Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Вера нашла тетрадь третьего дня. Когда двигала холодильник — тот гудел, кстати, противно, как будто болел. За ним: обычная тетрадь, сорок восемь листов, клетка, обложка зелёная, мятая. Никакого имени. Никакого класса.

Просто тетрадь.

Она бы выбросила. Вместе с газетами девяносто второго года, огрызком карандаша, иконкой, прибитой гвоздём. Квартира досталась от троюродной тётки, которую видела раз в жизни (может, два раза?), на похоронах, кажется. Или нет, точно на похоронах — платье запомнила бы. Тётка умерла в январе. Оставила квартиру Вере, потому что больше, видимо, некому было.

Однушка. Первый этаж. Бирюлёво. Окна во двор, и они не открывались — разбухли ли, заколотили ли, Вера не разбиралась. Просто: окна закрыты. Точка.

Тетрадь сунула на подоконник и забыла.

Вспомнила через неделю. Вечер. Горячую воду отключили (опять эта традиция в районе), делать было нечего. Чайник грелся. За стеной — телевизор, звук металлический, дребезжащий, как из жестяной банки. Вера взяла тетрадь, села на табурет (стульев не было) и открыла.

Почерк.

Это зацепило её. Мгновение. Ровный, аккуратный, с нажимом, точно вдавленный в бумагу, буквы как солдатики — одного роста, на одном расстоянии друг от друга. Так пишут отличники. Или люди, которые очень, очень стараются выглядеть нормальными.

«Сочинение. Тема: Как я провёл лето.

Это лето было лучшим в моей жизни. Я провёл его с пользой, как и обещал себе ещё в мае.»

Вера усмехнулась. Школьная тоска — знакомая, как собственные старые сочинения. Про пионерлагерь, про огород у бабушки, про речку с пиявками.

«В июне я занимался коллекцией. Коллекция — это важно. Она требует терпения и внимательности. Нельзя торопиться. Нельзя брать первый попавшийся экземпляр — нужно выбирать. Я выбираю долго. Некоторые скажут — слишком долго. Но это потому, что они не понимают, что такое настоящее качество.»

Бабочки, подумала Вера. Может, марки? Хотя какие марки летом?

«Я научился ждать. Это оказалось самым трудным — труднее, чем всё остальное. Сидеть и смотреть. Не двигаться. Иногда часами. Но когда экземпляр подходящий — ты это чувствуешь сразу. По тому, как он двигается. По тому, как держит голову. По рукам.»

По рукам.

Вера перевернула страницу. Чайник щёлкнул — вскипел. Не встала.

«Июль был жарким. Я ходил к реке каждый день. Не купаться — я не люблю воду, она мне неприятна, всегда была неприятна, с детства, когда мама держала мою голову под краном за двойки. Я ходил наблюдать. У реки всегда есть кто-нибудь интересный.

Там я нашёл экземпляр номер четыре. Она сидела на берегу, одна, и читала книгу. Обложка — жёлтая. Мне понравились её руки. Тонкие. Когда она переворачивала страницы, я видел, как двигаются пальцы. Очень точные движения. Как у часового механизма.

Я подошёл. Спросил, какая книга. Она ответила. Я не запомнил название — это было неважно.»

Экземпляр номер четыре. Она.

Дёрнулось что-то в груди. Не страх. Ещё не совсем. Но то ощущение, что рано или поздно узнаёшь сам не зная как — когда смотрят из-за угла, а ты не обернулась, но шея уже знает, тело знает раньше головы. Это старое, древнее, от обезьян, наверное.

Холодок. Мерзкий. Под рёбрами слева.

«С четвёртым экземпляром я работал аккуратно. Не как с третьим — третий вышел грубо, я торопился, был нетерпелив, результат разочаровал. Разочарование — плохое чувство. Хуже злости. Злость проходит, а разочарование сидит в тебе, как заноза, и ноет. Четвёртый должен был стать лучше.

И стал.

Я пригласил её посмотреть мою коллекцию. Она согласилась. Люди почти всегда соглашаются, если ты улыбаешься правильно. Я долго учился улыбаться правильно — перед зеркалом, в ванной, когда никто не видит. Сначала получалось плохо. Мама говорила, что я похож на волка. Но теперь — хорошо. Теперь мне верят.»

Мама говорила, что я похож на волка.

Вера отложила тетрадь. Встала. Налила чай — руки не тряслись, и это удивило её, как что-то постороннее, будто наблюдала их со стороны, из другой комнаты, из другой жизни.

Вернулась. К тетради. Зачем? Потому что. Потому что нужно было дочитать. Есть такие тексты — не важно, хорошие они или нет, ты уже в них по колено, и бросить — значит оставить дверь открытой. В голове. Навсегда. Будешь лежать ночью и думать: а что там было дальше. А так прочитаешь и закроешь. Забудешь. Наверное.

«Август. Лучший месяц.

Я завершил коллекцию.

Девять экземпляров. Каждый — в отдельной коробке. Коробки я сделал сам, из фанеры. Ошкурил. Покрыл лаком — яхтенным, он не пахнет через сутки. Подписал каждую: дата, место, особые приметы. Всё как полагается. Порядок — это фундамент.

Девятый экземпляр я нашёл случайно. В электричке. Она ехала до Апрелевки — маленькая, тихая, в синем платье с белыми пуговицами. На коленях — пакет с яблоками. Зелёными. Я сел напротив и стал считать пуговицы. Семь.

Она не посмотрела на меня. И это было хорошо. Они не должны смотреть. Если смотрят — всё портится. Взгляд — это контакт, а контакт — это помеха, шум, и трудно объяснить почему, но это так.

На станции мы вышли вместе. Она — к переходу, я — следом. Не близко. Метрах в двадцати. Я умею держать дистанцию.

Яблоки рассыпались. Пакет порвался. Они покатились по асфальту — зелёные, пыльные, стукались друг о друга. Она наклонилась собрать. Я подошёл. Помог. Она сказала «спасибо» — голос как бумага, совсем тихий.

Потом мы шли по дороге. Тополя. Пыль. Жара давила на плечи, и тени от деревьев лежали на асфальте полосами — как решётка.

...

Дальше — не для сочинения.»

Дальше — не для сочинения.

Вера закрыла тетрадь.

Тишина.

Не та, что привычная — мягкая, фоновая, как вата. Другая. Как когда кто-то рядом перестал дышать. Намеренно.

Телевизор за стеной замолчал. Или показалось.

Она посмотрела на обложку. Зелёная. Мятая. Ни имени, ни класса. Ничего.

Но на обратной стороне — раньше не видела, точно не видела, запомнила бы — карандашом, мелко, почти стёртое:

«Кв. 1. Для новой жилицы.»

Квартира номер один.

Её квартира.

Тетрадь выпала. Упала раскрытой — на последней странице, которую Вера пропустила, потому что листы слиплись, и она не заметила, не проверила, а нужно было.

На последней странице — тот же почерк. Ровный, аккуратный, вдавленный в бумагу. Буква к букве, солдатик к солдатику:

«Десятый экземпляр я ещё не нашёл. Но я знаю, где она будет жить. Я оставлю ей эту тетрадь и подожду. Я умею ждать. Я писал об этом выше.

Она прочитает. Испугается. Пойдёт проверять дверь — заперта ли. Дверь заперта. Окна — не открываются.

А потом — услышит.»

Батарея щёлкнула. Металл расширялся от тепла.

Или не от тепла.

Вера стояла посреди кухни, в квартире на первом этаже, с дверью, которую не помнила, запирала ли, с окнами, которые не открываются, и смотрела на тетрадь.

Потом — услышала.

За стеной. Не телевизор. Голос. Негромкий, размеренный, с нажимом — как диктует учитель, или как человек, который долго репетировал эту фразу и наконец произносит её вслух:

«Сочинение. Тема: Как я провёл осень. Начну с октября — с того дня, когда она наконец прочитала тетрадь.»

Чайник остыл.

Впрочем, он и горячим был ни к чёрту.

Подпишись, ставь 👍, Достоевский бы страдал, но подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/pocherk-dlya-novoi-zhilitsy