С душевнобольными нужно разговаривать ласково, в противном случае неприятности вам гарантированы. Хотя бы потому, что психоз – явление непредсказуемое и зачастую сопровождается проявлением недюжинной силы. Настоящий психоз (не имитация) всегда страшен… Рывок, и кованая цепь наручников мгновенно брызжет в стороны металлическими звеньями…
Миша одиноко жил в маленьком покосившемся домике, расположенном на краю широкого отвала, в самом конце улицы. Добрососедских отношений он не поддерживал принципиально. Богатые, двухэтажные, обшитые цветным сайдингом дома, вызывали в нем глухое раздражение. Согласно нудной обязанности раз в месяц он приходил, на отметку в психоневрологический диспансер, где загадочная врачебная латынь в очередной раз фиксировала последствия давней черепно-мозговой травмы. Границы своего государства он оберегал свято, и горе было тем, кто пытался посягнуть на его собственность. Мы были знакомы, но «подружились» три года назад, из-за яростного локального конфликта. Вздыбив пыль, и лихо, подъехав на «таблетке» к невзрачной избушке, легкомысленные рабочие попытались отключить Мишин домик за неуплату электроэнергии, о чем тут же искренне пожалели. Вторжение было равносильно тому, если бы в растекшийся бензин бросили горящий факел. Вооружившись огромным куском стекла, с душераздирающими воплями, Миша раненым вепрем устремился в атаку... Заявление, представители электросети, отказались писать наотрез. «Да ну, его! Что с психа возьмешь…» - трясущимися губами, явно бодрясь, сказал один из мужчин, после моих кратких разъяснений. Для профилактики я мягко пожурил взъерошенного хозяина, на заросшей грядке он демонстративно растоптал злополучное стекло сапогами и мы миролюбиво расстались на долгое время…
Он появился и застыл на пороге служебного кабинета в самый разгар рабочего дня, когда атмосфера накалена до предела - бесконечные звонки по телефону, вызов следует за вызовом, жаждущие немедленной справедливости посетители теснятся в коридоре. Как будто кто-то свыше угрюмый и недобрый, просыпал на этот маленький заснеженный город все горести и проблемы из потертого рога изобилия.
Минут пять Миша с любопытством разглядывает стеллажи с разбухшими картонными папками, портрет серьезного Президента, по-хозяйски осматривает свежевыкрашенный сейф, царящая суета ему определенно нравится. Затем отступая на шаг в коридор, подзывает меня, делая таинственные пассы руками. Дело, по всей видимости, деликатное, и мы оба перемещаемся в свободный от посторонних глаз кабинет. Внешне он похож на маленькую, вечно беспокойную птичку, со смешным прозвищем - «трясогузка», также часто крутит головой, так же озирается по сторонам. Для успокоения я протягиваю ему сигарету. Курит он жадно, просыпая пепел себе на курточку, в перерыве между отрывистыми фразами:
- У тебя глаза добрые, командир. Ты помоги мне, я тебе все расскажу. Не могу больше. Он ведь маленький тоже добрый был. Белобрысый такой, волосы на солнце всегда выгорали. Я его в зоопарк возил. Всегда ластился, а я ему говорю, вот большой вырастешь, с собой на охоту в тайгу возьму. Будем зайцам хвосты считать. А вот взял и добил его…
- Погоди, дружище, ты сейчас о чем?
- С мальчишками купаться пошел и потерялся. Без разрешения пошел. Я тогда себе голос сорвал, всё бегал, кричал: «Женя, Женя!» … А теперь он по ночам приходит, в окна стучит…
- Миш, по-моему, ты меня добить решил. Честное слово, времени совсем нет. Кто стучит? Какой Женя, кто это?
- Ну, Женя же – удивляется моей непонятливости, он разводит руками. – Я с его мамкой когда-то жил. Ну, Назаров же. Пасынок мой. Закопал я его, под мусором, как собаку.
- Какой еще…? – потрясенный догадкой я замолкаю, затем долго смотрю в глаза Мише. (Факт оставался фактом - после освобождения рецидивист Евгений Назаров бесследно пропал. Ни слуху, ни духу. Ни малейшей зацепки...)
Нет, он совсем не лукавит. Он в подробностях описывает детали, которые даже при желании невозможно придумать – как бил, куда наносил удары, как прятал обмякшее тело. Маленький невменяемый человек, по какой-то причине сам пришел для того, чтобы выговориться. Может быть потому, что смертельно устал от неизлечимой болезни, может быть от тяжкого груза вины? Так или иначе, но невооруженным взглядом видно, что безумное одиночество пожирает его изнутри… После исчезновения Назарова прошло почти полтора года. Родственная связь между этими людьми прервалась давно, и кто бы мог предположить, что смерть может подкараулить человека (пусть даже не самого лучшего) именно в том адресе, с которым связаны теплые воспоминания о детстве.
- А чего он так… - обижается Миша, утирая скупые слезы – Вести себя надо было по-человечески…
- Слушай, а место покажешь? – вкрадчиво спрашиваю я, в ответ он корчит мину, которая означает следующее: «Кем быть начальник… Какой разговор!»
- Ты подожди, только не уходи никуда – бормочу я, прорываясь в соседний кабинет, где хмуря брови, корпит над очередным отчетом Вадим. Я хватаю его за рукав, торопливо выпаливаю в лицо сумасшедшие фразы, и обычно добродушное лицо Вадима вдруг моментально становится жестким. Он рывком снимает бушлат с вешалки, на ходу, выуживая из кармана ключи...
- Мишань, а как же ты его так «приложил»? – уже сидя в салоне автомобиля, живо интересуется Вадим. – Он же в два раза тебя здоровей.
- А топором... Он сильно пьяный пришел, по лицу меня ударил. Давай, говорит, деньги, живодёр. А меня нельзя по лицу… Глаза опустил, может пол разглядывал, может разуться хотел, я не знаю. Обухом оглушил, потом зарыл…
По лицу Вадима пробегает легкая судорога. Довольный произведенным эффектом свежеиспеченный убивец жизнерадостно смеется… Потревоженная машина, нехотя ползет по гололеду, в который раз петляя по узкому частному сектору, приближаясь вплотную к неухоженному, потемневшему от времени домику. По узенькой тропке, среди высоченных сугробов хозяин гостеприимно проводит нас в свои владения. Стоя на краю отвала, в течение трех часов, мы добросовестно срываем наст за настом с промерзлой земли, передавая из рук в руки увесистый лом, пока не добираемся до очередного слоя прочного как бетон. Все это время Миша преданно суетится рядом, не замолкая ни на минуту.
- Землю прогревать надо – устало говорит Вадим, вытирая грязь с распаренного лица, и маленький мужичок, всплеснув ладошками (как же это я не догадался!) с готовностью подносит нам охапки дров, еще и еще, еще и еще… Ему уже ничего не нужно ни в этом доме, ни в этой судьбе. Гори, гори, всё синим пламенем! Серый слежавшийся снег с негодованием шипит в костре, жалуясь на свой недолгий век. Я, молча, отогреваю руки, пока Вадим коротко и деловито разговаривает по телефону. Минут через сорок со стороны улицы хлопает дверца автомобиля, по тропинке вразвалочку приближаются опера для того, чтобы продолжить раскопки. Нужно уезжать… Глядя на незнакомых людей, Миша волнуется, и чтобы успокоить я сжимаю его плечо. С потерянной улыбкой пожилой человек торопливо сует мне в карман бушлата скомканные листы. Вечером на кухне при свете ночника я с трудом разбираю, выцветшие каракули:
«Эй вы! Кто разбавил в спирте радугу? Тягучий жуткий сироп. Сладкая разноцветная жидкость. Заявляю официально – я радугу пить не умею. Радуга находится… под охраной государства. За радугой нужно бежать. Плестись, загадав желание. Долго и терпеливо. Хоть до Мадагаскара. Там всегда влажно и тепло, как у девушек. Как у женщин с фиалковыми глазами… Там, в дождевых лесах хрюкает на деревьях руноносный авагис. Мягко крадется в дупло золотисто-коричневый айе-айе. Там всплескивая когтистыми лапами, встречают солнце священные сифаки и хохлатые индры…»
На следующее утро дежурный офицер сухо зачитал сводку за прошедшие сутки, в которой кроме всего прочего, значилось: «По адресу: ул. Севастопольская дом 51 обнаружен труп гражданина Назарова Е.В. со следами насильственной смерти». О том, что шея, руки и ноги трупа были скручены стальной проволокой, я узнал уже от вездесущих оперативников. Через месяц я встретил Мишу в коридоре изолятора. Увидев меня, он расплылся в улыбке. Его окружали люди, и видимо он был действительно счастлив...
