испанского посланника в Вашингтоне де Ломе своему другу на Кубе. В этом письме президент США Мак-Кинли был назван «дешёвым, угодливым политиканом». Посланник немедленно подал в отставку, а испанское правительство заявило, что не может нести ответственность за его частную переписку.

Но давайте не будем торопиться. Давайте обратимся к событиям, которые происходили на Кубе в 90-е годы XIX века.

Участниками испано-американской войны 1898 года, кроме Испании и США, были также Освободительная армия Кубы и Народная армия Филиппин. Эти армии присоединились к конфликту, стремясь добиться независимости от испанского колониального владычества и надеясь на поддержку США в своих национально-освободительных устремлениях. Испания в то время явно переживала не лучший период: экономические трудности, вызванные ростом государственного долга и спадом производства, бесконечная борьба между консерваторами и либералами, а также революционная деятельность анархистов — всё это ставило страну на грань народного восстания. Казалось, что Испания вот-вот развалится сама по себе, не дождавшись внешнего вмешательства. Этому способствовали неудачная политика управления колониями, восстания в Кубе и на Филиппинах, а также растущий государственный долг, который страна просто не могла контролировать.

Либеральное правительство Сагасты, возглавляемое Пракседесом Матео Сагастой, пришло к власти в Испании в период кризиса. Они стремились сохранить остатки испанской колониальной империи, включая Кубу, Пуэрто-Рико, Филиппины и ещё несколько островов. Эти колонии обеспечивали экономическую выгоду и символизировали остатки былого могущества страны. Правительство цеплялось за них, словно за старые семейные реликвии, которые никак не хотелось отдавать. Сохранение этих колоний было жизненно важным для Испании, так как они обеспечивали экономическую выгоду и символизировали остатки былого могущества страны. Но национально-освободительное движение подрывало эти колониальные устои, и империя начала трещать по швам, как старый корабль, который уже не мог выдержать новых бурь.

В 1892 году на Кубе появилась Кубинская революционная партия, возникшая на фоне нарастания недовольства колониальным правлением Испании и экономического неравенства. Она словно объединяла кубинцев в сплочённую команду, готовую к финальному раунду в игре под названием "Свобода или ничего". Возглавил её никто иной, как знаменитый борец за независимость и политический деятель Хосе Марти — человек, для которого свобода была не просто словом, а смыслом жизни.

Программа партии обещала аграрную реформу, предусматривавшую конфискацию невозделанных земель у помещиков (у тех самых, которые держали землю "для декорации, а не для дела"). Эта реформа пользовалась широкой поддержкой среди бедных крестьян и бывших рабов, которые надеялись получить доступ к земле и начать собственное хозяйство. Для них аграрная реформа была не просто политическим лозунгом, а шансом на лучшую жизнь и возможность вырваться из нищеты. В числе целей были и ликвидация расовой дискриминации, и обеспечение свободы слова, свободы собраний, права на создание профсоюзов и свободы прессы — все те демократические свободы, которые были крайне важны для угнетённого населения Кубы, стремившегося к справедливости и возможности свободно выражать своё мнение, словно предвосхищая то, что для нас сейчас стало само собой разумеющимся.

24 февраля 1895 года восстание наконец-то началось, когда терпение кубинцев окончательно иссякло. Рост налогов, жестокая колониальная политика и отказ Испании проводить какие-либо реформы создали атмосферу, в которой кубинцы больше не могли мириться с положением вещей. Оно превратилось в тяжёлую и долгую национально-освободительную войну, которая длилась до 1898 года.

Почти сразу же, 19 мая 1895 года, в битве у Дос-Риос погиб Хосе Марти — как трагический герой, который не дожил до финала, но заложил основу для победы. Лидерами восстания стали военные: главнокомандующий Освободительной армией генерал Максимо Гомес и его непоколебимые соратники Антонио Масео и Калисто Гарсиа. Восставшие действовали настолько успешно, что уже зимой 1895 года они осадили Гавану. Испанский генерал-капитан Мартинес Кампос, который в то время управлял островом, срочно сообщил в Мадрид о тяжёлом положении и просил провести немедленные реформы. Испанское правительство, конечно, отказалось, и 10 февраля 1896 года заменило Кампоса на генерала Валериано Вейлера. Этот парень решил, что лучше всего справиться с ситуацией можно путём создания концентрационных лагерей и расстрела всех, кто с симпатией смотрел на революционеров. За свою жестокость Вейлер получил прозвище «мясника» — и оно было вполне заслуженным.

В 1895 году президент Кливленд объявил, что США останутся нейтральными в войне Кубы и Испании. Тем не менее, он принял в Вашингтоне представителя временного повстанческого правительства Кубы, что, скажем так, выглядело как довольно двойственное проявление нейтралитета. В апреле 1896 года, после того, как испанцы арестовали нескольких американских граждан, подозреваемых в помощи кубинским революционерам (генерал Вейлер явно переусердствовал), Конгресс США принял резолюцию, которая объявляла на Кубе состояние войны и требовала от президента вмешаться на стороне повстанцев. США фактически признали кубинцев воюющей стороной, что давало возможность оказывать помощь повстанцам вполне официально.

Но увы, президент Кливленд был против войны, и, несмотря на решение Конгресса, ничего не предпринимал. Всё изменилось после избрания в марте 1897 года нового президента — республиканца Мак-Кинли. Мак-Кинли сразу поднял вопрос о защите Кубы, хотя публично настаивал, что желает решить всё мирным путём. Впрочем, его "мирные намерения" выглядели так, словно он больше готовился к чему-то очень шумному и масштабному.

Испанское правительство не очень-то верило в мирные намерения США, особенно учитывая, что американцы тайно готовились к войне. Чтобы как-то смягчить ситуацию и избежать военного конфликта, в конце 1897 года генерал Вейлер был отозван с Кубы — вероятно, чтобы не наделать ещё больше глупостей.

Тем временем в августе 1896 года ещё одно восстание вспыхнуло в другом испанском владении — на Филиппинских островах. Колониям не хватало ресурсов, управление было хаотичным, а многочисленные восстания и постоянные требования реформ делали ситуацию практически неуправляемой. Испанская армия была растянута по всему миру, и это сравнение с шахматами уместно — каждый ход требовал большого расчёта, но ресурсов на все клетки доски явно не хватало.

У США была своя игра: они надеялись, что смогут добиться своего давлением и угрозами, одновременно готовясь к войне. Американские дипломаты в Мадриде вели себя настолько провокационно, что предъявили испанцам ультиматум, в котором заявили, что войну нужно закончить к 1 ноября 1897 года — как будто это был дедлайн по проекту, а не международный конфликт. Испания ответила на этот ультиматум сдержанным отказом, что лишь увеличило напряжённость. Этот шаг США укрепил уверенность в неизбежности конфликта, и подготовка к войне с обеих сторон только усилилась.

Мадрид, наконец, пошёл на уступки. Помимо отзыва Вейлера, Испания пообещала предоставить Кубе и Пуэрто-Рико автономию и даже ввести конституции на этих островах. США, в свою очередь, должны были соблюдать нейтралитет и выслать из Вашингтона Эстрада Пальму — представителя временного повстанческого правительства. Казалось бы, компромисс найден! 1 января 1898 года Куба получила автономию, но вот незадача: ни повстанцы, ни США не признали этот шаг. То ли автономия была слишком декоративной, то ли обе стороны уже решили, что дело запахло серьёзными переменами, и не желали соглашаться на полумеры. Это, естественно, не устраивало тех, кто боролся за полную независимость, а не очередной симулякр свободы.

В это время мир тоже не стоял на месте. В Южной Африке назревал англо-бурский конфликт — британцы и буры готовились к серьёзному противостоянию за контроль над ресурсами региона. В Европе нарастало напряжение, а колониальные державы продолжали перетягивать канат за территории и влияние. Испания не хотела терять своё место в этом "клубе империй", и, пытаясь удержать контроль над Кубой, столкнулась с ещё большим сопротивлением.

После взрыва американского корабля «Мэн» отношения между США и Испанией стали накаляться буквально с каждым днём. 27 марта 1898 года Вашингтон выставил Мадриду ультиматум: уничтожить концлагеря, снабдить нуждающихся кубинцев продовольствием, заключить перемирие с Освободительной армией до 1 октября 1898 года и позволить США быть посредниками в переговорах с революционерами. Под концлагерями подразумевались лагеря, созданные Вейлером для ограничения движения кубинского населения и подавления поддержки повстанцев. Эти лагеря стали символом жестокости испанского правления, и их ликвидация была важным условием для улучшения гуманитарной ситуации на острове.

31 марта Мадрид вроде бы согласился: концлагеря обещали ликвидировать, а на нужды бедствующих ассигновали 3 миллиона песо. Правда, посредничество США не принималось, и этот факт добавлял горчинки в сладкий момент компромисса. Тем не менее, американская администрация, словно не веря в успех, продолжала готовиться к войне, и, честно говоря, всё это выглядело как тщательно продуманный сценарий к драматическому финалу.

7 апреля ведущие европейские державы (Германия, Франция, Россия, Австро-Венгрия, Италия) обратились к президенту Соединенных Штатов с просьбой сохранить мир с Испанией. Даже папа римский Лев XII решил вмешаться и предложил свою кандидатуру в качестве посредника. Однако, знаете, мир не всегда приносит удовлетворение, особенно если у вас есть свои амбиции. Например, Великобритания, учитывая свои разногласия с Германией, посчитала, что поддержка США будет для неё более выгодной, и присоединилась к Вашингтону. В результате все попытки европейских держав добиться дипломатического решения были обречены на провал.

Но не всё было так просто: 9 апреля Мадрид прекратил военные действия на Кубе, осознав, что если дальше тянуть, то дело может обернуться ещё хуже. Испания понимала, что если США начнут военные действия, то Куба — это не единственное, что они потеряют. 10 апреля американский посол в Мадриде, Вудворд, сообщил Мак-Кинли, что испанское правительство готово предоставить Кубе автономию, независимость или даже уступить её Соединённым Штатам — как пожелают в Вашингтоне. Но Мак-Кинли, словно опытный драматург, решил не делиться этой информацией. Вместо этого 11 апреля он направил послание Конгрессу, утверждая, что все попытки сохранить мир провалились. Ох уж, эти политические игры!

19 апреля 1898 года Конгресс США принял «Совместную резолюцию», в которой признавалась независимость Кубы и давалось США право на военную интервенцию на остров, чтобы «освободить кубинский народ от испанских колонизаторов». Вроде как все было благородно — помочь освободиться от угнетателей, а потом, как обещали, «как только будет установлен мир, передать правление и власть на острове в руки его народа». Звучит красиво, но как часто бывает, обещания и реальность — вещи разные, и Куба вскоре это почувствовала на себе.

25 апреля Конгресс США официально объявил войну Испании. В палате представителей за войну проголосовали 311 человек против 6 — почти единогласная поддержка. В сенате дело обстояло сложнее: 42 голоса за и 35 против. Но вот что интересно: если бы сенаторы знали о телеграмме Вудворда, вполне возможно, что всё могло пойти по другому сценарию, и предложение Мак-Кинли об объявлении войны не прошло бы. Порой всё решают маленькие секреты, скрытые в кармане правильного человека.

Не будем вдаваться в каждую деталь этой войны, но давайте пробежимся по основным событиям, которые перевернули историю и изменили расстановку сил на мировой арене.

Несмотря на то что официально война была объявлена 25 апреля 1898 года, боевые действия начались гораздо раньше. 22 апреля американская эскадра контр-адмирала Уильяма Сэмпсона, состоявшая из двух броненосцев, десяти крейсеров и пяти миноносцев, начала операции в Вест-Индии, открыв огонь по испанским береговым батареям. Сэмпсон был хорошо известен в военно-морских кругах; в свои 58 лет он уже успел отличиться в Гражданской войне между Севером и Югом. Можно сказать, что он был ветераном "морских баталий" и точно знал, как вести игру.

Американцы не стеснялись захватывать и торговые суда. Например, они захватили пароход «Буэнавентура», гружённый лесом. Видимо, решили пополнить запасы дров для камина или просто обзавестись новым набором мебели. В целом, американцы старались избегать прямых столкновений с береговыми укреплениями и предпочитали навязывать бои испанской флотилии. Они организовали блокаду основных кубинских портов, используя реквизированные коммерческие пароходы. Такой себе «флот на прокат».

Но военные действия велись не только в Вест-Индии, но и на другом конце света — на Филиппинах. 1 мая Тихоокеанская эскадра адмирала Джорджа Дьюи в составе шести кораблей под покровом ночи ворвалась в бухту столицы Филиппин — Манилы. Там их ждал испанский флот: хоть и устаревший, но более многочисленный. Основной бой произошёл на следующий день, и американцы одержали уверенную победу. Одиннадцать испанских кораблей были потоплены, 381 испанец был убит или ранен. А адмирал Дьюи мог похвастаться всего семью ранеными моряками. Кажется, у него был какой-то секретный рецепт победы.

Как отреагировали на эти события другие страны Европы? Первые, кто осознал свой дипломатический просчёт, были немцы. Они быстро поняли, что заверения американской прессы и Белого дома о том, что война ведётся во имя освобождения Кубы, не стоят и выеденного яйца. Немцы послали к Маниле эскадру — формально для посредничества между воюющими сторонами. Однако, увидев размер немецкой эскадры, американцы отказались от посредничества. Немцам пришлось оставить прибрежные воды Филиппин. Можно сказать, что Первая мировая война могла начаться на 16 лет раньше, если бы немцы решили вступить в бой. Но история не любит сослагательного наклонения.

2 мая американский десант занял город Кавите. Испанцы отступили к Маниле. Американцы заключили с филиппинскими повстанцами соглашение о совместной борьбе против испанцев. Испанцы сохранили контроль лишь над частью архипелага, в то время как большую его часть контролировали повстанцы, продолжавшие боевые действия против колониальных войск. Обескровленные и утомлённые, испанские войска терпели одно поражение за другим. 13 августа американские и филиппинские войска начали штурм Манилы, и через четыре часа (!) испанские войска капитулировали. Видимо, испанцы решили, что лучше сдаться, чем бороться с неизбежным.

В Карибском бассейне у испанцев дела шли не лучше. 3 июля состоялась битва при Сантьяго-де-Куба, где американцы нанесли противнику сокрушительное поражение, потеряв всего одного солдата. Да-да, вы не ослышались — одного. Испанские потери были несопоставимо выше: 323 погибших, 151 раненый и 1600 пленных. Испанцы были уже не в состоянии вести военные действия. Колониальная империя Испании стремительно уходила на дно, словно старый парусник в бурном море.

10 июля началась американская бомбардировка Сантьяго, и через четыре дня город сдался. Всего на юге Кубы в плен сдались 24 000 испанских солдат. В начале августа американцы совместно с кубинскими повстанцами овладели всей Кубой. До конца июля американцы также захватили Пуэрто-Рико. Кажется, Испания просто раздавала свои колонии налево и направо.

10 декабря 1898 года в Париже был подписан Парижский мирный договор. «Блестящая маленькая война» — так с иронией назвал испано-американскую войну государственный секретарь США Джон Хей.

По итогам мира Испания отказалась от всех претензий на суверенитет Кубы. Вдобавок она уступила Соединённым Штатам остров Пуэрто-Рико и все остальные острова в Вест-Индии, находящиеся под её контролем, а также остров Гуам в Марианнах. А ещё — Филиппинские острова! Взамен США заплатили Испании 20 миллионов долларов. Для Испании эта сделка оказалась серьёзной обузой, иронично напоминающей о том, что деньги не всегда смогут покрыть все потери.

Как это иронично: в мирном договоре не было ни слова о независимости Кубы или о том, как долго американские войска останутся на острове, несмотря на то, что они уже успели занять все важные пункты. Американцы вели себя словно настоящие оккупанты. Кубинским освободителям даже запретили входить в города, которые оставляли испанцы — просто, чтобы, не дай Бог, не начать делить славу. А для полной уверенности, что Куба больше не создаст проблем, американское правительство решило распустить все кубинские вооружённые силы. Такая же участь ждала и Филиппины. Неплохая стратегия, не правда ли?

Когда США оккупировали Кубу, они не теряли времени зря — все барьеры для проникновения американского капитала были устранены настолько быстро, что кубинцы не успели и глазом моргнуть. Военные, политики и бизнесмены из США работали как хорошо смазанный механизм, чтобы укрепить экономическое влияние на острове и крепко привязать Кубу к своему рынку и монополиям. Кубинцы, оказавшиеся в этой новой реальности, понимали, что улучшить свою жизнь можно только при тесном сотрудничестве с Америкой. Особенно довольны были состоятельные слои населения — они видели в американских войсках гарантию стабильности и защиту от любых революционных потрясений. В их глазах американцы были как некие «спасители», обеспечивающие покой и комфорт — правда, с оговорками.

Только 14 февраля 1901 года Куба наконец приняла конституцию, а 20 мая 1902 года над островом взвились национальные флаги. Первый президент Эстрада Пальма — человек, полностью лояльный к США. Но независимость Кубы была, мягко говоря, весьма условной. «Поправка Платта», принятая Конгрессом США и вступившая в силу 22 мая 1903 года, существенно ограничивала суверенитет страны. Куба не могла самостоятельно вести внешнюю политику, а любые попытки брать займы у иностранных держав требовали одобрения Вашингтона. Американское правительство также получило право вмешиваться в любые внутренние дела Кубы, если вдруг на острове начинались волнения. Ну и, конечно, американские военные базы — куда без них? По сути, Куба превратилась в протекторат США, где национальные флаги развевались, но решения принимались далеко за пределами острова. Куба могла превратиться в еще одну звездочку на флаге США.

Для Испании поражение в войне с США стало настоящей национальной катастрофой. 1898 год принёс испанцам горькое чувство унижения, словно удар, от которого не так просто оправиться. Военный разгром сразу же объяснили глубокими экономическими, социальными и политическими проблемами страны — как будто все её слабости всплыли наружу одновременно. Либеральное правительство Сагасты, проигравшее войну, не выдержало давления и ушло в отставку в 1899 году, оставив страну в состоянии глубокого кризиса и поиска нового пути.

После этой войны США стали одной из ведущих мировых колониальных империй, прибрав к рукам территории площадью 300 тысяч квадратных километров с населением около 10 миллионов человек. Испания же окончательно потеряла своё влияние в Западном полушарии — теперь всё здесь было под полным контролем США. Но ни испанцы, ни американцы не могли даже представить, какие грандиозные изменения ждут мир в ближайшие 20 лет.

***

Друзья, ссылка на 4-ый выпуск моего свежего и бесплатного исторического журнала History Hobby:

Литрес

Амазон

Букмейт

МТС строки