О крысах на подлодке
«Гнилой корабль... Даже крысы, инстинктом чуя, бросили его». — Уильям Шекспир, «Буря» (Акт 1, сцена 2)
Говорят, что крысы бегут с тонущего корабля. Оставим эту романтику гражданским шпакам, которые море видели только на этикетке банки с килькой «Братская могила». На флоте крыса — это не грызун. Это член экипажа, заступающий на вахту еще на стапелях и сходящий на берег последним, когда корпус уже пилят на иголки.
Гражданский человек думает, что крыса — она и в Африке крыса. Серая, толстая, живет в помойке, боится кошек и саннэпидемстанции. Святая наивность.
Гражданский обыватель полагает, что крыса — она и в Африке крыса. Серая, живет в помойке, боится саннэпидемстанции. Святая наивность! На флоте служит Rattus rattus — Черная корабельная крыса. Это аристократия, голубая (точнее, черная) кровь подплава. Если обычный серый пасюк — это пехота, способная лишь рыть норы под хрущевками, то черная крыса — это морской спецназ, высотники и эквилибристы. Они ходили еще с финикийцами за оловом и с викингами грабить Париж. Они не любят сырость трюма, они любят высоту, ванты и кабельные трассы.
Чтобы понять, насколько эти твари интегрированы в службу, стоит отмотать время немного назад.
1979 год. Весна. РПК СН К-366. Экипаж готовится к сдаче корабля после автономки. В штурманской рубке наведен идеальный марафет, вентиляция свежевыкрашена белой эмалью — сохнет.
На борт прибывает инспекция — сам помощник главного штурмана ВМФ. Атмосфера звенящая. Офицеры, демонстрируя уставное рвение, сбрасывают фуражки на планшет прокладки и зарываются в карты.
И тут на сцене появляется она. Лариса.
Местная любимица, которую штурмана всю автономку подкармливали сгущенкой. Лариса вальяжно выплывает из-за кожуха, проходит своими лапками по невысохшей белой трубе вентиляции и, оставляя четкие белые следы, дефилирует прямо по черным околышам офицерских фуражек.
В штурманской повисает тишина, в которой слышно, как седеет командир.
— Это что за...?! — багровеет проверяющий, тыча пальцем в испорченную амуницию.
— Это Лариска! — с детской непосредственностью докладывает старлей.
Проверяющий берет свою фуражку, украшенную белым крысиным автографом, и тихо, но веско произносит фразу, определяющую судьбу всего живого на борту:
— Я вас всех... любил, люблю и буду любить в извращенной форме, пока вы не выведете крыс. Лодку не принимаю.
На следующий день интендант наварил кастрюлю мора с гречкой. Крысы исчезли. Но сменному экипажу в автономке пришлось несладко: запах разложения в системе вентиляции еще долго напоминал о том, что Лариска не сдалась, а пала смертью храбрых.
Они появились на кораблях раньше, чем там появились компас и гальюны. Они ходили с финикийцами за оловом, с викингами — грабить Париж, с Колумбом — открывать Америку (и, кстати, сошли на берег Нового Света первыми, пока Христофор выяснял отношения с туземцами). У них нет национальности, нет паспорта и нет визы, но они — самые опытные путешественники в истории. Они черные, как южная ночь, поджарые, как гимнасты, и умные, как дьяволы. В отличие от своих серых земляных собратьев, корабельная крыса не любит сырость трюма. Она любит высоту. Она бегает по вантам, швартовым концам и кабелям с грацией канатоходца. Пробраться на корабль по натянутому тросу для неё — как для нас пройти по Невскому проспекту. И никакие «крысоотбойники» (жестяные диски на канатах) их не останавливают — крыса преодолевает их в прыжке или, кажется, просто телепортируется силой мысли.
крысоотбойники
На К-159, когда она встала на ремонт в начале 80-х, история повторилась, но с нюансами. Ремонт — это когда вскрывают прочный корпус, и внутрь устремляются работяги с электродами и черная гвардия с амбициями.
Поначалу с ними пытались бороться, но быстро поняли: голодная крыса — это диверсант. Озверев от бескормицы при задраенных люках, они начинали жрать изоляцию силовых кабелей. Видимо, в поливинилхлориде содержалось что-то, заменяющее им витамины. Заканчивалось это всегда одинаково: фейерверком, коротким замыканием и сединой у командира БЧ-5.
Поэтому экипаж пошел на сделку. Началась эра коррупции.
В Центральном посту, на боевых постах БП-36 и БП-35, была организована нелегальная столовая. Умнейшие твари быстро поняли правила игры. На приманку — шоколад, колбасу, сыр — они выходили строго по расписанию. Инженер с 36-го поста кормил крысу по кличке Гюльчатай, а у стармеха столовалась интеллигентная Элеонора.
Это был симбиоз. Сытая крыса — целая изоляция — спокойный сон экипажа.
Наблюдая за ними, моряки поражались их приспособленности. К примеру, перепады давления. Не всякий матрос помнит с учебки, что при всплытии свободным методом надо орать в маску «МАМА!», чтобы выровнять давление. Крысы же физику знали генетически. В моменты скачков давления между отсеками они садились на задние лапы, разевали зубастые пасти и передними лапками (на которых, клянусь, были присоски!) яростно били себя по ушам, делая искусственное продувание.
А по вертикальным поверхностям эти твари, благодаря тем самым присоскам, взлетали быстрее, чем разозленный старпом Игорь Кириллович по трапу.
К тому же, крысы были образцом гигиены.
Кормленая крыса гадит скромно и в углу. Чего нельзя сказать о «венцах творения» из первого дивизиона БЧ-5.
Бывали случаи, когда спецы безграмотно продували гальюн. Ошибка в клапанах — и содержимое «промежуточной емкости» под давлением вылетало обратно, на оператора. Это называлось «залп по своим». Вонь стояла такая, что духи «Шанель №5» можно было пить — не помогло бы. Механик, пытаясь проветрить, гонял этот смрад вентиляцией по всему кораблю. А это глубина, форточку не откроешь!
В такие моменты даже крысы, зажав носы, убегали прятаться за рубку акустиков. Весь отдыхающий экипаж просыпался от удушья, командир радовал эфир изысканным матом, обещая раздать «лещей» этим «хозяевам говна и пара».
Но идиллия не могла длиться вечно. Командир К-159, человек с нервами из титановой проволоки, устал от зоопарка.
— Боцман! — рявкнул он однажды. — Выведи эту дивизию!
Боцман, человек старой закалки, решил начать с классики. С биологического оружия. Притащил кота. Рыжего, мордатого, с оперативной кличкой «Тайфун».
План провалился с треском. Во-первых, кот оказался пацифистом и вместо войны спал с крысами в обнимку у тепла. Во-вторых, кот не умел продувать уши. При малейшем перепаде давления он начинал орать басом, как раненые тигр. Этот вой в замкнутом пространстве деморализовывал личный состав сильнее, чем аварийная тревога. Доку пришлось гуманно усыпить бедолагу уколом — подводная лодка не место для слабых вестибулярным аппаратом.
Тогда пошли к акустику.
— Наука, — сказал боцман. — Природа бессильна. Нужна техника.
Акустик, интеллигент в очках, предложил план «Б»:
— Психологическая война. Запишем Крик Ужаса.
Пойманную в трюме черную бестию подвергли допросу с пристрастием (и зажигалкой у хвоста). Её вопль, полный экзистенциального отчаяния и ультразвука, записали на кассетный «Романтик».
Ночь. Боцман с командой заранее открыли все люки на выход. По громкой связи «Каштан» врубили запись.
Звук был такой, будто тысячу грешников жарят на сухой сковородке. Это был визг, проникающий прямо в мозжечок.
Крысы были оскорблены. Вахтенный у трапа клялся, что видел, как они организованной черной лавиной сходили по швартовым концам на пирс. Уходили молча, неся в зубах крысят, как полк, покидающий сданную крепость.
К утру на К-159 не осталось ни хвоста.
Победа? Казалось бы, да. Изоляция цела, хлеб не погрызен.
Но старые подводники перекрестились. Ибо знали: крысы уходят не от звука. Звук — лишь предлог. Они уходят, потому что знают. Чуйка на беду у Rattus rattus встроена в ДНК.
С того дня у К-159 началась черная полоса. Лодка начала сыпаться, потом позорное списание в 1989-м, 14 лет гниения в Гремихе. Крысы так и не вернулись. Даже когда доступ был открыт, они обходили корпус стороной, словно видели невидимую метку.
К-159
На снимке — атомная подводная лодка К-159 (проект 627А «Кит», первое поколение советских атомоходов), подготовленная к своему последнему переходу.
Август 2003 года. Финал.
Ржавый, дырявый корпус потащили на утилизацию. Приварили понтоны — надувные нарукавники для умирающего титана. И совершили главный грех: посадили внутрь живых людей. Десять офицеров, чтобы «контролировать поступление воды» в решето.
Ночью, в шторм, когда понтоны оторвало и лодка встала вертикально, эти десять человек в ледяной темноте поняли: крысы были правы.
Трос лопнул. Лодка ушла камнем на 238 метров. Выплыл только один. Девять остались там навсегда.
К-159 лежит на дне. Там тихо. Крыс там нет. Они, мудрые твари, сошли на берег за двадцать лет до этого, уступив место людям, чье чувство долга оказалось сильнее инстинкта самосохранения.
