— Не где, а когда, — и отвернулся помешать картошку.

— А когда весной? — Ты мигом подхватил науку.

Я убавил огонь. Прикрыл крышку, убрал лопатку. Повернулся к тебе.

— Сейчас деревья желтые, — сказал я, — а весна придет, когда они снова станут зелеными.

— А когда они станут зелеными?

— Когда снова будет тепло, — и потрепал твои кудри.

* * *

Дни в добровольном изгнании тянутся долго. Когда быт настроен и вокруг ни души, каждая минута воспринимается плотнее.

Казалось бы: в столице, где люди постоянно спешат, время должно цениться дорого. Но там я ценил другое: возможность выделяться, место в обществе, деньги, престиж.

Только здесь — в своем бревенчатом доме, где до ближайшего села целый день пути, — я в полной мере научился чувствовать минуты. Проживать их от первой секунды до последней. И снова: от первой — через пятьдесят восемь ударов тоненькой стрелки — до последней. Словно каждая минута, проведенная с тобой, это отдельная хрупкая вселенная.

— Папа.

Твой голос подлетел ко мне дуновением ветра, коснулся ушей, свернулся теплым Васькой из детства, наполнил теплом. Я отвлекся от монитора: ты увлеченно перекладывал кубики, строя свой собственный дом.

Возможно, большой и взрослый ты тоже станешь писателем. На тебя тоже станет давить издатель. А ты отвлечешься от работы, чтобы посмотреть на сына.

Или станешь строителем. Программистом. Дизайнером. Гонщиком. Пилотом. Лесником. Столько вероятностей! Не желая пропустить одну из самых важных секунд в твоей жизни, я привычно ответил:

— Да, сынок.

Издатель не ребенок. Подождет.

— А тебе тепло? — спросил ты, не отвлекаясь от игры.

Я прислушался к ощущениям.

— Ну да.

— И мне тепло. — И ты поднял на меня глаза. — Уже весна?

— Нет, сынок. — Я постарался наполнить свой голос лаской. — Еще не весна.

* * *

Дни стали короче. Поначалу я не мог привыкнуть к отсутствию фонарей. В столице процветало электричество, здесь ночью просыпались звуки. Мне нравилось засыпать под уханье совы.

— Папа?

Морозное утро встретило нас хрустом под ногами. Я зажмурился от яркого солнца, перехватил лопату.

— Да, сынок.

— А сейчас весна? — спросил ты.

— Нет, сейчас зима. Видишь, сколько снега навалило.

— Навалило, — повторил ты увесисто, загребая своей личной лопаткой.

К завтраку мы почистили двор. За невысоким забором вокруг участка снег не убирался до весны.

* * *

— Папа! Вставай, папа!

Я попытался проснуться. Издатель не ребенок, но требовал поспешить, так что прошлой ночью пришлось работать. Теперь глаза щипало, словно в них навалили песка.

— Да, сынок, — прохрипел я.

— Тебе тепло, папа?

Ты взгромоздился на меня верхом, как зимнее солнце подолгу сидит на линии горизонта.

— Сынок, мне сонно.

— Ну тепло? — повторил ты.

— Да… Вроде.

— И мне тепло. Смотри, папа, — и ты поднес к моим песчаным глазам измалеванный лист, — деревья зеленые!

— Да, зеленые. — Я жмурился от боли, сквозь тончайщую щель пытаясь разглядеть рисунок. — Ты молодец.

— Весна пришла, папа. — Ты соскочил, потянул меня за ногу. — Вставай скорее, сейчас мама вернется!

Не люблю, когда привычная рутина рушится. Сегодня завтракали поздно, снег во дворе остался не убран.

— Пап, а где мама? — спросил ты, словно папа ничего не объяснял уже тысячу раз.

Кофе горчил: должно быть, выветрился. Я так и не смог отказаться от него полностью и держал немного под рукой.

— Она в космосе.

— А где космос?

— Он наверху, там, где звезды.

— А где звезды?

— Там, где мама.

— А где весна?

Я вздохнул.

— На твоем рисунке разве что.

До обеда я клевал носом. Отрубился, наблюдая, как ты катаешь машинки. Проснулся от холода.

— Сынок? — Ты не ответил.

Накатила головная боль. Неужели, заболел? Я плотнее завернулся в плед и снова уснул.

Когда я проснулся, за окном вечерело. Холод проникал под кожу, словно кот Васька восстал из могилы и, давно остывший, перебирал ледяными когтями.

Укутанный, я проверил печь. Подбросил дров. Снова позвал:

— Сынок! Где ты?

Это в городе тревога становится второй натурой. Привыкаешь жить в постоянном страхе, боишься потерять возможности, отношения, время. Здесь до меня не сразу дошло, что ты не отвечаешь слишком долго.

Я забежал в твою комнату, посмотрел на кухне. Увидел приоткрытую дверь в сенях.

— Малыш!

Ты расхаживал по двору, подняв высоко над головой свой рисунок. Тебя не пугали ни мороз, ни темнота, ни треплющий бумагу в твоих руках ветер.

— Ты зачем выскочил? — Я подхватил тебя на руки. — Ты же замерзнешь!

— Тебе тепло? — спросил ты посиневшими губами.

— Нет! Быстро в дом!

— Почему ты кричишь, папа?

Дрогнули побеленные морозом ресницы, и свет из распахнутой двери блеснул слезами в твоих глазах.

Ты прижался ко мне, дрожа всем телом. Я забежал в дом, сразу в ванную, включил горячую воду, быстро настроил. Снял с тебя заснеженный тонкий свитер и поставил под душ. Разделся сам, перешагнул порог, задернул штору и, усевшись, обнял твое дрожащее тело.

Вода согрела нас быстро, но гораздо важнее было сохранить твое доверие к миру. Сейчас этим миром был я, твой отец. Еще им была твоя мама, но эта половина мира исчезла на полгода, исполнив свою детскую мечту.

— Ты мог простудиться, — сказал я уже спокойно, вытирая тебя полотенцем. — Я накричал, потому что очень испугался. Прости, сынок. Постарайся не выходить раздетым, ладно?

Ты кивнул совершенно серьезно.

— Так зачем ты выскочил? Хотел показать луне свой рисунок?

— Нет, папа.

Ты тоже взял полотенце и начал вытирать мои мокрые волосы.

— Весна все шла, шла и никак не пришла, — объяснил ты на понятном над двоим языке. — А дома тепло и деревья зеленые.

Я улыбнулся.

— Я хотел вынести весну из дома, чтобы мама вернулась.

Этой ночью мы спали в одной кровати. Тревога отпустила, но забытое чувство страха притаилось на границе сознания, не спеша уходить. Я не гнал ни страх, ни свою самую большую ценность.

С утра пришло сообщение:

«Привет! Я на Земле! У нас сменилось руководство, возвращаюсь досрочно. Буду дома через пару недель».

Автор: Алексей Нагацкий
Больше работ автора ВК
Иллюстрация взята из открытых источников