- Да в Жировичи пойду. Куда мне ещё идти ??- Да всё бы ни чего. Я то имел ввиду техникум Жировичский. Там механиков да разных ,,дротов,, готовили, само то для меня. Но тут есть нюанс, дело в том что в тех Жировичах и тогда, и теперь Православная семинария располагается и монастырь при ней. Или она при нём. Тут не важно. И с хера ли мне знать , что в школе есть списки учебных заведений поступление в которые отслеживается с особым вниманием. Типа семинарий, медресе да училищ государственного толка. Типа , ну вы поняли - МГИМО да прочих комитетов . А учителя зондировали выпускников на предмет их устремлений. Согласитесь что в те времена нормальный человек ни в семинарию , не в МГИМО не пойдёт. Тут или блатной или больной. В любом случае внимание привлекает.

- В семинарию !? - всё это с лёгкой паникой вскричала классуха-- Зачем !?

А я же с юмором был. Ну и говорю ей :

- Какая семинария !! В монастырь пойду:- это я на ходу сориентировался в теме.

Классуха отпила водички из вазы, не вынимая из неё цветов и прошептала:

- Урфин, голубчик, скажи маме что бы срочно зашла в школу.

Тут уже я взбледнул, и подумал что снова дошутился. Маму я реально уважал и боялся. Мама она не папа, она могла и в рог зарядить - за дело конечно. Старший сержант медицинской службы, это я вам скажу фигура !! И характер. Ну сказал ей, а почему не сказал конечно. Типа - не знаю .

Мама пришла вечером следующего дня домой , молча - не снимая пальто присела за стол, а там и папа уже кушал счи с мозговой косточкой. Тоже юморист не из последних. Он старший матрос прожекторист запаса был. На флоте при сроке службы тогда 4 года, ухитрился отслужить 6 лет. Два правда в дисциплинарном батальоне - но это к данной теме не относится. Кстати служил он в Пилау, который теперь Балтийск. Говорил что видел даже немцев которые прятались в подземельях крепости с войны ещё. Мама ему всё рассказала. Папа начал плакать , от смеха, кстати я единственный раз его и видел плачущим. Тогда. И всё приговаривал- Моя кровь !!! Урфин ты весь в прадедушку. Там тоже был юморной мужик. В 17- году, после отречения, когда их построили на присягу Свободе Равенству Братству - прадед, он в Волынском полку служил, влупил из пулемёта по офицерам управления полка. Кому интересно погуглите. Шутка вышла на ура. Полку понравилось.

Так вот отплакался папа, отвздыхалась мама . Попутно рассказав что была и у Директора школы, и у завуча, и у парторга- она же мой классный руководитель, и даже потом покурили с медсестрой школьной у неё в кабинете. В общем объяснила она всем ситуацию . И про техникум и про мою наследственность. На совет отдать меня в цирк - сказала что физически слаб. А в клоуны попасть сложнее чем в космонавты. Меня не ругала, только смотрела и видимо вспоминала папу в молодости. Мы с ним похожи очень .

Вот что значит семейное воспитание и наследственность.

Степан Коваль по кличке «Рубашенко» был районным командиром УПА на Волыни и одним из главных исполнителей Волынской резни. Он координировал сотни и курени, лично отдавая приказы на тотальное уничтожение польских сёл и обеспечивая, чтобы ни один поляк не остался в живых. Его деятельность пришлась на пик массовых убийств 1943 года, когда УПА перешла к системному истреблению мирного населения.

13 июня 1943 года в Колках курень под его командованием Коваля «Рубашенко» согнали около 40 — женщин, стариков и детей — в католическую церковь, забаррикадировал двери, обложил соломой и поджёг заживо. За два дня до этого его подразделения уничтожили польские колонии Марьяновку, Вулку Котовскую и Софиевку, а затем штурмовали Пшебраже. Жертвы только в зоне его ответственности исчислялись сотнями.

Методы были предельно зверскими: ночные налёты, рубка топорами и ножами целых семей, включая детей, массовые поджоги домов вместе с людьми. Церковь в Колках превратили в крематорий. Это была не война, а целенаправленный террор с целью полного этнического очищения Волыни от поляков.

Действия Коваля — прямые военные преступления и акт геноцида. Как командир среднего звена он не просто выполнял приказы, а активно организовывал массовые убийства мирного населения. Ни время, ни попытки обеления не смоют кровь с рук «Рубашенко» — одного из символов самого жестокого этнического террора XX века.

Конец этой скотины настал уже после войны. «Рубашенко» продолжал службу в УПА, дослужившись к лету 1945 года до заместителя командира Западного военного округа. Советские органы госбезопасности выследили его уже после смерти Сталина: арестовали, долго и жёстко допрашивали с применением всех методов НКВД-МГБ, принимая показания о преступлениях против поляков и деятельности УПА.

Что стало с тем самым пьяным дембелем Пашей из «Бумера»? Прошло уже 23 года, и история у исполнителя роли получилась занятная.

В «Бумере» Паша-дембель — персонаж вроде бы эпизодный, но цепляет крепко.

Не герой-романтик и не «обаятельный бандит», а грязноватая, противная, очень жизненная примета времени: бухой дембель, которому всё можно, потому что «он отслужил», и которому плевать на чужие границы.

Этого Пашу сыграл Василий Седых. На момент съёмок ему было около 31 года , и до «Бумера» он уже успел поработать в кино, но без особого успеха. Да, была ведущая роль в сериале "Юрики", но кто его помнит?

При этом он не только актёр: у него сильная танцевальная база, и в профессии он известен ещё и как хореограф/педагог по степу — человек сцены в широком смысле.

После «Бумера» Седых не пропал, хотя и не пошёл по пути «звезды обложек».

Он крепко закрепился на телевидении и в сериальном производстве: многие запомнили его уже по другой стороне — не деревенский алкоголик, а капитан Цыплаков в «Солдатах».

А дальше пошла нормальная рабочая фильмография актёра, который умеет быть узнаваемым в кадре: эпизоды и вторые планы в проектах разных лет, где ему регулярно давали роли людей «из системы» — военных, мастеров, врачей, начальников.

И что мне в нём нравится — он органичен. В «Бумере» на него смотришь с отвращением (так и должно быть), а потом встречаешь в другом сериале — и видишь уже не «того дембеля», а ремесленника, который умеет переодеваться в человека, а не просто в костюм.

Сейчас Василию Седых 54 года.

...В качестве станкового пулемёта, по обе стороны фронта использовался “старик” Максим обр. 1910 г. У финнов имелось некоторое число устаревших немецких MG-08. Применение Красной армией небольшого количества новейших пулемётов ДС-39 носило, скорее, характер войсковых испытаний. А вот ручные пулемёты у каждого из противников были свои: финскому “Лахти-Солоранта” обр. 1926 г. красноармейцы успешно противопоставляли “дегтярь” – пехотный пулемёт Дегтярёва обр. 1927 г. Примечательно, что обе стороны нередко использовали в качестве пехотного, снятые с подбитой советской бронетехники танковые пулемёты ДТ-29. В РККА, также, применялся крупнокалиберный 12,7 мм пулемёт ДШК системы Дегтярёва-Шпагина обр. 1938 г.

Против советских танков и бронемашин финны использовали противотанковые ружья VKT L-39 конструкции вездесущего Лахти, а так же закупили у англичан ружья Бойса обр. 1936 г, а у швейцарцев - Солотурна S-18-100. Но основным средством борьбы с бронетехникой у них были бутылки с загущённым бензином.

Красноармейцы так же применяли бутылки с горючей смесью против немногочисленной финской бронетехники, а отсутствие в РККА того времени противотанковых ружей, компенсировалось наличием ранцевых огнемётов РОКС-2 – грозным оружием против танков и ДОТов. Так же использовался 41-мм ружейный гранатомёт Дьяконова, при выстреле обычным патроном метавший гранату на 250 м.

В качестве “карманной артиллерии” бойцы Красной Армии использовали: ручные гранаты Рдултовского обр. 1914-30 гг ( в просторечии - “бутылка”), наступательно-оборонительные гранаты РГД-33 (в оборонительном варианте – с чехлом-“рубашкой”), оборонительные гранаты Ф-1 (“лимонка”). Финны применяли гранаты на длинной деревянной рукоятке, схожие внешне с немецкими М-24, но с ударным, а не тёрочным механизмом воспламенения

Советско-финская (“Зимняя”) война (30 Ноября 1939 – 14 марта 1940) – наверное, один из самых неизученных и противоречивых конфликтов в Российской истории. Причины, цели, даже повод к войне, её ход и итоги являются предметом споров, как историков, так и широких масс интересующихся граждан. Причём, к сожалению, идеологический фактор, зачастую, превалирует над исторической правдой и здравым смыслом. А оппоненты готовы вцепиться друг другу в глотки, доказывая, что “этого не может быть, потому, что этого не может быть никогда!”

Тема этой войны, на самом деле неисчерпаема и когда- нибудь я к ней ещё вернусь, но сегодня обращусь к чисто технической теме: вооружение советских и финских войск участвовавших в этом конфликте.

Примечательно то, что значительную долю стрелкового и артиллерийского вооружения обеих армий составляли образцы принятые на вооружении ещё в царской России, модернизированные в конце 20-х - нач. 30-х гг, имеющих схожие боеприпасы, что позволяло использовать трофейное вооружение по обе стороны фронта.

Основным стрелковым оружием, как РККА, так и финской армии была трёхлинейная винтовка обр. 1891 г, модернизированная в 1930 и 1927 гг соответственно. А так же созданный на её основе карабин обр. 1907 г. В Красную армию как раз накануне войны стал поступать новый карабин - обр. 1938 г. У финнов кавалерийский карабин (на основе всё той же "трёхлинейки") был принят на вооружение ещё в 1927 г. Финские части территориальной обороны ( “Шюцкор”) – вооружались винтовками М-28 и М-28/30 (такими же модифицированными “мосинками”).

В советских войсках имелись, так же, в небольшом количестве, старые автоматические винтовки Фёдорова обр. 1916 г и новейшие, но, увы, немногочисленные АВС-36 системы Симонова.

Недавно появившиеся самозарядные винтовки Токарева - СВТ-38, были весьма неплохим оружием, но ещё плохо освоенным бойцами и крайне чувствительным к морозу и загрязнению. Вот как описывает своё первое применение винтовки СВТ в боевой обстановке Павел Шилов, боец 17-го лыжного добровольческого батальона: "... Беда в том, что наши СВТ не стреляли. На морозе после первого выстрела затвор покрывался плёнкой льда, и капсюль следующего патрона не разбивался бойком. После первых выстрелов разведчики уже не стреляли..." Такое происходило при отсутствии должного ухода и морозоустойчивой смазки. При их наличии винтовка работала превосходно. Те же финны весьма охотно пользовались трофейными СВТ и даже наладили их производство у себя, под названием ТаРаКо. Интересно, что, по воспоминаниям наркома вооружения Б. Л. Ванникова снятие с производства АВС и замена её СВТ происходила по инициативе И. В. Сталина, который считал, что: “…В условиях боя нервозное состояние стрелков толкает их на бесцельную непрерывную стрельбу, что ведёт к нерациональному расходу большого количества боеприпасов…”

Основным кобурным оружием РККА и РККФ в этот период был старый, добрый Наган. Пистолет ТТ хоть и получил распространение, но ещё не превалировал над менее скорострельным, но более надёжным револьвером. У некоторых командиров были длинноствольные Маузеры в деревянных кобурах-прикладах. У высшего комначсостава встречались пистолеты Коровина (ТК), браунинги и др. пистолеты иностранных систем.

Ещё большее разнообразие пистолетов было в финской армии, особенно в низовом звене. Нижние чины, которым было положено личное оружие, могли носить и старый Наган, ещё царского производства и тот же Маузер и напоминающий, отчасти, Маузер бельгийский Бергман-“Баярд” и т. д. Но, наибольшее распространение получили немецкие “Парабеллумы” и схожие с ним внешне финские пистолеты L-35 системы Лахти.

К концу 30-х гг. в большинстве армий мира возобладала концепция, что пистолеты-пулемёты – оружие для фронта непригодное, а потому в армии им не место. К сожалению, такие настроения преобладали и в руководстве РККА. Поэтому состоящие тогда на вооружении отличный пистолет-пулемёт ППД-34 и его модификация ППД-34/38, в феврале 1939 г. были изъяты из войск и сданы на склады, оставшись на вооружении только погранвойск и внутренних войск НКВД. В то же время в финской армии пистолет-пулемёт “Суоми’ М-31 системы Лахти получил широкое распространение. Очень скоро выяснилось, что в скоротечных схватках в густом карельском лесу или тесных траншеях “Линии Маннергейма” пистолет-пулемёт имеет явное преимущество. Командование РККА тут же организовало отправку на фронт самолётами всех ППД, хранившихся на складах и даже тех, которые имелись у пограничников, а заводы по их выпуску перешли на трёхсменную работу.

- Но оно всё обвалится!

- Правильно. Прикладывай меньше усилий, а остальное позволь сделать другим силам.

- Но так она может сама попасть под обвал.

- Ну, это её выбор. Кто мы такие, чтобы мешать людям справляться со своей работой быстрее? А теперь иди, и займись делом!

- Есть, капитан.

...

- Ну, что здесь?

- Расселина от обвала оказалась значительной, и теперь мы можем проникнуть глубже. Показалась часть оборудования.

- Очень хорошо, продолжайте.

- И да, с ней всё в порядке.

- Это про что?

- Ну, я про Фатиму. Ее привалило, но вроде несерьёзно.

- А, хорошо.

- Она еще бойкая старушка, поработает ещё.

- Ну, я не уверен.

- А что?

- Мы, похоже, добрались до техники.

- И что?

- Это военная техника, и неизвестно, в каком она состоянии. Как мина замедленного действия - неизвестно, когда рванёт. Но я беспокоюсь о других сюрпризах.

- О чём?

- Там, скорее всего, будут другие останки.

- Не стоит волноваться. Хоть это и женщины, у них должны быть крепкие нервы, они и не такое пережили. Иди проконтролируй процесс.

...

Я иду на звук плача и крики. Две девушки бьются в истерике у входа в расселину. Я спрашиваю их, "Что такое?", они, не прекращая ор, указывают внутрь.

Из земли уже показалась часть броневика. Но Фатима стоит на коленях над чем-то другим. Она смотрит на труп. Он тут уже долго, очень долго. Но он так и не выпустил из рук дробовик. Она вместе с ним уже тоже некоторое время. Только качается вверх и вниз над ним.

Я стою и смотрю, что мне еще остаётся делать? Наконец, она замечает меня. Это выводит её из моления. Она смотрит прямо мне в лицо. Я вижу в её глазах какой-то особый огонь.

- Это всё он! - шепчет мне она, но будто грянул гром.

Я не понимаю и понимаю её. Капитан ткнул на карте сюда не просто так. Я не знаю, что сказать ей.

Но вот она, кажется, как-то успокоилась. Она нагинается, гладит труп по голове и протягивает руку к дробовику.

- Стой, что ты делаешь! - кричу ей я.

Она смотрит на меня. У неё в глазах ещё слёзы, но в руках - уже дробовик.

- Лучше положи это!

Она всё еще в нерешительности, но сжимает оружие.

- Потише, потише, просто оставь это!

Она плачет, но в голосе - гнев. Она начинает медленно наступать на меня, но устремлена она вдаль.

Я понимаю, что с этим ничего нельзя сделать.

- Иди, говорю ей я. Угрожай ему, запугай его, делай с ним, что хочешь, только не стреляй! Не делай того, за что придётся потом пожалеть.

Фатима обходит меня по кругу и идёт к палатке. Я, поодаль, иду за ней.

Я смотрю, как она резко отдёргивает полог палатки и врывается внутрь.

- Где он? - кричит она.

- Эй, эй, эй, - раздаётся мужской голос, а за ним - женский визг.

Я вижу внутри неодетого лейтенанта и какую-то девчонку. Он без ничего, но кидается к какой-то куче в углу палатки, и хватает что-то металлическое.

Выстрел.

Даже пролежав так долго, оружие не отказывает. События склонны возвращаться последствиями. И даже если топор похоронен в первом акте, в последнем акте истории он, хоть разок, да выстрелит.