Creepy Reddit

Я не помню точно, когда подвал в доме моего детства стал опасным. Это случилось посреди лета, когда мне исполнилось одиннадцать, но я не могу назвать ни конкретную неделю, ни день, ни момент, когда по ночам там перестало быть безопасно. Изменение было постепенным – так медленно скисает молоко. Хотела бы я знать, из-за чего все пошло не так… а может быть, и не хотела бы, если честно. Что бы ни было причиной, один вечер я помню отчетливо – самый страшный вечер в моей жизни. Это было 18 июня 1999 года. В мой день рождения.

Если объективно, с подвалом всегда было что-то не так. Да и с домом в целом – тоже, но с подвалом особенно. В какие-то дни он казался больше, чем обычно. Температура там тоже не подчинялась логике: в августе мог стоять леденящий холод, а в январе – духота, независимо от атмосферы в остальном доме. Иногда, когда мы с Эммой еще играли там, казалось, будто за нами кто-то наблюдает. Знаете это ощущение, когда волосы на шее встают дыбом, потому что чувствуешь на себе чей-то взгляд? Я всегда думала, что это мама или папа проверяют, чем мы занимаемся. Теперь знаю, что ошибалась.

К подвалу примыкал маленький погреб, где мама хранила закатанные овощи с огорода. Не только огурцы, но и свеклу, окру и даже ревень. В погребе стоял странный запах – нельзя сказать, что отвратительный. Скорее… затхлый. Запах старости, пыли и растений, запертых в банках. Пол там был земляной, и после дождя из погреба на весь подвал тянуло сырой землей.

С двух моих лет и до одиннадцати мы жили на Лоу Хилл Роуд. Точный адрес я, пожалуй, не назову – поверьте, вам не нужно искать это место. Дом был двухэтажный, с белыми стенами и узкой трубой дымохода. И с множеством окон – мама их обожала и все лето держала открытыми настежь, с москитными сетками, натянутыми по настоянию отца.

Воспоминания о доме наполнены солнцем и тем, как мы с Эммой лазали по большому клену во дворе. Осенью мы помогали папе сгребать листья, а потом носились по кучам и разбрасывали их обратно. Папа никогда не сердился. Только улыбался и начинал сгребать снова, а мы с мамой и Эммой помогали ему.

Все было хорошо, светло и спокойно, пока в какой-то момент резко не перестало быть таковым. Папу уволили, когда мне исполнилось десять. Он стал гораздо реже улыбаться. Дом вдруг начал казаться меньше и холоднее, света в нем стало меньше, хотя лето уже было на носу. Эмма говорила, что мне это только кажется, но я знала, что она сама нервничает и храбрится лишь для того, чтобы поддержать меня. И от этого я любила ее еще сильнее.

Эмма была моей старшей сестрой, лучшей подругой, маяком. Я пошла в папу – темные волосы и голубые глаза. Эмма же была почти зеркальной копией мамы: светлые волосы, красивая, с заразительной улыбкой, от которой будто светился весь дом. Она была высокой и старше меня на три года. А я – коренастая, спортивная, слегка неуклюжая, зато круглая отличница с того момента, как впервые взяла в руки книгу. Все обожали Эмму. Иногда я ей завидовала, но совсем чуть-чуть. Она была слишком доброй, чтобы по-настоящему ее ненавидеть.

В том году мама с папой начали ссориться. Эмма разрешала мне забираться к ней в кровать, если крики будили меня ночью. Она звала меня Птичкой, потому что, когда я была младенцем, постоянно смотрела на птиц. И она читала мне вслух «Паутину Шарлотты» – в сотый раз, – и только так я могла снова уснуть, хоть и ненадолго.

Весной мне почти каждую ночь снились кошмары. Всегда один и тот же сон: наша кухня ночью, дверь в подвал открывается, а внизу на лестнице стоит тень. Свет в подвале не горит, и я ничего толком не вижу, а тень кажется знакомой. Она ничего не говорит, но я знаю, что она хочет, чтобы я спустилась. Я не хочу. Пытаюсь отойти назад, но успеваю сделать только два-три шага, прежде чем что-то хватает меня и тянет к открытой двери и вниз по ступеням.

Ночь за ночью я просыпалась с криком – в тот момент, когда начинала падать во тьму.

Эмма обнимала меня и не отпускала, пока слезы не иссякали. Иногда я снова засыпала, и сон больше не возвращался. Иногда – повторялся еще два-три раза. Весной я почти не спала. И Эмма тоже.

За две недели до моего дня рождения мама начала ходить во сне. По крайней мере, впервые мы это заметили именно тогда. Кто знает, сколько она уже так бродила по дому. Я почти задремала, свернувшись рядом с Эммой в ее кровати, когда вдруг снизу, из гостиной, донесся мамин крик. Мы нашли ее на кухне: глаза закрыты, она опирается на стол и вся дрожит.

– Мам? – спросила Эмма.

Мама не двигалась и не отвечала. Я заметила, что она так сильно сжала край стола, что побелели костяшки пальцев, будто пыталась удержаться на месте. Эмма велела мне позвать папу, но его снова не было дома, так что остались только мы. Я потянулась к маминой руке, но Эмма остановила меня.

– Кажется, лунатиков нельзя будить, – сказала она.

– Думаешь, ей что-то снится?

– Не знаю, Птичка, может…

Мамина голова резко дернулась в сторону, и она снова закричала – тихий стон быстро перешел в пронзительный визг. Она кричала так сильно, что голос сорвался. Я плакала, уткнувшись лицом в пижамные штаны Эммы. Когда мама наконец сорвалась на беззвучный, сиплый стон, сестра осторожно высвободилась из моих рук и подошла к столу. Медленно, очень осторожно, она взяла одну из дрожащих маминых рук. Эмма не пыталась ее оторвать – просто положила свою ладонь поверх маминой и начала что-то тихо говорить. Слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова.

Она ласково шептала, улыбалась и сжимала мамину руку. Мама тряслась сильнее, и на миг показалось, что она снова закричит, но дрожь резко прекратилась, и мама открыла глаза.

– Вы что не спите, девочки? – спросила она сонно, полуприкрыв глаза.

– Мы уже ложились, – ответила Эмма.

Мама кивнула и попыталась двинуться, но рука все еще цеплялась за стол. Она удивленно посмотрела на нее, потом расслабилась и позволила Эмме вывести себя из кухни.

– Пойдем, Птичка, – сказала Эмма.

Я последовала за ними, но перед этим бросила последний взгляд туда, куда мама была повернута лицом. Ее закрытые глаза были направлены на дверь в подвал, которая тоже должна была быть закрыта. Эмма каждую ночь проверяла, что она заперта, перед тем как мы поднимались наверх. Иначе я не могла уснуть.

Но той ночью дверь оказалась приоткрыта.

Я пнула ее, захлопнув, и только потом побежала за Эммой и мамой.

***

За восемь дней до моего дня рождения папа поранился в подвале. В тот день я была с ним и сидела на маленьком диване в углу, читая книгу. Подвал служил нам наполовину гостиной, наполовину кладовкой, а вдоль одной стены была небольшая мастерская папы. После увольнения он почти все время посвящал ремонту дома: новые водостоки, новый пол в столовой, каждый день где-то что-то красил. Думаю, это помогало ему чувствовать себя лучше, и мне нравилось быть рядом, когда он был занят. Тогда он больше всего был похож на прежнего себя.

Папа понемногу начинал злиться. Он строил для Эммы книжный шкаф, но получалось не очень. Я сидела в углу, читала и наблюдала, как оранжевый свет заката просачивается через маленькое высокое подвальное окно. В ушах торчали наушники – без них шум от пилы оглушал. В комнате стоял запах древесной пыли.

Мама всегда ругалась, что я сижу в подвале, когда папа работает инструментами, но он никогда не возражал, а мне нравилось быть рядом. Вдруг по телу пробежал озноб, я невольно поежилась и подняла глаза от книги. Папа остановил работу и стоял теперь, не двигаясь, держа пилу в опущенной руке, и неотрывно смотрел на дверь в погреб.

– Пап? – позвала я, вынув один наушник.

Снаружи темнело, и свет в подвале резко потускнел.

– Пап? – вытащила второй наушник и встала. До того я не слышала, но теперь поняла, что он что-то говорит, бормочет, не отрывая взгляда от погреба.

Погреб был крошечным. Войти туда можно было только из подвала, и родители почти всегда держали дверь запертой, чтобы мы с Эммой там не играли. Но в тот день дверь оказалась открыта.

Внутри было не просто темно – сплошной черный прямоугольник, словно кто-то нарисовал дыру прямо на стене подвала. Папа стоял перед этим провалом, его голос был слишком тихим, чтобы я могла разобрать слова, но мне показалось, что он всхлипывает.

– Папочка? – сказала я, подходя ближе. – С тобой все в порядке? Может пойдем наверх?

Он не отвечал, но когда я подошла достаточно близко, чтобы дотронуться до него, наконец разобрала, что он повторяет:

– Нет. Вас там нет. Ни тебя, ни ее. Пожалуйста. Нет.

Он шептал это снова и снова, глядя в темноту, и дрожал, как мама в кухне несколько дней назад.

– Папа? – прошептала я, протягивая руку...

Пила взревела, как лев. Циркулярная пила с круглыми зубчатыми дисками, включенная в розетку. Папа держал ее опущенной, и вдруг она зажужжала, диск закрутился, врезался в его ногу.

– Папочка! Мам! Эмма! – крикнула я.

Я бросилась к шнуру, выдернула вилку. Папа сразу пришел в себя. Он посмотрел на ногу и закричал.

Эмма уже бежала по лестнице вниз, мама шагала позади. Следующий час был туманным: полотенца, кровь, поездка в больницу. Папе повезло: два неглубоких пореза и один чуть глубже в мышце бедра. Всего тридцать пять швов, один вечер в приемном покое и счет, который оказался для него больнее всего.

Домой мы вернулись около часа ночи. Мы с Эммой помогли папе устроиться на диване, а мама собралась спуститься, чтобы прибраться в подвале.

– Оставь до утра, Сьюзен, – сказал папа.

– Не хочу, чтобы кровь въелась в ковер…

– Оставь, – рявкнул он, потом смягчил голос: – Пожалуйста, Сьюзен, уже поздно. Отдохни. Я сам уберу завтра.

Мама кивнула, но выглядела потрясенной. Мы с Эммой принесли папе одеяла. Когда я вернулась, он поймал меня за руку:

– Спасибо, Птичка, – сказал он. – Не знаю, что на меня нашло… но если бы ты не сообразила, я остался бы без ноги.

Я покраснела, Эмма поцеловала меня в макушку.

– Птичка-герой, – сказала она.

Папа улыбнулся, но улыбка быстро погасла.

– Девочки, обещайте, что будете держаться подальше от подвала, – сказал он.

– Но я там читаю, – протестовала я. – Меня же вроде не наказали. Ты сам сказал, что я молодец…

Папа поморщился.

– Тебя никто не наказывает. Ты все сделала правильно. Просто я не уверен, что в подвале безопасно.

– Что там опасного? – спросила Эмма.

– Я… не знаю, – признался папа. – Там вроде бы ничего опасного, просто… ладно, хотя бы по ночам туда не спускайтесь.

– Почему? – спросила Эмма.

– Просто пообещайте.

Голос папы был тихим, но твердым, и мы пообещали не ходить в подвал после темноты.

Свое обещание мы сдерживали до тех пор, пока в подвал в мой день рождения не забралась Шарлотта. Коричневый кролик, подарок от Эммы накануне дня, когда мне должно было исполниться одиннадцать.

***

– Я знаю, твой день рождения завтра, но не выдержала, – сказала Эмма, когда вручила мне Шарлотту и большую клетку. – Папа делает ей уличный домик, чтобы она могла жить на улице, когда будет тепло, а пока Шарлотта поживет у тебя в комнате.

Я влюбилась в Шарлотту мгновенно. Она была маленькой, с рыже-коричневой шерстью и забавной привычкой проводить лапкой по носу. Мы с Эммой весь день играли с кроликом у меня в комнате, смотрели, как она прыгает по полу и кормили листьями салата. Мама с папой периодически заглядывали к нам. Оба выглядели счастливее, чем за долгое время. Папа в это время работал в саду над домиком для Шарлотты. После несчастного случая он перенес большую часть инструментов из подвала в сарай.

Днем мы с Эммой еще могли спускаться в подвал – набрать консервы из кладовой, взять настольную игру или уединиться с книгой, – а папа избегал подвала полностью. Он даже поставил новый засов и стал запирать дверь на ночь. Когда мама спросила почему, он сказал, что боится, как бы через погреб ночью не пролезли животные.

Маму это озадачило, но спорить она не стала. Думаю, все мы чувствовали странное беспокойство, исходящее из подвала: мои сны, мамин лунатизм, папин несчастный случай. Я пыталась обо всем этом не думать перед своим днем рождения, а часы, проведенные за наблюдением за тем, как Шарлотта скачет по комнате, наконец-то позволили расслабиться. Кролик был спокойным и ласковым; уже в первый день она ела салат прямо из моей руки. Шарлотта была еще и смышленой – ну или клетка, которую выбрала Эмма, оказалась с дефектом. Так или иначе, проснувшись ночью после очередного сна о подвале, я обнаружила, что клетка пустая, и в панике побежала к Эмме.

Было поздно, далеко за полночь, и мы крались по дому, шепотом зовя Шарлотту и стараясь не разбудить родителей. Мы тщательно обыскали второй этаж, но кролика нигде не было. В гостиной и столовой – тоже. Когда мы вошли на кухню, Эмма застыла.

– Ты слышала? – спросила она.

– Что?

– Тихо. Слушай.

Царап… царап… царап.

С противоположной стороны двери в подвал доносился слабый скребущий звук.

– Птичка, смотри.

Эмма указала на засов двери. Папа каждый вечер запирал подвал на навесной замок, но этой ночью он был открыт. Я увидела замок на полу – будто он сам отвалился.

– Может, папа забыл? – сказала я. Царапанье усилилось. – Эмма, это точно Шарлотта.

Я потянулась к двери, но Эмма схватила меня за плечо.

– Нам нельзя. Давай позовем маму с папой. Они спустятся.

Шкрябанье стало громче, отчаяннее. Потом послышался жалобный писк.

Я вырвалась.

– Ей, может, больно.

Дверь подвала легко распахнулась, будто кто-то толкнул ее изнутри. Я наклонилась, ожидая увидеть Шарлотту на верхней ступеньке. Но там была только чернота, такая плотная, будто осязаемая тьма.

– Шар… Шарлотта? – прошептала я.

– Птичка, вернись, – позвала Эмма.

Я повернулась к ней, но не успела ничего сказать – что-то холодное схватило меня за щиколотку и дернуло. Лестница была покрыта ковролином, но падение все равно вышло жестким. Я ударилась головой, но полностью сознание не потеряла, хотя в глазах все поплыло.

– Птичка, Птичка, очнись, – шептала Эмма.

Я открыла глаза и увидела, как она склонилась надо мной. Ее глаза были широко раскрыты и метались по сторонам. Сестра выглядела страшно напуганной. Первой мыслью было, что я просто сильно ушиблась.

– Эмма?

Она тут же посмотрела на меня и приложила палец к губам.

– Тише. Здесь кто-то есть.

Я села, поморщившись. Синяков будет много. Мы сидели у подножия лестницы в подвале. В комнате было сумрачно, но не так темно, как казалось сверху. В свете было что-то странное – будто вымыли весь цвет, все выглядело серым, а тени – очень глубокими. И из-за этого света я не сразу поняла, что весь подвал неправильный. Он был намного, намного больше, чем должен: раз в четыре-пять.

И мебель была другой. Почти как наша – но нет. Диван меньше и красный вместо серого, но с тем же рисунком. Он стоял не у стены, а почти посредине комнаты. Ноги у кресел были чуть длиннее обычного, а книжный шкаф в углу – шире и ниже. На стенах висели картины и плакаты, но из-за освещения их нельзя было толком разглядеть. И то, что я все-таки различила, мне не понравилось.

– Птичка, нам надо наверх, – прошептала Эмма. – Сейчас. Пока он нас не заметил.

– Кто?

Эмма не ответила. Она указала на диван. Я, не понимая, всмотрелась – и закричала, когда поняла, что вижу.

Над спинкой медленно поднималась верхняя часть мужской головы – бледная, лысая. Он остановился так, чтобы все ниже глаз оставалось скрыто. Глаза смотрели прямо на нас. Я не видела рот, но была уверена, что он улыбается.

– Мам! Папа! Мамочка! – завопила я.

Глаза впились в меня, а голова задрожала. Я поняла, что он смеется, хрипло. Смех перешел в скрежет – тот самый, который мы слышали, когда искали Шарлотту. Потом опять в стон, и снова в смех.

– Бежим, – сказала Эмма и потащила меня вверх по лестнице.

Дверь в подвал оставалась открытой, и я видела кухню, залитую светом от всех включенных нами ламп. Мы ползли и бежали, цепляясь за ступени. Я тяжело дышала, когда Эмма наконец остановилась. Как бы быстро мы ни поднимались, дверь не становилась ближе.

– Эмма, что происходит?

Сестра тяжело дышала и тряслась, но все еще держала меня за руку.

– Не знаю, Птичка. Не знаю. Может, нам снится.

Я глянула вниз. Ни головы, ни дивана – ничего не было видно.

– Не думаю, что это сон.

– Наверное, нет. Но в любом случае, похоже, этим путем не выбраться.

Как будто в подтверждение, дверь наверху начала медленно закрываться. Мы с новой силой бросились вверх, и снова без толку. Даже не приблизились к двери, а на лестнице стало темнее. Я снова посмотрела в подвал и ахнула. Мужчину не было видно, но диван явно придвинулся ближе.

– Эмма, смотри.

– Все хорошо. Все будет хорошо, – сказала она, но ее рука дрожала не меньше моей.

– Наверняка мама с папой нас услышали, да? – спросила я.

– Да. Конечно. Птичка, посмотри на меня, не плачь, все хорошо. Наверняка они уже спускаются. Просто нужно…

Раздался ужасный визг. Пока мы смотрели друг на друга, диван опять подвинулся. Теперь он стоял всего в десяти шагах от нижних ступеней.

– Птичка, нам нужно двигаться, – прошептала Эмма. – Когда я скажу «беги», просто беги изо всех сил, ладно?

– Куда?

– Просто за мной. Беги.

Эмма сорвалась с места, потянув меня за собой. На этот раз мы побежали вниз и вылетели в подвал на полном ходу. Она повела меня мимо дивана. Я все равно допустила ошибку и оглянулась – и успела увидеть, как из-за спинки опять выглядывает голова. Он наблюдал, но не вставал.

Мы бежали и бежали, казалось, вечно. Подвал не кончался. Иногда под ногами был ковер, иногда – дерево, один раз – какая-то плитка, но конца не было видно. Наконец мы, задыхаясь, остановились. Лестница теперь была далеко, значит, хоть немного мы продвинулись. И красный диван едва виднелся. Впервые с того момента, как я упала, я ощутила, что страх немного отступает.

За диваном что-то поднялось. Из-за странного света и расстояния я не видела деталей, только силуэт – ростом и формой как человек, бледный, как рыбы, живущие в глубине океана, куда не доходит солнце. Он пошел к нам, потом побежал на двух ногах, а затем опустился на четвереньки, как зверь.

Я снова закричала, зовя маму и папу. Эмма дернула меня за руку, и мы опять рванули прочь. Каждый раз, когда я оглядывалась, эта штука была ближе, а в подвале темнело с каждой секундой. Я заметила дверь в погреб.

Я вырвала руку и метнулась к ней.

– Эмма, спрячемся!

– Подожди!

Я ее уже не слушала; я была на грани истерики, вокруг становилось все темнее, а существо дышало у нас за спиной, почти сопело. Я распахнула дверь, и меня чуть не вывернуло наизнанку – запах был ужасным. Он напоминал мне свалку в летний жаркий день: гниющая еда, грязь и плесень стояли, как слезоточивый газ.

Из погреба пахло все сильнее. Я попыталась закрыть дверь, но изнутри кто-то упирался. Та сила была явно сильнее меня. Дверь все шире распахивалась, пока Эмма не врезалась в нее всем весом. Мы обе уперлись, и на секунду показалось, что нам удастся ее захлопнуть. Потом из щели выскользнула тонкая, костяная, белая рука и схватила меня за запястье. За ней потянулись другие. Они хватали меня, рвали за волосы. Я кричала, и Эмма помогала, отрывая от меня бледные пальцы с грязными ногтями, а когда они не отцеплялись – даже вцепляясь в них зубами.

Объединив силы, мы все-таки смогли меня вырвать, и я отшатнулась от погреба. Эмма шагнула ко мне – и тут рука вцепилась в ее волосы и дернула назад. Никто из нас уже не удерживал дверь. Она распахнулась настежь, и десятки рук потянулись к Эмме. Она смотрела мне прямо в глаза, попыталась что-то сказать, но грязная ладонь закрыла ей рот. Все новые и новые руки хватали ее и тянули в темноту погреба.

Дверь с грохотом захлопнулась, и все вокруг изменилось. Свет снова стал обычным тусклым светом нашего подвала. Мебель стояла на местах, стены были там, где должны. Я стояла в нашем подвале лицом к двери погреба.

С другой стороны раздался вопль Эммы. Страшный крик боли.

– Эмма, – закричала я, распахивая дверь.

Внутри сестры не было, только полки, заставленные банками.

– Мам! Папа! – завопила я. – Помогите! Помогите!

Я испытала невероятное облегчение, услышав, как они бегут. Родители спустились по лестнице, все еще в пижамах, и нашли меня рыдающей в истерике, снова и снова открывающей и закрывающей дверь погреба. Я пыталась объяснить, что кого-то утащило Эмму, что надо ее искать, но слова путались от всхлипов, я так сильно рыдала, что папа просто поднял меня на руки и понес наверх.

Они хотели везти меня в больницу, но я категорически отказалась садиться в машину. В итоге мы сидели на диване, пока я не успокоилась настолько, чтобы говорить. Я рассказала кратко все, что произошло после того, как проснулась и увидела пустую клетку: как Эмма помогала искать по дому, про звуки в подвале, падение с лестницы, про человека за диваном и про руки в погребе, утащившие Эмму во тьму.

Родители переглянулись.

– Кто такая Эмма? – спросила мама.

Я не смогла ответить сразу.

– Эмма, – сказала я, отдышавшись. – Эмма Эмма. Моя сестра. Мы должны ее найти. Вы должны ее найти. Пожалуйста.

– Доченька, мне кажется, ты очень сильно ударилась, – сказал папа. – У тебя нет сестры. Ты у нас одна-единственная.

– Как думаешь, у нее сотрясение? – спросила мама. – Давай я принесу лед для шишки.

Мне стало дурно. Я оглядела комнату, полную семейных фотографий, и увидела, что на снимках нет Эммы. Что-то внутри меня надломилось, и я окончательно сорвалась. Кричала, рыдала, рвала на себе волосы; родители в итоге все равно вызвали скорую – в машине меня просто не могли довезти. Они сделали мне укол, и очнулась я уже в больнице.

***

Следующие недели прошли как в тумане. Меня держали взаперти и под лекарствами три или четыре дня, пока я не перестала бесконечно кричать имя сестры. Вокруг сменялись врачи, психотерапевты, мама даже позвала священника, хотя обычно мы ходили в церковь только на Рождество и Пасху. Никто не верил моим рассказам про подвал, все настаивали, что никакой Эммы не было, что она – воображаемый друг.

Когда меня наконец отпустили домой, я облазила весь подвал по сантиметру. Никаких следов Эммы – ни там, ни где-то еще в доме. Зато нашли Шарлотту – в клетке. Когда я спросила, где ее отыскали, мама сказала, что кролик вообще никуда не девался, просто он так глубоко закопался в опилки, что я его не разглядела. Они все это время ее кормили.

– Мы пытались тебе сказать пару раз, – сказал папа, – но… э-э, с тобой тогда было непросто разговаривать при всех этих лекарствах и посетителях.

Я разрыдалась, прижимая к себе Шарлотту. Она была доказательством.

– Эмма подарила мне кролика. Эмма настоящая.

– Нет, солнышко, это мама купила тебе кролика, – сказал папа.

Мама посмотрела на него удивленно:

– Я думала, это ты купила ей Шарлотту?

– Видите? – воскликнула я. – Это Эмма. Это была Эмма.

Они на секунду замолчали, будто запутались, но быстро отмахнулись.

– По-моему, мы вместе ее выбирали, – сказала мама.

– Ага, – поддержал папа. – В том магазинчике у торгового центра, помнишь? Мы оба ее выбрали.

Это вызвало у меня очередной приступ паники. Еще один визит к врачу. Еще одна ночь в мутном забытье, потому что только бензодиазепины и рисперидон могли подарить мне сон без сновидений.

После того второго раза я поняла, что об Эмме с родителями лучше не говорить. Когда меня опять выписали, я тихо, по-своему начала искать хоть какие-то доказательства, что сестра существовала. Ее подруги ее не помнили, учителя – тоже. Никаких фотографий, никакого следа, никаких записей. Но я не сомневалась в своих воспоминаниях. Они были слишком цельными, слишком живыми, их было слишком много.

Через месяц после исчезновения Эммы мне снова приснился сон о подвале. Я проснулась и тихо спустилась вниз. Папа все еще запирал дверь каждый вечер, но той ночью замок снова лежал на полу. За дверью слышалось царапанье. Руки дрожали. Эмма была там в ту ночь – я уверена. Я могла ее найти, может быть, даже вытащить. А если нет, если и меня затянуло бы – по крайней мере, мы остались бы вместе. По крайней мере, она не останется одна.

Когда я коснулась ручки, царапанье перешло в тихие всхлипы. Я изо всех сил пыталась повернуть ручку, но руки отказались слушаться. В голове вспыхивали картинки: тот, кто прятался за диваном, руки в погребе, смрад и крик Эммы. Я не смогла снова туда спуститься.

Всхлипы перешли в хриплый смех, и он преследовал меня, пока я бежала будить родителей. Я привела их к подвалу, хоть и знала, что момент упущен. Замок опять висел на месте, и, когда папа открыл дверь, подвал был просто подвалом.

Еще один срыв. Третья госпитализация.

Мои приступы были дорогим удовольствием. Нам повезло лишь в одном: папа нашел хорошую работу. Только для нее пришлось переехать на другой конец штата. Сначала я возмущалась, но, если честно, внутри радовалась – радовалась, что уеду от того подвала. После ночи, когда я не смогла открыть дверь, я стала стараться слушать родителей и врачей. Пыталась убедить себя, что, может, Эмма и правда была всего лишь воображаемой подружкой, выдуманной старшей сестрой.

Но по-настоящему я в это никогда не поверила.

***

Мое детство прошло в тумане антидепрессантов и антипсихотиков. Юность принесла новые способы заглушить навязчивые сны: я напивалась до отключки, глотала таблетки, тянула порошки, курила, кололась – все, лишь бы заснуть без сновидений. Всю свою жизнь я бежала от той ночи в 1999-м. Я даже перестала отмечать день рождения… но всегда покупала цветы к дню рождения Эммы.

Эмма, прости. Прости, что я оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что не была смелее. Прости, что не попыталась тебя спасти. Я провела всю жизнь, пытаясь тебя забыть, потому что слишком боялась помнить.

Много лет я думала, что было в том подвале. Сначала казалось, будто оно всегда там жило, спало, ждало, пока наша семья не станет слабой и ранимой. Но теперь я знаю правду. Все, что произошло в подвале, началось из-за голодной, блуждающей сущности. Зла, которое подкрадывается и захватывает. Заражение. Нашествие.

Я знаю это теперь потому, что прошлой ночью нашла в своей кухне дверь там, где ее быть не должно. В моем нынешнем доме, где я живу одна, нет подвала. Ни в одном доме по соседству нет. Мы слишком близко к океану. Но каким-то образом дверь в подвал из моего детства – та самая, до мельчайших деталей – сейчас здесь. Пока я это пишу, я слышу слабое, едва различимое царапанье. Оно нашло меня спустя все эти годы.

Отлично.

Эмма, прости, что оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что была трусливой. Прости, что не попыталась тебя вытащить. Но сегодня я это сделаю. Или исчезну вместе с тобой.

В любом случае – больше никакого бегства.

До скорого, Эмма.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Все началось шесть месяцев назад. Я только что закончил аспирантуру с дипломом магистра истории, с горой долгов, вызывавших у меня ночные приступы тревоги, и с резюме, которое игнорировали все музеи и университеты в радиусе трех штатов. Я отправлял резюме везде: в розничную торговлю, на ввод данных, в кофейни. Мне оставалось примерно две недели до того, как я должен был бы вернуться в свободную комнату в доме родителей, когда я увидел объявление. Оно было едва заметным, размещенным на доске объявлений о вакансиях в сфере высшего образования, на которой я даже и не помнил, когда зарегистрировался.

«Помощник архивариуса.

Фонд.

Конфиденциальность, точность и исключительная способность запоминать информацию имеют первостепенное значение. Опыт работы не требуется.

Щедрая оплата»

«Щедрая» было ещё мягко сказано. Указанная сумма превышала совокупный доход моих родителей. Сначала я подумал, что это опечатка или мошенничество. Но я был в отчаянии, поэтому доработал резюме и отправил его, не ожидая ответа.

На следующий день мне позвонили. Женщина по телефону говорила мягким, но уверенным голосом. Она не спрашивала о моем опыте или образовании. Вместо этого она задала ряд странных вопросов.

«Когда вам было десять лет, какой узор был на обоях в кухне вашей бабушки?»

«Опишите обложку третьей книги, которую вы видите, когда представляете себе книжную полку из своего детства»

«Как называлась улица, мимо которой вы проехали сегодня утром, прежде чем свернуть на нужную дорогу?»

К счастью, мой мозг просто... впитывает информацию. Детали прилипают к нему, и я точно знаю, что это связанно с фотографической памятью и сенсорными ощущениями. Я могу закрыть глаза и пройтись по дому бабушки, почувствовать прохладу линолеума под ногами, почувствовать запах ароматических трав, которые она хранила в миске на серванте. Я ответил на все вопросы, и женский голос поговорил:

«Пожалуйста, будьте по этому адресу завтра ровно в 9 утра. Одевайтесь как на собеседование».

Место располагалось в центре города. Небоскреб без названия на фасаде, только сложный, переплетенный символ над тяжелыми бронзовыми дверями, похожий на стилизованный узел. Вестибюль походил на пещеру, выточенную из мрамора и тишины. Далее воздух был прохладный и неподвижный, как в соборе. Мужчина в простом, идеально сшитом сером костюме встретил меня и провел к лифту, после чего поднялся на этаж, на котором не было кнопок. Для этого он использовал ключ.

Собеседование проводил мужчина, которого я теперь знаю только как Супервайзер. Его бледные глаза, казалось, проникали сквозь меня, и было трудно определить его возраст. Супервайзер объяснил мне суть работы. По его словам, она была проста. Но это было обманчиво. Каждый день мне будут давать одну фотографию. Моя задача состояла в том, чтобы изучать эту фотографию с 9 утра до 5 вечера. Я должен был впитать ее в себя. Запомнить каждую мелочь. Игру света, зернистость изображения, выражения лиц, швы на пальто, трещины на тротуаре, отражение в окне.

– Ты станешь живой летописью, – сказал он тихим голосом. – Ты не будешь ничего записывать. Ты не будешь делать копии. Ты не будешь обсуждать свою работу с кем-либо. В пять часов я заберу фотографию, а ты будешь смотреть, как я ее сжигаю. Девиз Фонда - «Quaedam optime memorandum». Некоторые вещи должны остаться лишь в памяти.

Это была самая странная работа, о которой я когда-либо слышал. Но долг давил, а сумма, указанная в контракте, который он протянул мне через махагоновый стол, могла изменить всю мою жизнь. И я подписал.

Мое рабочее место находилось в огромном круглом помещении, напоминавшем паноптикум. Десятки одинаковых деревянных кабинок были расположены концентрическими кольцами и обращены к центральной колонне. Каждая кабинка представляла собой небольшую трехстороннюю будку с удобным стулом, столом и одной лампой. В комнате было еще около тридцати человек, но единственным звуком было тихое шуршание одежды и низкий, постоянный гул системы климат-контроля здания. Все молчали. Никто даже не смотрел друг на друга. Все сидели, как и я: опустив головы, сосредоточенные с почти пугающей интенсивностью. У них был тот же взгляд, который я видел в зеркале каждое утро: смесь интеллекта и тихого отчаяния.

На первой фотографии был запыленный, пустой бальный зал. Богато украшенная, облупившаяся штукатурка на потолке. Единственная люстра, покрытая паутиной. Солнечный свет проникал через грязное арочное окно, освещая вселенную танцующих пылинок. Вот и все. В течение восьми часов я просто... смотрел. Я запомнил, как падали тени, особый узор пятен от воды на дальней стене, количество хрустальных подвесок, отсутствующих на люстре (семнадцать). В 5 часов вечера пришел супервайзер, взял фотографию щипцами, и я последовал за ним в небольшую звукоизолированную комнату, в которой стояла лаконичная современная печь. Он открыл ее, засунул фотографию внутрь и нажал кнопку. Раздался тихий гул, вспыхнул оранжевый свет, и фотография исчезла. Мужчина кивнул мне, и я пошел домой.

Дни пошли своим чередом. Каждое утро – новая фотография.

Свадьба 1920-х годов, у невесты натянутая улыбка.

Грязный заводской цех, мужчины в кепках, мрачно смотрящие на какую-то машину.

Пустынный участок шоссе в сумерках, единственная брошенная машина с открытой дверью.

Переполненный рынок в городе, который я не мог опознать, лица размыты от движения, за исключением одного маленького ребенка, смотрящего прямо в камеру с совершенно бесстрастным выражением лица.

Все фотографии без подписей. Ни даты, ни места, ни контекста. Просто моменты, застывшие и безмолвные.

Коллеги друг друга игнорировали. Иногда мы кивали друг другу в лифте или в бесцветной комнате отдыха, где разогревали в микроволновке наши грустные одинокие обеды. Но мы никогда не разговаривали. Это было правило, и очень строгое. Как будто мы все были частью какого-то молчаливого монашеского ордена. Я видел женщину, которая не могла быть старше меня, но в ее глазах был застыл отстраненный взгляд ветерана войны. Пожилой мужчина постоянно потирал левую височную область, совершая ритмичные движения, пока смотрел на свои фотографии. Мы все были сами по себе.

Сны начались примерно через месяц.

Сначала это было просто эхо. Мне снилось, что я стою в запыленном бальном зале и чувствую запах гниения и сырости. Я слышал слабое, призрачное эхо вальса. Просыпался с чувством беспокойства, но не придавал этому значения. Мне приходилось весь день смотреть на фотографии, конечно, они проникали в мое подсознание.

Но с каждым днем они становились все сильнее. После недели, проведенной за запоминанием фотографии мрачной семьи на провисшем крыльце в месте, похожем на «пыльную чашу», мне приснился сон, в котором я был отцом. Я чувствовал под рукой шероховатое, обломанное дерево перил крыльца, песок между зубами, грызущий, безнадежный голод в желудке. Я испытывал отчаянную, защитную любовь к женщине и детям рядом со мной, любовь настолько сильную и болезненную, что когда я проснулся, грудь сдавила боль.

В день, когда я изучал фотографию обрушенного входа в шахту, я всю ночь видел сны о темноте. Давящий вес земли над головой, вкус угольной пыли, леденящий подземный холод, проникающий в кости. Слышал крики других мужчин, приглушенные и полные ужаса, и стоны сдвигающихся камней. Я проснулся, задыхаясь, в пропитанной потом пижаме, с пересохшим от криков горлом.

Это стало новой нормой. Каждую ночь я был туристом в чужой трагедии. Я был солдатом в окопе, грязь всасывала ботинки, в воздухе витал запах пороха и страха. Я был одинокой женщиной на маяке, вокруг бушевала буря, как голодное чудовище, волны разбивались о камни с силой пушечных ядер. Я был свидетелем автомобильных аварий, пожаров, ссор, пропитанных тихой, ядовитой яростью. Я жил сотнями разных жизней, и ни одна из них не была моей.

Собственная жизнь стала казаться мне блеклой и нереальной. Я шел в продуктовый магазин, и текстура современного тротуара казалась мне странной, чуждой. Яркие цвета в отделе с хлопьями казались кричащими и громкими по сравнению с сепией и черно-белым миром, в котором я жил каждую ночь. Мои собственные воспоминания стали... размытыми. Приходилось сильно концентрироваться, чтобы вспомнить имя своего соседа по комнате в общаге, но я мог точно описать узор ржавых пятен на корпусе затонувшего корабля, который я изучал в течение восьми часов три недели назад.

Первая серьезная трещина появилась во вторник. На протяжении всего дня я вглядывался в одну особенно запоминающуюся фотографию. На ней был запечатлен уличный перекресток, судя по автомобилям и одежде, где-то в конце 70-х годов. Толпа людей собралась, глядя на что-то, находящееся за пределами кадра. На их лицах читалось сочетание шока и болезненного любопытства. Но в течение восьми часов мое внимание было приковано к одному мужчине на краю толпы. Он был моложе, может быть, лет двадцати с небольшим, с густыми усами и в джинсовой куртке. Он не смотрел на то, что происходило в центре событий. Он смотрел в сторону, его лицо было бледным, глаза широко раскрытыми от какого-то особого, личного ужаса. Он был единственным, кто выглядел по-настоящему испуганным.

Вечером, по дороге домой, я увидел его.

Он стоял на другой стороне улицы, пока я ждал, чтобы перейти дорогу. Конечно, он был старше. Его усы поседели, а на лице проступили морщины, оставленные прожитыми сорока с лишним годами. Но это был он. Те же широко посаженные глаза, та же форма челюсти. Джинсовой куртки не было, ее заменило помятое твидовое пальто, но это был несомненно тот самый человек с фотографии.

Я замер. Сердце забилось в груди. Это должно было быть совпадение. Игра света, перевозбужденный мозг, создающий связи, которых не было. Но потом он повернул голову, и его глаза встретились с моими через четыре полосы дороги.

В его лице отразилось узнавание. А затем – ужас. Точно такое же выражение, как на фотографии. Суровый, душераздирающий ужас, который, казалось, высасывал весь воздух из пространства между нами. Он смотрел на меня, как на призрака. Как на то самое существо, от которого он бежал на углу той улицы много лет назад. Он пошатнулся, повернулся и практически побежал, исчезая в вечерней толпе.

Я долго стоял на месте, светофор менял цвета с красного на зеленый и снова на красный, мир вокруг продолжал движение, а мой собственный мир остановился, вызывая тошноту.

Именно тогда началась настоящая паранойя. Тишина архива, когда-то умиротворяющая, теперь казалась угрожающей. Чрезмерная сосредоточенность коллег больше не выглядела как профессиональная преданность делу, а скорее как отчаянная попытка удержать что-то на расстоянии. Я начал наблюдать за ними более внимательно. Мужчина, который потирал виски: его рука иногда дергалась, пальцы раздвигались, как будто он пытался отогнать что-то. Замученные глаза молодой женщины время от времени обращались к пустому месту в ее кабинке, она на секунду задерживала дыхание, прежде чем снова заставляла себя смотреть на фотографию.

Я должен был узнать, что происходит. И нарушил главное правило.

В комнате для перерывов я дождался мужчину, потирающего виски. Он разогревал в микроволновке контейнер с чем-то, похожим на обычный рис. Я подошел к нему, сердце колотилось. «Извините», — произнес я, но голос прозвучал ржаво и громко в тихой комнате.

Мужчина вздрогнул. Он не просто повернулся, а физически отскочил назад, ударившись спиной о стойку. Он посмотрел на меня широко раскрытыми, испуганными глазами и отчаянно затряс головой. Схватив свой рис, он почти выбежал из комнаты, не глядя мне в глаза, не произнеся ни слова.

Послание было ясным. Мы не разговариваем. Мы не можем разговаривать. Может быть, нам не разрешают, а может быть, мы просто боимся того, что может случиться, если заговорим.

А потом люди начали исчезать. В один из понедельников кабинка слева от меня опустела. Человек, который сидел там, тихий парень с редеющими волосами, просто... исчез. Никто об этом не проронил ни слова. Его стол был расчищен, как будто его никогда и не было. Две недели спустя исчезла и женщина с замученными глазами. Ее кабинка тоже была вычищена. Не было никаких внутренних записок, никаких прощальных открыток, только тихая, растущая пустота в наших рядах. Их уволили? Они уволились? Или это было что-то еще?

Я погружался в пучину. Квартира больше не казалась моей. Я улавливал движение в поле зрения и, оборачиваясь, видел тень, похожую на солдата в плаще. В ясную ночь моя гостиная наполнялась запахом озона и дождя – призрачным эхом фотографии дерева, пораженного молнией.

Прорыв, если его можно так назвать, произошел на прошлой неделе. Я сел за стол и рукой задел что-то, приклеенное к его нижней части. Это был маленький сложенный листок бумаги. Кровь застыла в жилах. Это казалось преднамеренным, тайным. Подождав, пока руки перестали дрожать, я сунул листок в карман. Весь день я провел в состоянии оцепенения, глядя на фотографию одной увядшей черной розы, лежащей на мощеной улице, и думая только о записке в кармане.

Вечером, в уединении своей квартиры, я развернул ее. Это была не записка в традиционном смысле. Это была просто строка буквенно-цифровых символов: A7B3-C9D1-E4F8.

Я понятия не имел, что это означает. Код? Адрес веб-сайта? Потом я вспомнил. У каждого архивариуса в раздевалке был небольшой личный сейф для ценных вещей. Мы сами устанавливали комбинации. Но это не похоже было на комбинацию. Это похоже было на серийный номер. Или ключ.

На следующий день я посмотрел на кабинку женщины с опустошенным взглядом. Я рискнул. Когда все ушли, с сердцем, которое билось так сильно, что я слышал его в ушах, я пошел в раздевалку. Нашел ее шкафчик. Рядом с циферблатом для набора кода было маленькое, почти незаметное отверстие для ключа. Это был запасной ключ. Должно быть, это было оно. Я поискал ключ, но потом понял. Последовательность цифр была паролем для цифрового замка на ее сейфе, я ввел ее. Раздался тихий звуковой сигнал и громкий щелчок.

Ящик был заполнен бумагами. Обрывками, тетрадями, листами, исписанными суматошным, паутинным почерком. Это было запретное знание. То, что нам категорически запрещалось делать. Она все записывала.

Собрав все в сумку, я убежал.

Последние три дня я внимательно изучал ее записи. Это не единое, последовательное повествование. Это фрагментарные, отчаянные исследования блестящего, испуганного ума. Там есть вырезки из малоизвестных исторических журналов, распечатки с форумов по физике и страницы и страницы ее собственных выводов.

И я наконец понял.

Согласно ее записям, определенные моменты времени, определенные места настолько насыщены трагедией, насилием или какими-то сильными, парадоксальными эмоциями, что они создают своего рода... шрам на реальности. Резонанс. Она использовала много терминов, которые я едва понимал: квантовая запутанность, временные петли обратной связи, мнемонический резонанс. Но термин, который она постоянно повторяла, который она снова и снова писала на полях, был genius loci. «Дух места». Но она добавила свое собственное определение: Genius Loci Malignum.

Это не просто воспоминания о плохих событиях. Это сами события, которые все еще эхом отзываются во времени. Это моменты, которые стали одушевленными, хищными. Убийство, которое было настолько жестоким, что отпечаталось в комнате, и теперь сама комната набрасывается на любого, кто в нее входит. Парадокс, как человек, который появляется на фотографии отряда своего деда за много лет до своего рождения, создавая петлю, которая притягивает... нечто. Нежелательное внимание извне. Это сбои в структуре вселенной. Призраки момента, места, мысли.

Задача Фонда – находить эти сбои. Они их захватывают. И чтобы захватить опасный момент, осознанное воспоминание, они делают фотографию. Фотография действует как физический якорь, ключ. Но она нестабильна. В записке объяснялся процесс.

Шаг 1: Фотография изолирует сущность. Она запечатлевает genius loci в одном статичном изображении.

Шаг 2: Архивариус, благодаря интенсивной, длительной концентрации, переносит якорь с фотографии в свое собственное сознание. Наши фотографические воспоминания, наша способность впитывать каждую мелочь — это необходимое условие для работы клетки. Мы запоминаем изображение настолько досконально, что наш разум становится новым сосудом.

Шаг 3: Фотография сжигается. Это уничтожает исходный физический якорь, оставляя сущность полностью запертой в уме архивариуса. Ей некуда больше деваться.

Мы - тюрьмы. Человеческие тюрьмы для вещей, которые не должны существовать.

Девиз «Некоторые вещи должны остаться лишь в памяти» — это жестокая, буквальная шутка. Их помним мы, и только мы, чтобы остальной мир мог забыть. Чтобы эти злые эхо не просочились наружу и не причинили вреда кому-то еще. Немногие страдают за многих.

Записи в дневнике женщины отражали ее упадок.

«12 октября: заархивировала обрушение набережной. В тишине я все еще слышу крики. Иногда я чувствую запах соленой воды и жареного теста».

«4 ноября: Сегодня в метро видела поджигателя с фотографии пожара на складе. Он посмотрел прямо на меня и улыбнулся. Это была не человеческая улыбка».

«19 декабря: Сестра приехала в гости. На мгновение ее лицо стало не ее лицом. Это было лицо фарфоровой куклы с фотографии из заброшенной детской комнаты. Я закричала. Она решила, что у меня нервный срыв».

«8 января: Я заархивировала 112 аномалий. Свободного места уже почти не осталось. Не помню, что я ела на завтрак, но точно знаю, сколько пуговиц было на пальто мужчины, исчезнувшего с корабля в 1924 году».

Последняя запись была короткой.

«Они выбираются. Просачиваются. Клетка переполнена».

Я заархивировал уже почти двести из них. Двести этих... сущностей. Клетка переполнена. Моя клетка переполнена. Моя реальность трещит по швам. Вчера вечером я заваривал чай, и в течение целой минуты кухня перестала быть моей кухней. Это был холодный, выложенный плиткой морг с фотографии, которую я изучал несколько месяцев назад. Человек с угла улицы 70-х годов: теперь я вижу его повсюду, в толпе, его лицо всегда искажено тем же беззвучным криком, и он всегда смотрит прямо на меня. Стены моей квартиры иногда мерцают и показывают отклеившиеся обои викторианской комнаты для сеансов спиритизма. Статические помехи в радио шепчут слова на языке, которого я не знаю, но понимаю с холодным ужасом.

Мне кажется, что сейчас я ходячая, говорящая емкость, которая дала течь. И сущности, которые я в себе держу, начинают просачиваться в окружающий меня мир. На днях домовладелец постучал в мою дверь, чтобы спросить о протечке воды, и вздрогнул, увидев меня. Он сказал: «Извините, на секунду... вы выглядели как кто-то другой. Словно множество других людей» и ушел, не сказав больше ни слова, с бледным лицом.

Две ночи назад я оказался в своей ванной, держа в руке бутылку с таблетками. Это казалось самой логичной и рациональной мыслью, которая приходила мне в голову за последние месяцы. Если я покончу с собой, все закончится вместе со мной. Воспоминания, вещи, которые носят на себе отпечаток воспоминаний, все будет стерто. Это будет избавлением. Для меня и для всего мира.

Но когда я уже собирался сделать это, в голове прозвучал голос Надзирателя. «Ты станешь живой летописью». И я понял с внезапной, леденящей уверенностью, что это именно то, чего они хотят. Это конец рабочего цикла. Это пенсионный план Фонда. Они нанимают нас, наполняют нас этими ужасами, пока не сломаемся, а потом мы сами «уходим на пенсию». Чисто, эффективно и завершает окончательное сжигание.

Так что теперь я в ловушке.

Я не могу так дальше жить. Я теряю себя. Мои собственные воспоминания кажутся старыми, выцветшими фотографиями по сравнению с яркими кошмарами высокой четкости, которые я вынужден нести. Но я не могу убить себя, потому что это значит играть по их правилам. Это значит дать им победить. Значит делать за них их грязную работу. Есть ли другой выход? Можно ли бороться с воспоминаниями? Можно ли изгнать воспоминания?

Сейчас я сижу в своей квартире. Свет мерцает. В отражении темного экрана мое лицо - мерцающий монтаж из сотни других лиц. Солдат, невеста, заводской рабочий, испуганный мужчина на углу улицы. Гул здания звучит то как вальс, то как рев огня, то как вой морской бури.

Они все здесь. И они хотят выбраться.

Что мне делать?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я работаю официанткой в ресторане на Среднем Западе. Несколько недель назад за одним из столиков появилась посетительница. Я говорю “появилась”, потому что не видела, как она вошла, а обычно я очень внимательно слушаю звук дверного колокольчика. Но в тот вечер было довольно оживленно.

Я подошла, чтобы принять заказ.

Женщина сидела спиной ко мне, ее вьющиеся волосы были зачесаны вверх, словно в ретро-фильме. Сзади было трудно определить возраст, но, по-моему, ей было за шестьдесят. Женщина сидела совершенно неподвижно.

Как статуя.

Когда я подошла к столу, то ахнула и уронила ручку.

Женщина не дышала.

Губы были слегка приоткрыты. Кожа была сморщенной и увядшей. Никаких движений. Ни малейшего движения груди.

Но именно глаза выдавали, что она мертва. Немигающие, не видящие и слишком запавшие в глазницы.

– О Боже… – Я сделала шаг назад.

И тогда женщина повернула голову и хриплым голосом сказала:

– Просто кофе, пожалуйста. – Ее веки медленно опустились. Она все-таки была жива.

– Конечно! Конечно. Молоко или сахар...

– Черный.

Я поспешила принести ей кофе. Обернулась… женщина снова была неподвижна. Когда пришло время расплачиваться, она положила на стол пятидесятидолларовую купюру. Я начала было говорить, что у меня нет сдачи, так как она заказала только кофе, но она произнесла:

– Все в порядке, дорогая. Это покроет счет милой семьи за тем столиком. – Женщина слегка наклонила голову в сторону семьи, что ужинала за угловым столиком.

Постоянные посетители – они приходили сюда каждое воскресенье с детьми. Родители были в разводе. Дети жили с отцом, а мать всегда забирала их на выходные. Это кафе находилось на пути между домами родителей, поэтому они встречались здесь, чтобы обсудить планы на следующую неделю. Всегда оставляли чаевые, а дети рисовали для меня картинки.

– Правда? –  спросила я пожилую даму. – Это очень мило с вашей стороны.

Не сказав ни слова, она встала и ушла.

Семья была приятно удивлена, когда я подошла к ним и сообщила, что их обед уже оплачен. Они спросили, кем, и я ответила, что старушкой из-за соседнего столика. Один из детей озадаченно посмотрел в указанном мной направлении.

– Я не видел там никакой старушки.

Как странно.

Следующий раз старушка появилась через несколько недель.

Было уже за полночь.

И снова я не услышала колокольчика над дверью.

Я протирала столы, и когда подняла глаза, она сидела на том же месте. Как статуя. Безмолвная.

Я подошла, чтобы принять заказ.

Мне было интересно, стоит ли спросить ее о той семье. Я не видела их в течение нескольких недель с тех пор, как она заплатила за их обед. Это было странно, ведь они приходили каждое воскресенье, а после того, как женщина заплатила за их обед, они больше не появлялись.

Когда я подошла к столику, женщина внезапно вдохнула. Мне показалось, что до этого она сидела так неподвижно, что я даже не была уверена, дышит ли она вообще. Она повернулась ко мне и сказала:

– Кофе, пожалуйста. Черный

– Конечно.

Поскольку она не была особо разговорчивой, я просто пошла и принесла ей кофе, пытаясь набраться смелости, чтобы завязать непринужденную беседу и спросить о семье.

Но прежде чем я успела это сделать, зазвенел дверной звонок и вошел Карлос. Он был другом моего босса и любил заходить к нам время от времени. Карлос заказал гамбургер, и мы начали болтать о том, как у него дела с его девушкой и с парнем его девушки (я никогда не могла понять связей в его удивительно широком круге знакомых). Оказалось, что он только что взял собаку. Он показал мне фотографии, пока ел.

– Карлос, не хочу тебя обидеть, но... это, наверное, самая уродливая собака в мире, –  сказала я ему.

Он рассмеялся.

– Никто не хотел ее приютить. Поэтому забрал я.

– Это очень мило с твоей стороны, но эта зверюга выглядит так, будто у нее бешенство.

– Чесотка.

– Что?

– Шучу. Просто дерматит.

Он начал рассказывать мне, как спас собаку, когда я услышала, как кто-то кашлянул, и я вспомнила о женщине за столиком. Черт, я забыла ее заказ! Я поспешила принести ей кофе и, поставив его на стол, спросила, не хочет ли она еще чего-нибудь, а она положила двадцатку и сказала, что это “за гамбургер того милого молодого человека”. Она даже не выпила кофе, что я ей принесла. Просто встала и ушла, не обращая на меня внимания, и не отвечая на вопрос в спину:

– Вы уверены? Почему платите за...

– Эй! –  позвал Карлос. – С кем ты разговариваешь?

– С той женщиной… – Я обернулась, но ее уже не было.

– Какой женщиной? Здесь только ты и я. Ты в порядке? Ты что, под кайфом?

Я посмотрела на деньги в своей руке. Они были вполне реальными.

– Бургер за счет заведения, –  сказала я ему.

– Правда? Спасибо!

Он проглотил последний кусок, вскочил и сказал, что опаздывает (не имею понятия, куда он собирался в час ночи, но это Карлос). А потом выскочил за дверь.

На следующий день я узнала, что его подстрелили.

Об этом рассказал мой босс. Мы болтали о его собаке, и я упомянула о паршивом спасенном Карлосом псе, и он вдруг стал серьезным и рассказал, что прошлой ночью на Карлоса напали, когда он шел в бар. Он пытался отбиться от грабителей, но у одного из них был пистолет...

– Они выстрелили ему в голову, –  мрачно сказал он.

– Боже мой.

Босс рассказал, что Карлоса экстренно доставили в больницу. Но он был при смерти. Почти наверняка умрет. А если выживет, то станет овощем.

Я была потрясена.

Бедный Карлос. Бедная его девушка. Бедная его паршивая собака.

Вдруг меня посетила мысль......

Неужели это из-за этой старухи?

А что же стало с семьей, которая приходила сюда по воскресеньям, но исчезла? Неужели их тоже постигло несчастье?

Я решила, что в следующий раз, когда увижу эту пожилую даму, спрошу ее, чем она занимается. И не позволю оплатить счет следующему посетителю.

Старушка вернулась сегодня днем.

Клиентов было всего несколько, так как было время между обедом и ужином. Как всегда, я не услышала, как она вошла. Только что я была занята уборкой посуды, а в следующий момент заметила ее за столиком.

Собравшись с духом, я подошла к ней.

Ее впалые глаза поднялись на меня. Я не могла избавиться от ощущения, что смотрю на саму Смерть. Затем она внезапно вдохнула, как будто вспомнила, что нужно дышать.

– Кофе. Черный. И… – Я удивилась этому “и” – ...рутбир с мороженым.

Сжав губы и кивнув, я пошла за напитками. Оглядела зал. В нем было еще три столика с посетителями. Пожилая пара, семья с дочерью-подростком, женщина, работающая за ноутбуком. И хотя мне следовало сразу же принести старушке ее напитки, вместо этого я сначала разнесла всем остальным их заказы и счета. Пара расплатилась, как и женщина с ноутбуком. Осталась только семья. Они еще ели. Я принесла кофе и коктейль для пожилой женщины, но мысленно решила НЕ позволять ей платить за кого-либо.

Она не отреагировала на то, что я поставила напитки рядом с ней.

В напряжении я считала минуты, пока семья не закончила трапезу.

Старушка покашляла.

Не обращая на нее внимания, я поспешила к семье и спросила, не хотят ли они десерт. Они отказались, и я спросила, как они хотят расплатиться, и быстро пробила счет.

Только после этого я вернулась к столику старушки.

Она не притронулась ни к одному из напитков.

Она положила на стол десятидолларовую купюру.

– Рутбир для тебя.

– О… –  У меня по коже побежали мурашки, ибо откуда она знала, что рутбир с мороженым  мой любимый напиток? – Нет. Мне нельзя принимать от клиентов напитки. Это противоречит правилам заведения.

– Я настаиваю, –  сказала она.

– Я принесу вам сдачу за кофе.

Женщина встала.

– Подождите, я заплачу за все. – Быстро достав из кармана кошелек, я положила десять долларов на стол. – Я заплачу и за ваш кофе. Это за счет заведения, раз уж я так долго готовила ваш заказ.

Она нахмурилась.

– Примите подарок, который вам преподносят.

– Нет. Я могу заплатить за рутбир-фло, даже если я его не пила. А ваш кофе –  бесплатно.

Взяв ее десять долларов и затаив дыхание, я схватила ее тонкую руку и сунула купюру между пальцами.

Женщина вздохнула и ушла.

Я не обернулась, когда она прошла мимо меня. Не услышала, как зазвенел дверной звонок. Но, когда через мгновение оглянулась, старушки уже не было.

Меня охватило чувство облегчения.

Чуть позже наступил час ужина, и столы были заполнены. Я услышала колокольчик у двери и – это были они! Моя семья постоянных посетителей! Сегодня не воскресенье, и я так долго их не видела, что была очень удивлена. Я прибрала их обычный столик и усадила их, а когда подошла, чтобы принять заказ, поделилась с ними, как я скучала по ним.

– О да, это было просто сумасшествие, –  сказал отец. – После того, как мы уехали, в прошлый раз мы ехали вместе, и я не знаю, помните ли вы, какой был ливень, но машину занесло, и мы потеряли контроль...

– Ты потерял контроль, –  поправила его мать.

– Да, я потерял контроль, потому что это минивэн, который я просил тебя не покупать, потому что такие машины слишком легко переворачиваются. И так и случилось. Он перевернулся. То есть, его занесло прямо посреди шоссе, затем он перелетел через ограждение и перевернулся.

– Клянусь, моя душа покинула тело, –  сказал один из детей.

– ... это было очень мучительно. Мы долго не могли вернуться сюда, –  сказала мама.

– Вы пострадали? –  ошеломленно спросила я.

– Отделались незначительными травмами. Полиция сказала, что это просто чудо, что мы все выжили.

Я кивнула, радуясь за них и облегченно вздохнула, что мои постоянные клиенты снова здесь. Они сказали, что из-за аварии не могли собраться с духом, чтобы прийти сюда снова, но дети постоянно просили, поэтому сегодня вечером они решили встретиться здесь на ужин.

Чуть позже я позвонила боссу, чтобы сообщить о возвращении любимых клиентов, потому что он тоже беспокоился о них. Босс обрадовался и сказал, что у него тоже есть хорошие новости.

– Карлос выживет! Он вышел из комы и идет на поправку!

– Это замечательно! –  сказала я, и в этот момент что-то щелкнуло в голове.

Этим вечером я писала этот пост вместо того, чтобы уйти домой после смены. Мне не дает покоя старушка. Она выглядела... словно сама Смерть. Или, может быть, скорее, как человек, находящийся на грани смерти. Я все время думаю о том, как Карлос получил пулю в голову. О том, как семья постоянных посетителей попала в ужасную аварию. О том, как все они должны были погибнуть, но чудом выжили.

... И я думаю, что, возможно, совершила ужасную ошибку...

Вот почему сейчас я боюсь уходить из закусочной. Боюсь, потому что не позволила ей заплатить за мой напиток.

Я просто не хочу знать, что будет дальше...

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Наш круг рассыпался спиралью бегущих силуэтов. Лишь захлопнув и заперев дверь, мы осмелились подойти к окну. Отодвинув мебель, мы присели под шторами, высматривая улицу. 

Там, на улице, в этой удушающей тьме, всё было неподвижно. Лишь тревожные лица в окнах напротив напоминали: мы не одни. Ощущение, будто просыпается что-то ужасное, начало угасать. Мы молчали, пока великое нечто в темноте не вернулось в глубокий сон. 

Но сама тьма осталась. 

Мы ходили по гостиной туда-сюда, ожидая чуда. В интернете и новостях ни слова о происшествии. И тут мы поняли: это только наш район.

– А ведь тут было почти нормально, – злобно пожаловался один из соседей. – За что нам это?

Десять часов, одиннадцать, наконец полдень. Нам стали звонить с работы, и мы спорили, что делать, пока не пришлось признать: жизнь продолжается. Наверное, соседи думали то же самое, но все выглядывали в окна, ждали, кто сделает первый шаг. Ну что ж, мы были молоды, здоровы и глупы – пришлось действовать первыми. 

Мы приоткрыли дверь, вывалились наружу и бросились к машинам. 

Я возился с ключами, а ощущение пробуждающегося чего-то повышало в крови адреналин. Что бы это ни было, оно будило во мне первобытный ужас, будто генетическая память. Парни завели машины и вырулили, я кое-как завёл двигатель и поехал за ними. Впереди весь мир был окутан темнотой, но их машины странно заносило возле Т-образного перекрёстка. Я едва избежал столкновения, когда меня ослепил белый свет, а под колёсами заскрипел лёд. 

Привычный мир вернулся. Он был таким же ярким, холодным и заснеженным, как прежде. Тот тошнотворный теплый смрад существовал только в темноте. Оглянувшись, мы увидели наш район совершенно нормальным. Мы даже видели, как соседи смотрят на нас из домов. С этой точки зрения на крышах и тротуарах лежал снег, которого не было под ногами, когда мы бежали к машинам.

Мы опустили стёкла и в обмене догадками сошлись на одной версии: другая реальность просачивается в нашу. Не зная, что делать, парни поехали на работу, а я остался, чтобы проверить границу. Никакого плавного перехода не было. Я был либо в тёплой тьме, либо в холодном свете, никогда посередине. Ещё страннее, что все было под немного разными углами, почти как искажающийся свет при взгляде в аквариум. Я мог выбрать точку вдали, сделать шаг и смотреть мимо неё. Я снял видео перехода, пока проверял границы, и обнаружил: это идеальный квадрат, охватывающий нашу улицу, дома и дворы.

И каждый раз пребывание в темноте сопровождалось нарастающим страхом. Что-то там чувствовало моё присутствие. Но если не задерживаться, то вероятно, оно не проснётся. Потом я объехал все дома, предупреждая соседей по одному. Пока мы в домах или машинах – нам ничего не угрожает. Надеюсь. В этом невозможно быть уверенным. 

Вот с чем пришлось смириться: следы когтей на деревянных поверхностях, оставленные неведомыми существами, зловонные лужи лазурной жижи, ощущение осады. Наши дни в ночном мраке превратились в вечное заключение в четырёх стенах. Выходя на улицу, мы использовали гараж как шлюзовую камеру. Те, у кого гаражей не было, мчались к машинам в панике, кутаясь в одежду. Наше некогда сплочённое сообщество стало цепью изолированных бункеров. Шли недели, пока мы переписывались, пытаясь понять, что делать.

Почти месяц я просидел в комнате с заколоченными окнами, пытаясь спать, в то время как снаружи раздавались голодное рычание и любопытное сопение. Там зарождалась новая экосистема, видимая лишь в щелях между досками, и нам пришлось натянуть на окна плёнку и менять воздушный фильтр еженедельно. Сгущающаяся мгла была липкой, упругой и в целом не проникала в дома как обычный газ, но никто из нас не верил, что так будет всегда.

Мы начали действовать. Звонили всем, кто мог услышать. 

Сложнее всего было передать то, чего нет на фото. Изнутри – просто ночная улица. Снаружи – дневная. Да, чёрт возьми, но дело в том, как это ощущается! В невозможности существования двух миров в одном месте! То, что они видели со своей стороны, не передавало мучительной изоляции и страха с нашей.

Мы писали письма. 

Я начал спать в душе – ванная комната без окон, в центре дома, казалась безопаснее. 

Отправляли емейлы. 

Ночью у одного из парней разбилось окно. Мы втащили его в коридор, захлопнули дверь перед полувидимым хлопающим созданием и наглухо заколотили комнату.

Звонили. 

Наш обеденный стол превратился в военный штаб. Горы бумаг от городской администрации и ведомств росли с каждым днём. Мы заполняли формы, отправляли данные, получали новые бланки в ответ. Это был замкнутый круг, созданный, чтобы от нас отвязаться. Нас считали сумасшедшими. Вместо прямого отказа отвечали отписками.

Мы ходили лично, стояли в очередях. 

На еженедельных собраниях в разных гостиных наш район выливал накопившуюся злобу. Идиль, моя близкая подруга и соседка, рассказала, как ждала приёма у мэра, пока в здании не погасили свет. Он и не собирался выходить. Один из соседей рассказал, как его выгнали из департамента транспортных средств за попытку показать видео перехода из ночи в день. Другая соседка – как её десятки раз прогоняли прохожие, считая бездомной и просящей денег.

Впервые с начала проклятия мы не знали, что делать дальше. Полная беспомощность заставляет человека свернуться в душе и рыдать. Я чувствовал, как безнадёжность пускает корни, но сдаваться не хотел.

Когда мы поняли, что нас действительно никто не слышит, отчаяние взяло верх. Слов стало недостаточно. 

У Антона было ружьё. Он сидел с Биллом за нашим столом, обычно предназначенным для настолок. На карте города был отмечен дом мэра и маршрут его ежедневной поездки. 

– Слушайте, – говорил Антон. – Он живёт недалеко. Каждый день проезжает мимо нашего квартала. 

Билл держал охотничье ружьё.

– Он видит обычную улицу. Нужно заставить его съехать с маршрута. Пусть проедет по нашей улице и увидит сам. 

Идиль нервно спросила.

– А зачем ружья? 

Я тоже чувствовал дискомфорт, но знал ответ.

– Если план с тем, чтобы он свернул к нам, не получится… вы будете действовать жёстче? 

– Это вопрос времени, – ответил Билл. – У Итана под домом что-то рылось. Чуть не прорвалось внутрь. Не позволим его дочерям снова пострадать. Его семья и так натерпелась. 

Антон решительно кивнул.

Я намеревался сделать так, чтобы оружие не понадобилось. Насилие лишь повредит делу. Чтобы избежать риска, нужно было создать хорошее отвлечение. Мэр вызовет войска, учёных, цивилизация защитит нас от кошмара. 

Тем утром мы ждали на перекрёстке с двумя готовыми к действию машинами. Билл стоял впереди, высматривая машину мэра, и, когда он подал сигнал, наши водители выехали и инсценировали небольшую аварию, заблокировав дорогу.

Я видел мэра в салоне. Он смотрел в телефон, и чудом заметил препятствие. Ударив по тормозам, он заехал на обочину. Не оглянувшись, он поехал дальше, всё ещё печатая сообщение.

Идиль крикнула ему вслед. 

– Вы серьёзно?! 

– Может, он спешит, – попытался я оправдать. 

Мы не могли предугадать, когда он будет возвращаться домой, и собрались на следующее утро.

Теперь мы выпустили детей, «случайно» переходящих улицу в нужный момент так медленно, будто улитки. Они были рады погулять на солнце и с удовольствием притворились, что идут в школу. Идиль была наблюдателем, и, когда она подала сигнал, мы заблокировали дорогу и гребаный тротуар цепочкой детей, взявшихся за руки.

Мэр, уткнувшись в телефон, чуть не сбил их. Широко раскрыв глаза, он дал задний ход и уехал в другую сторону.

Сосед по дому в отчаянии взмахнул руками.

– Да что за мудак! 

– Мы его напугали этим несостоявшимся наездом, – предположил я. 

На третий день соседи не выдержали. Группа мужчин выскочила перед машиной мэра, заставив его резко затормозить, а Антон подошёл с ружьём. 

Наконец мэр заметил нас и выронил телефон, подняв руки. 

– У меня есть деньги. И дети. Меня зовут Лиам. Они спросят, где… 

Билл приставил ружьё к его спине.

– Заткнись. Денег не надо. Мы пройдём тридцать футов в ту сторону, – он обошёл и кивнул в сторону нашей улицы, – а потом ты вернёшься к машине и поедешь дальше. Понял?

– Зачем? – Лиам смотрел озадаченно. 

– Поймёшь, когда увидишь. Просто иди. 

Мы шли за группой вооружённых мужчин, которые вели Лиама по центру нашей улицы. С нашей стороны они просто шли по нормальному асфальту со снегом и льдом. Где-то у границы вечной тьмы мужчины напряглись, а Лиам раскинул руки. Мы услышали его крик.

– Что? Что это? Что происходит? 

С нашей стороны он просто стоял посреди залитой солнцем улицы. 

Билл и Антон крепко держали мэра, что-то злобно шепча. Один указал вперёд. 

– Что… Боже, что это?! 

Мы с Идиль переглянулись. Мы понимали: они держат его, пока в темноте просыпается нечто ужасное. Снаружи был лишь холодный ветер. А внутри мэр начал кричать.

Самый долгий срок, который кто-либо из нас провел в этом проклятом, неосвещенном месте на улице, составил семь минут, и то случайно. Упавшая старуха начала кричать от ужаса, а двое мужчин, которые выбежали, чтобы поднять ее, вернулись с диким выражением глаз и, по их словам, с ощущением, что им едва удалось избежать полного пробуждения ужаса, таящегося в неизвестных глубинах этого мира.

– Пять минут уже прошло? – спросил сосед. – Сколько ещё они его там продержат? 

Я посмотрел на телефон: 

– Пять минут десять секунд. 

Билл и Антон держали мэра, который извивался в панике. 

– Пять минут сорок секунд, – прошептал я. 

– Ребята! – крикнула Идиль. – Больше нельзя! – Она выругалась по-сомалийски, но её проигнорировали. 

– Шесть минут.

Я готовился идти к ним, но вдруг ощутил, как нечто пробуждается. Мир потемнел. Испугавшись, я закричал.

– Билл! Антон! Мы тоже внутри! Чёрный Квадрат расширился! 

Шесть минут тридцать секунд. 

Поняв мои слова, ребята повернулись к нам в шоке. 

Тот абсолютный ужас, о котором говорили те двое и старуха, не был шуткой. Чудовище, какого мир не видывал, шевельнулось во сне, готовое открыть то, что служит ему глазами, и оно узнает нас и раздавит. Идиль закричала, а Билл, Антон и остальные парни потащили мэра к нам так быстро, как могли. Когда страх достиг во мне предела паники, я сделал два шага вперёд.

Мы стояли под солнцем на белом снегу, задыхаясь и стараясь не стошниться. 

Пришедший в себя Лиам схватил нескольких из нас за плечи и сказал.

– Вы те самые «сумасшедшие». Те, кто всем мешает. Но вы не сумасшедшие, да? – Он указал назад. – Это то, в чём вы живёте каждый день? 

Я не сдержал слёз.

– Да. 

– Я понимаю. – Он оглянулся на нашу улицу, широко раскрыв глаза. – Понимаю. Боже мой. Нужно что-то делать. Я вызову армию. Национальную гвардию. Соберу учёных. Мы победим это.

Быть услышанными, понятыми, разделить свою беду… Это чувство свободы и надежды было невероятным. Мы проводили Лиама к машине, празднуя его отъезд в городскую ратушу.

На следующее утро полиция арестовала Билла на том же перекрёстке за нападение на мэра. Сосед увидел это и написал в общем чате. Мы бросились наружу, пробежав сквозь тьму в свет к двум полицейским машинам, где на Билла надевали наручники. Один офицер продолжал держать Билла, трое других выхватили оружие.

– Стоять! Арестуем и вас, если вмешаетесь! 

Люди Билла кричали оскорбления, а Антон напал на офицера. В ответ один из копов вызвал подкрепление. Ситуация накалялась. 

– Что происходит? – крикнул я копам, сдерживая соседей. – Мэр обещал помочь! 

Офицер посмотрел мне в глаза без тени сочувствия.

– Он просто так сказал, чтобы отделаться от вас, уроды. 

– Да вы издеваетесь! – заревел Антон. – Пройдите десять шагов и скажите, что видите! 

Коп потянулся, чтобы надеть на него наручники, но Антон отпрыгнул. 

– Давай! Поймай меня!

Он устроил погоню, заведя двух копов за границу Чёрного Квадрата. Те замерли, оглядывая внезапную тьму. За последние недели мы не раз рассказывали полиции о нашем кошмаре, они обязаны были понять, что видят как всё на самом деле. 

– Видите? Видите?! – Антон прыгал, кричал, тыкал в них пальцем. – Да вы видите, чёрт возьми?! 

Их реакцией, после мгновений парализованного ужаса, было схватить его, вытащить обратно в нормальный мир и надеть наручники рядом с Биллом.

Другие копы не упустили момент замешательства: 

– Эм, Фред, что там было?

Фред дрожал, но буркнул.

– Ничего. Эти люди – лжецы. 

– Уверен? Похоже, ты что-то увидел… 

– Они лгут. Всё это бред. 

Мы стояли как оцепеневшие, наблюдая, как их увозят. Что думать? Что сказать? Мы показали им нашу реальность – и они… 

Они просто… 

Как они могли… 

Стоя на углу, мы почувствовали, как свет меркнет. 

Чёрный Квадрат снова расширился. 

Стоять в ошеломлении для нас было роскошью. Нужно бежать. Знакомая тошнотворная атмосфера не оставляла выбора. Идиль сжала мою руку в безмолвном отчаянии, и мы разбежались по домам. Оставалось лишь сидеть и слушать невидимых существ снаружи, обнюхивающих место нашей суматохи.

Той ночью я сидел на кухне, уставившись на груды бумаг. Чёрный квадрат был воплощением чего-то плохого, негативного. Человеческой злобы? Ненависти? Раздора? Он увеличивался дважды, когда угрожали насилием.

Но проблема стала общей. За следующие недели, выходя на работу, я отмечал границы Квадрата. 

Пять дней он не двигался с угла, где арестовали Антона и Билла. Мэр больше не ездил мимо нас утром, поэтому он не знал, что в выходные граница поглотила перпендикулярную улицу. Наш городок был мал, но я чувствовал: те, кто у власти, должны знать – наша проблема станет и их проблемой. В понедельник я пришёл в ратушу, крича в лобби, что Чёрный Квадрат растёт. Мэр ко мне вышел лично, вновь объявил меня лжецом и приказал арестовать. Я побежал к машине и уехал, укрывшись в тьме, теперь это было моё убежище от поимки. Также я обнаружил, что граница снова расширилась. 

Люди из домов на перпендикулярной улице вышли на лужайки и оглядывались в наступившей ночи. Я кричал им из окна машины, чтобы шли внутрь, и они послушались, когда знакомое чувство абсолютного ужаса начало подкрадываться. 

Вот теперь и второе сообщество медленно присоединялось к нам в вечную изоляцию и страх. 

Вместе с ними мы штурмовали город, не насилием (это лишь увеличило бы Квадрат), а мирными протестами. Плакаты на стенах гласили: 

ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ РАСТЁТ 

А после освобождения Билла под залог:

ОСВОБОДИТЕ АНТОНА 

Мы собирались у мэрии, оставаясь в отведённых для протеста зонах, чтобы избежать ареста. Мэр спешно проходил мимо каждое утро, а затем стал пользоваться чёрным ходом. Мы кричали прохожим, что наша проблема становится их проблемой. Они игнорировали нас, пока к нашему крестовому походу не присоединились третья и четвёртая улицы – параллельные расширяющемуся квадрату.

Но нас не слушали. Чёрный Квадрат рос быстрее. Казалось, наши попытки донести правду лишь усиливали тьму. Как добро может питать зло? Мы боролись, чтобы предупредить этих людей, не из ненависти, а из сострадания и надежды.

Точка невозврата наступила примерно через шесть месяцев после первого звука горна, разорвавшего нашу реальность. Четыре квартала и сотни людей жили в гниющей тьме каждую минуту. По мере роста несчастных росла и наша ярость. Надежда стала горечью. Сострадание – гневом. Мы стали постоянной толпой у ратуши. Чиновники и копы нервно поглядывали на нас, не зная, что делать. 

Но последней каплей стал Лиам. Мэр, как он себя называл, игнорировал половину избирателей. Впервые СМИ заметили наш городок, но не из-за проклятия. Экономика упала: половина жителей теперь пряталась дома от страха. Съёмочная группа из города приехала сделать репортаж. 

Было видно, журналистка не представляла, на что подписалась. Она и оператор замерли в десяти футах от фургона, уставившись на нас. Я видел, как она спрашивает мэра, что происходит, и указывает на нас. Внимание вызвало возгласы и крики вокруг.

Со злобой: «Освободите Антона!»

Со страхом: «Чёрный квадрат растёт!»

С яростью: «Вы не можете игнорировать это вечно!»

Репортёр взглянула на нас и вежливо спросила:

– Эй, ясно, что… эй! Эй!

Наши голоса постепенно стихли.

– Что здесь происходит?

Слишком много людей заговорило одновременно. Пока она пыталась разобраться, мы писали смс и звонили, говоря всем, что приехала съёмка. Жители затронутых районов стали прибывать толпами, увеличив наше число с десятков до сотен.

Мэр тоже звонил, и одна за другой стали подъезжать полицейские машины. Они увеличили штат за последние месяцы из-за нас, и, думаю, готовились к такому моменту.

– Ладно, – сказала репортёр. – Сначала мы возьмём запланированное интервью у мэра, а потом поговорим с вами. Договорились? 

Должно быть, мы выглядели жутко. Никто не дарил нам надежды так давно, что мы почти забыли её вид. Толпа следила, как она поднимается по ступеням ратуши, поправляя волосы перед камерой. 

Она задала пару стандартных вопросов, затем перешла к экономике. 

– Господин мэр, разве экономическая политика для местного промышленного региона не является вашей основной задачей? Не виновато ли в этом городское управление? 

Даже издалека я увидел, как изменилось его лицо. Вежливая улыбка исчезла, маска треснула, и он взмахнул рукой в нашу сторону, направляя камеру. Чётко и громко он ответил:

– На самом деле виноваты определённые ленивые демографические группы. Некоторые просто не хотят работать.

Люди вокруг меня отреагировали так, словно получили пощёчину. Я физически почувствовал волну их удивления, шока и обиды. Идиль схватила меня за руку. Дело дрянь. Несколько человек закричали в гневе.

После месяцев нашего давления мэр сорвался.

– Возвращайтесь в свои трущобы и плачьте там! 

Воцарилась мёртвая тишина. Напротив нас даже полицейские уставились на ступени в ужасе. Одним комментарием мэр ясно дал понять: местная власть никогда нас не услышит. Не то чтобы они не могли понять. Они видели все своими глазами. Они просто не хотели слушать. Они не просто нас не любили. Они нас ненавидели.

Но… 

Почему? 

Почему нас ненавидят за проблему, с которой мы ничего не можем сделать? Да, мы повздорили пару раз, но ненавидеть… почему? Мы такие же люди. Мы не собирались причинять им вред. Мы не пытались отнять у них что-то. Полиция поддерживала его. Как они могут нас так презирать?

Я обхватил Идиль, пока сотни ревущих соседей рванули вперёд. Она закричала, когда меня несколько раз случайно толкнули.

Толпа прижала его к большим деревянным дверям мэрии, но, на  удивление, первые пятеро мужчин, добравшиеся до мэра, развернулись и вытянули руки, защищая его. Толпа замедлилась, остановилась, сжала кулаки от ярости, но насилия не последовало.

Удивлённая полиция замешкалась. Широкой линией у подножия ступеней они ждали.

Те, быстро сообразившие мужчины, спереди медленно оттесняли всех назад, а Лиам отряхнул костюм и поправил волосы, осознавая, что его не будут забивать до смерти. Полиция убрала оружие, мирно подняла руки и пробилась через толпу, пока не образовала защитное кольцо вокруг мэра и не рассеяла море людей.

– По домам! – кричал начальник, вежливо подталкивая людей. – По домам, здесь не на что смотреть! 

Один мужчина спокойно спросил:

– Можно освободить Антона из тюрьмы? 

Начальник кивнул и отвернулся, чтобы вызвать кого-то по рации. 

Идиль и я остались на месте, ошеломлённые тем, что насилия не случилось. Десять минут толпа расходилась, после чего журналистка возобновила интервью.

– Не хотите рассказать нам об этом чёрном квадрате? Толпа, кажется, весьма мотивирована, чтобы её услышали. 

За защитным кольцом полицейских Лиам вежливо улыбнулся в камеру. 

– А, это ерунда. Местные шутки. Байка. Вы знаете – враньё. 

Я почувствовал это ещё до того, как это случилось. 

Репортёр, оператор и полицейские огляделись в ошеломлённом замешательстве при внезапно наступившей ночи. Остальные не теряли времени – у нас было семь минут, чтобы укрыться, и мы были натренированы реагировать мгновенно. Мы побежали сквозь тьму, спасая свои жизни.

Мы с Идиль могли лишь укрыться в моей машине, пока крики не стихли. Мы пригнулись, закрыв уши и глаза, пока то пугающее и чудовищное нечто наконец не проснулось, когда половина города, не знавшая об опасности, не успела укрыться вовремя. Машину трясло и подбрасывало, пока мимо проходили медленные тяжелые шаги. Мы не смели выглянуть или пошевелиться. Наша единственная надежда была в том, что оно не почует нас, если мы останемся отдельно от липкой тьмы и не издадим ни звука. На ступенях мэрии кричали мужчины и визжали женщины. Я понял, что некоторые успели убежать внутрь.

Когда всё закончилось и Чудовище уснуло где-то в вечной ночи, мои фары осветили огромные выбоины в бетоне и следы крови и плоти человеческого размера, растянувшиеся по ступеням и скрывшиеся из виду, будто невообразимое число людей просто смела одна гигантская равнодушная лапа. Я смог лишь завести двигатель и поехать домой. Мы заехали в гараж, закрыли дверь пультом и сидели, рыдая и поддерживая друг на друга.

А потом, как всегда, жизнь продолжилась. 

Работа возобновилась, только теперь в помещении. 

Продуктовый магазин остался за пределами Квадрата, фермеры всё ещё привозили еду, не зная правды. Не знаю, надолго ли этого хватит. 

И я наконец понял.

Тьма не питается насилием. Существа в ней пожирают друг друга без последствий.

Не отчаянием. Мы источали его месяцами, пока Квадрат не начал расти.

Не конфликтами.

Она растёт, когда кто-то выбирает игнорировать её. Или лгать о ней. Особенно сильно, когда лгут сознательно. 

И вот наш ужасный парадокс. Пытаясь предупредить людей, как я этим постом, я лишь ускоряю гибель. Чем больше людей о ней слышат, тем меньше хотят слышать, и тем больше она становится. Но я должен попытаться. Сидя здесь, наблюдая, как наш губернатор заявляет по телевизору, что в нашем городе нет Чёрного Квадрата, что это ложь, что его не существует, я вижу спираль смерти. Как мы бежали по спирали в тот первый тёмный рассвет от страха, как ухудшали ситуацию, пытаясь улучшить, я вижу безумный поезд без машиниста, мчащийся к пропасти. Поэтому я говорю вам, прекрасно понимая нашу общую гибель, что мир будет еще быстрее окутан отрицанием и ложью из-за моего предупреждения: 

ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ РАСТЁТ

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Он просто появился, в одно влажное утро, примерно шесть недель назад. Я вышел из дома, повернул голову направо в сторону машины и увидел его. Чёрный квадрат посреди улицы. Подумал, что это странная коробка или что-то вроде того. Не придавая этому значения, я поехал за обедом.

Но когда вернулся, он всё ещё был там. Только теперь дети, которые обычно всей компанией играли на лужайке слева от моего дома, перебрались направо. Они стояли вокруг чёрного квадрата, смеялись и тыкали в него палками. Что-то в этой картине было не так. Выйдя из машины, я встал и начал наблюдать. Что именно меня тревожило?

Потом понял: они не тыкали в него, они тыкали внутрь него.

На крыльце за моей спиной сидел местный подросток, так что я знал, что за детьми присматривают. Если это был какой-то розыгрыш, мне так или иначе станет об этом известно. Я вернулся домой и продолжил писать рассказ, который начал утром.

Около восьми вечера кто-то начал настойчиво стучать в дверь нашего дома. Двое моих соседей по дому сидели в своих комнатах с открытыми дверями, мы как раз играли вместе в онлайн-игру. Мы решили не реагировать и надеялись, что парень, живущий этажом ниже, откроет сам. Но он то ли не слышал, то ли не хотел открывать, поэтому мы сидели, слушая стук почти пятнадцать минут, до тех пор пока один из парней выругался, и выйдя из игры пошёл вниз.

Я услышал, как он крикнул:

– Да что тебе, чёрт возьми, нужно?! Мы не паркуемся на твоём месте! Никогда не паркуемся!

Звучало нехорошо. Встав из-за компьютера, я прошёл по коридору. Ребята рассказывали мне истории про Билла. Про то, как он настаивал, что участок тротуара перед его домом «принадлежит» его фудтраку. Он мог стучать в любую дверь в любое время суток, пока не находил «виновника». Но на этот раз Билл искал не владельца машины, а того, кто устроил розыгрыш с чёрным квадратом.

После долгой перепалки он всё же пошёл дальше, к следующему дому, но мне не хотелось возвращаться в игру. Вечерний воздух стал тёпло-оранжевым, и я вышел пройтись.

Квадрат выглядел странно: будто он поворачивался, чтобы всегда быть ко мне лицом. Я несколько раз резко качнул головой, и да, с любого угла он оставался идеальным квадратом.

В открытом гараже сидел Антон, сосед через дом. Он передал какому-то мужчине пакет, получив в ответ деньги, покашлял и откинулся на спинку стула. Ничего необычного.

Я остановился у его подъездной дорожки, которая вела прямо на чёрный квадрат и дом Билла за ним.

– Привет, что это за штука? – спросил я.

– Без понятия, чувак, – ответил он. – Но у меня из-за неё мурашки. Она тут весь день стоит. Я думал, может, кто-то за мной следит, но ничего не происходит.

Я не хотел подходить слишком близко, поэтому поднял с земли палку.

– Дети же возились с ней утром? Что-нибудь случилось?

– Нет.

И все же было что-то неладное. Квадрат будто искажался, чем ближе я подходил, тем быстрее он рос, несоразмерно расстоянию. Издалека эффект был почти незаметен, но вблизи это вызывало жуткое ощущение. Казалось, чёрный квадрат нависает, готовый поглотить меня, и вот-вот прыгнет вперёд.

Очевидно, это был не розыгрыш. Стороны – идеально равные, поглощающие весь свет и ничего не отражающие. Однажды я видел материал Vantablack – «сверхчёрное» нанопокрытие, и чувство было схожим: словно смотришь в абсолютную пустоту. Правда был один нюанс – палка не встречала никакого сопротивления.

Я сделал шаг. Палка по-прежнему не встречала сопротивления.

Пересекла ли она границу? Невозможно было понять. Квадрат всегда был обращён ко мне, я не мог посмотреть на него сбоку. К тому же он увеличивался слишком быстро, и невозможно было определить, где именно он начинается и заканчивается. Никаких теней, никаких ориентиров. Казалось, будто я стою в телестудии, протягиваю руку в компьютерный фон: свет освещает палку, а то, во что она погружается, не существует.

Я помахал палкой из стороны в сторону. Никаких краев. Конец свободно проходил от чёрной пустоты к зелёной траве и обратно. И тут пришло осознание – у нас серьёзные проблемы.

– Эй, Антон?

– Что?

Он пытался держаться спокойно, но по выражению лица я понял: со стороны я выглядел ненормально – стоял напротив чистого ничто.

– Надо... – я подбирал слова. – Надо, чтобы никто к этому не подходил.

Он кивнул, нервно усмехнувшись.

Ассоциации жильцов у нас не было, так что оставалось передавать информацию друг другу. Билл всё ещё шёл по домам, и это невольно помогало: люди выходили и видели квадрат. С соседнего двора появилась Идиль, посмотрела издалека, поёжилась и поправила платок. Я машинально пригладил рубашку, когда она подошла ближе.

– Что это за квадрат? – спросила она.

Мы только покачали головами.

– Полицию вызывали? – обратилась она ко мне.

Антон откинулся на стуле и уставился на меня.

– Э-э… не думаю, – выдавил я.

Она нахмурилась.

– Почему нет?

Антон хмыкнул.

– Копы сюда не ездят.

– В смысле, не приезжают в этот район?

– Приезжают, но поверь, ты не хочешь, чтобы они приехали. Они не для того приезжают, чтобы помогать.

– Понятно, – сказала она и ушла домой, не оглядываясь.

Когда Билл обошёл весь квартал, на улицу вышло много людей. Мы только переглядывались – растерянно, недоверчиво. Я ненавидел этот квадрат, но ничего сделать было нельзя. Кто-то фотографировал его. Я пошёл домой зарядить телефон – хотел тоже сделать пару снимков.

На ночь мы заперли все двери и окна. Квадрат не было видно из наших окон, но само осознание, что он рядом, вызывало мурашки. Когда соседи легли, я тихо вытащил из подвала коробки с хламом и нагромоздил их у окон на всякий случай. Утром никто не сказал ни слова: не одобрили, но и не убрали.

Проснувшись, я вышел проверить. Аномалия была на месте, поэтому я ее сфотографировал.

Всем известны фильмы про «странные явления», но все становится иначе, когда одно из них возникает у тебя перед домом. Любопытство и страх – плохие союзники. Подойти близко нельзя, неизвестно, что произойдёт. Войти внутрь – тем более.

Так оно и стояло. Мы просто старались не думать об этом.

Но была и другая сторона происходящего – страх неизвестности и то, как он действует на людей. Каждое утро, проходя мимо, я ловил себя на мысли: а не наблюдает ли оно за мной? Или, что еще хуже, не портал ли это откуда-то из неизвестной вселенной, и может ли оттуда выйти нечто? Даже если бы это было просто дикое животное, вроде волка, медведя или типа того, мы бы уже звонили в службу спасения. А тут – возможность появления чего угодно.

Через неделю Идиль снова спросила, собираюсь ли я кому-нибудь сообщить. На этот раз я согласился.

Но кому?

Я нашёл телефоны двух местных телеканалов. Отправил фотографии. Там посмеялись и сказали, что снимки отфотошоплены. На все мои уверения, что реальный черный квадрат, они отреагировали просьбой перезвонить когда появится что-то «пострашнее».

Армия казалась очевидным вариантом, но как вообще «позвонить в армию»? У меня не было номера с названием «армия». Целую неделю я звонил по разным базам и ведомствам, повторяя одно и то же:

– У нас во дворе странная аномалия, нужно, чтобы кто-то приехал и разобрался.

Большинство секретарей вешали трубку сразу. Один посмеялся:

– «Секретные материалы» сегодня пересмотрел?

– Слушайте, я серьезно. Есть ли вообще отдел, который разбирается с такими случаями?

– Сейчас наберу «Зону 51», дружище, – ухмыльнулся он.

– Да хоть кого-нибудь! Должен же быть человек, который выслушивает странные звонки.

– Ладно-ладно, вот тебе номер.

Наконец-то я получил его. И уже на следующее утро на улице появился армейский джип. Приехал мужчина, чуть старше меня. Он стоял, глядя на квадрат с нескрываемым ужасом. Когда я подошёл ближе, он повернулся.

– Ну и хреновина!

– Ага, – сказал я. – Она так уже неделю с лишним стоит.

Он пошёл к джипу, достал штатив с камерой и поставил его напротив квадрата.

– Вы ведь вызовете подмогу? – спросил я.

Бросив на меня взгляд, он сел в джип и уехал, оставив аппаратуру включённой.

Я решил, что это хоть что-то. Теперь хотя бы кто-то знает.

Через пару дней один из соседей заколотил окна. За ним последовали остальные. Никто не спрашивал, видел ли он что-то страшное, просто делали то же самое. Мы сходили в хозяйственный магазин и тоже купили доски с гвоздями.

Повредив стену первым же ударом молотка, я решил, что депозит уже не спасти. Поэтому оставили занавески между стеклом и досками, чтобы хозяин дома ничего не заметил с улицы.

В тот вечер мы напились – впервые за много месяцев. Соседи делали то же самое, и постепенно это превратилось в своего рода уличную вечеринку. Странное чувство – объединённость перед угрозой, о которой нельзя говорить. Любое упоминание квадрата вслух считалось дурным тоном.

К вечеру кто-то развёл костёр во дворе. Меня потряхивало: ведь эта штука могла убить нас в любую минуту, а мы делали вид, будто её нет! Всё отрицание строилось на страхе. Люди начинали говорить, что квадрат безвреден, а потом, что его вообще никогда не было.

Раздражённый, я ушёл в бар.

Там, по чистой случайности, сидел тот самый военный. Уже порядком навеселе. Увидев меня, он усмехнулся.

– А, это ты.

– Рад видеть, что ты всё ещё в городе, – сказал я. – Ваши собираются что-нибудь делать с квадратом?

Он распрямился, посмотрев на меня мутными глазами.

– «Ваши»?

– Ну, твоя команда.

– Команда? – Он хрипло рассмеялся. – В ней только я.

– А начальство?

Он опрокинул рюмку.

– Начальства нет. Мой отдел «оптимизировали». Остался один я. Семь месяцев ни писем, ни звонков. Зарплата капает и всё. Думаю, обо мне просто забыли.

Это прозвучало не слишком обнадёживающе.

– И что нам делать?

Он громко расхохотался.

– Брат, в одном только Огайо сорок семь таких аномалий, а я один. Радуйся, что твоя хотя бы не сводит людей с ума и не превращает их мышцы в кислоту.

– Что?! И такое бывает?

Он сжал челюсти, глядя куда-то в зеркало за баром, потом хлопнул меня по спине.

– Да шучу я. – Заплатил и пошёл к выходу.

– Подожди! – крикнул я. – Что ты собираешься делать с квадратом?

– С квадратом? – обернулся он. – Теперь это твоя проблема, брат.

И ушёл в ночь.

Через три недели всё изменилось. Большинство соседей решили, что квадрат безопасен. Стоило мне просто посмотреть в его сторону, кто-то непременно одёргивал. Попробовал измерить рулеткой, и тут же за спиной слышал «хватит тратить время». К четвёртой неделе угрозы стали прямыми.

Билл встретил меня на тротуаре, когда я возвращался домой.

– Прекрати мутить воду, – сказал он.

– Что? Я просто не верю, что эта аномалия безопасна.

– Квадрат не делает никому зла. А ты – делаешь. Люди хотят спать спокойно.

– Если всё в порядке, почему твои окна заколочены?

Он сжал кулак.

– Так всегда было!

– С чего ты это взял? Всего месяц назад…

И тут же получил удар живот.

Я отступил. Спор окончен. Всё стало ясно.

Через два дня на улице раздались крики. Мы выбежали с бейсбольными битами, но поздно. В доме Эйтана было выбито окно, доски изнутри исцарапаны, повсюду пятна лазурной слизи.

Теперь-то никто не станет отрицать?

– Видите? – крикнул я. – Я говорил, это опасно!

Но Эйтан покачал головой.

– Конечно ты так скажешь. Это ты сделал?

– Что?

Билл шагнул вперёд.

– Похоже на то. Чем ты это сделал? И что за токсичная жижа, которой ты все измазал? Ты что, хочешь заразить детей?!

– Да вы с ума сошли! – крикнул я, пятясь.

Идиль вышла из дома, спросила что-то по-сомалийски. После чего люди замолкли.

Антон, сидя в гараже, тихо сказал, когда я проходил мимо:

– Загубишь себя, парень.

– Чем, тем что говорю правду?

– Тем, что говоришь. Люди страшнее этого квадрата. Смекаешь?

Мне не нужно было объяснять дважды.

Ночью периодически снова слышался шум. Билл начал ходить с автоматом наперевес, называя это «священным правом». Эйтан – тоже. Мы жили словно на пороховой бочке.

На пятой неделе, в четыре утра, раздался стук в дверь. Сначала я думал, что это опять Билл. Двадцать минут кто-то колотил и кричал. Потом сосед крикнул из своей комнаты.

– Отвали, Билл! Мы не на твоём месте!

Стук оборвался.

– Впервые просто ушёл! – крикнул другой.

Я вскочил. В тот миг я знал. Что-то произошло. Возможно, погиб ребёнок.

Я схватил биту и кроссовки.

– Доставай пистолет, – прошептал я.

– Что?

– Быстрее, – зашипел я. – Они идут.

В этот момент послышался звон стекла, доски вырывались из стены. Один сосед в панике шарил по тумбочке.

– Это не за нами. Они пришли за тобой. – Прошептал другой сосед и захлопнул дверь в комнату.

Всё случилось быстро. Если бы окна не были заколочены, я бы сбежал, но выхода не было. Я двигался по скрипучему полу, максимально тихо, как мог, и когда за углом показалась фигура, я ударил со всей силы.

Бейсбольная бита сломалась о голову Билла. Он рухнул. Вырвав у него автомат, я вскрикнул и оттолкнул его. Но за ним стояло ещё семеро.

Эйтан схватил меня и вывел на улицу.

– Этот ублюдок напал на Билла! Он и есть тот, кто всё это устроил!

– Вы ворвались в мой дом с оружием! – заорал я.

Они волокли меня по улице. Двадцать соседей смотрели с лужаек.

– Он врёт! – кричал Эйтан. – Фейк-ньюс!

– Что вы несёте?! Вы вооружённая толпа среди ночи!

– Ложь!

Идиль выбежала, ударила Эйтана ногой.

– Не для того я покидала свою страну, чтобы видеть то же самое!

Её оттащили. Меня же поволокли к квадрату.

– Почему вы это делаете? – спросил я.

– Ты знаешь, чудовище, – прорычал Эйтан. – За то, что ты сделал с моей дочерью.

Я увидел сломанные доски на его окнах, красные пятна, смешанные с лазурными.

– Значит, ты хочешь убить меня, бросив туда? – крикнул я. – Но если это не опасно, то зачем?

– Заткнись! – крикнула соседка. – Избавимся от него и всё закончится!

Они сошли с ума. Страх превратился в ярость, ярость в насилие. И я стал удобной мишенью.

Меня подтолкнули вперёд, наставив оружие. Чёрный квадрат вырос перед глазами, заполняя половину мира. Я ждал перехода, границы, края, но не почувствовал ничего. Лишь странную асимметрию пространства.

И тогда я понял. Если есть проход, то только вниз.

Я опустился на колени и пополз, ощупывая край. Подо мной сиял свет – не отражённый, а исходящий изнутри. Это был не наш цвет, не цвет человеческого мира. Это был цвет боли – самой сущности боли.

Я рассмеялся. Без улыбки.

Встал и пошёл назад.

– Не подходи! – кричал Эйтан, наставив автомат.

Я качнул головой.

– Ты человек, Эйтан. Ты способен на добро, на сострадание. Ты не то, что там. Посмотри сам – поймёшь.

– Что ты видел? Что там? – его голос дрожал.

Я подошёл, прижав лоб к стволу его ружья.

– Ну же, стреляй.

Он отдёрнул дуло.

– Ты сумасшедший!

Я прошёл мимо и вернулся домой. Один сосед выглянул из комнаты и прошептал: «Извини».

Шесть дней я сидел, глядя в белые стены. Пустота стала лекарством. Мозг выжёг эмоции, чтобы выжить.

Теперь я ничего не чувствую. И это лучше, чем то, что я видел за краем.

Билл вернулся из больницы, извинялся. Мужчины дежурили вокруг квадрата, даже выстроили стену из кирпича. Полиции, армии, правительства не будет. Мы одни.

Идиль грустно сказала.

– В моей стране было так же.

– Мы все люди, – ответил я. – Иногда мы бываем лучше. Иногда – нет.

Она не успела ответить, подошёл Билл.

– Прости за то, что случилось.

– Не важно, – сказал я, глядя на стену вокруг квадрата.

– Важно. Мы могли убить тебя. Что ты видел там? Думаешь, наш район теперь обречен?

– «Теперь»? – Я усмехнулся. – Оно всегда было здесь, Билл. Просто шесть недель назад мы его заметили.

Больше мы не разговариваем. Район стал тише. Мы просто ждём. Чёрная бездна среди нас и однажды она выльется наружу.

Иногда мы бываем лучше.

Иногда – нет.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Обычно я засыпаю позже других, поэтому в момент аварии еще бодрствовал, уткнувшись в компьютерные игры. Сначала взвизгнули шины, затем раздался оглушительный лязг металла. Я подумал, что это просто ДТП, но тут из-за окна ворвался изумрудный всполох. Яркий, почти физический, он пронзил насквозь не только ночь, но и дома вокруг. Именно так - насквозь.

За монитором была стена моей комнаты, но за ней, в невероятном свечении, я увидел соседей в их кроватях, на другом конце улицы. Это длилось лишь мгновение, потому что волна зеленого света пронеслась с огромной скоростью, но я успел увидеть комнаты, предметы и людей в каждом доме. Будто кто-то сделал рентген всему дому и спроецировал снимки на мою стену. Я успел в ужасе обернуться к источнику этого внепространственного света. Он пульсировал, как софит на сцене, жгучий и ослепляющий, достигая пика, когда я посмотрел прямо в него. На мгновение мне удалось даже рассмотреть внутренности собственных глаз и кости лица. Я увидел переднюю часть черепа изнутри.

После увиденного я блевал дальше чем видел.

Очнулся я на следующее утро с грязной тряпкой в руке. Рвоту убрал почти всю, а потом… отключился? Закончив уборку, я принял душ, борясь с адской головной болью. Зелёный отсвет всё ещё мерцал в сознании, но происшествие казалось сном. Как я мог видеть сквозь стены?

Соседи по квартире уже ушли на работу, значит, им не было плохо. У меня же не было никакой возможности последовать их примеру, я бы опоздал, даже если бы выехал сию секунду. По крайней мере, на этот раз не пришлось бы симулировать хриплый голос.

– Алло? – ответила начальница. 

– Я не смогу прийти. Я отвратительно себя чувствую. 

Она промолчала. Через пятнадцать секунд тишины послышались гудки.

Странно, но у меня не было сил волноваться об этом. Я принял обезболивающее и сидел на кухне, потягивая воду, пока до меня не дошло кое-что. Выбравшись на улицу под пасмурным небом, я попытался определить источник света. Он расходился лучом, как от маяка, даже несмотря на бешеную скорость, можно было составить общее представление о направлении. Найдя нужный угол, я осмотрел асфальт.

Несколько следов от шин указывали, что здесь что-то произошло. Как минимум три-четыре грузовика резко затормозили или свернули. В центре этих следов было небольшое обгоревшее пятно, будто что-то сгорело прямо над землей, слегка опалив дорогу. Серое небо начало ронять мелкий дождь, и я видел, как чернота начинает смываться.

– Простудишься, милый!

Я обернулся. Это была старушка с противоположной стороны улицы, махавшая с крыльца.

– Доброе утро, миссис Харвелл.

– Дождь начинается, – снова крикнула она.

– Спасибо, миссис Харвелл, – громко ответил я.

Она зашла внутрь, только когда увидела, что я дошел до своей двери. Женщина всегда желала добра, пусть и проявляла заботу старомодно. Я подождал за окном, пока она не скрылась, и вышел к машине. Кофе был нужен как глоток свежего воздуха, а дома его не осталось.

Очередь в ближайшем «Старбаксе» растянулась до дороги, и впервые за несколько лет я решил выйти из машины и зайти внутрь. Даже стоя в очереди, люди постоянно толкали меня и пытались пролезть вперед. Они отстали, только когда я повысил голос и потребовал соблюдать очередь. К тому времени, как добрался до кассы, я уже был на взводе.

Бариста спросил заказ у человека за мной. 

– Э-э… – я обернулся, посмотрев на ублюдка позади, но он невозмутимо сказал.

– Мокко-фраппучино, пожалуйста. 

Глядя бариста в глаза, я положил ладонь на стойку. 

– Вы серьёзно? 

Он моргнул.

– Ой, простите, не заметил вас. Что вам? 

Не заметил? Я процедил сквозь зубы.

– Венти. Чёрный. 

Он потянулся к кассе, но замер, будто забыв, зачем. 

– Венти. Чёрный! – рявкнул я громче, чем хотел. 

Он вздрогнул.

– Да-да, конечно.

Я отошёл в сторону. Минута. Две. Парень с фраппучино ушёл. Я наклонился к прилавку.

– Разве у вас не три минуты на заказ? 

Бариста у кофемашины бросила взгляд и отвернулась. 

Ещё десять минут и я взорвался.

– Эй! Я жду кофе уже пятнадцать минут! 

Девушка наконец посмотрела на меня.

– Ой, извините. – Она взяла стакан венти, но замерла в нерешительности. – Что я делала? 

Впервые в жизни я заорал в людном месте.

– ЧЁРНЫЙ КОФЕ ВЕНТИ! 

Это привлекло внимание, но не то, на которое я рассчитывал. На меня уставились строгие взгляды, а тот парень за кассой заявил.

– Сэр, если вы не успокоитесь, мне придется попросить вас уйти.

– Извините… – я отступил, сбавив тон. – Извините. 

Девушка швырнула кофе на стойку. Все в очереди смотрели на меня с отвращением и страхом. Какой-то парень, заходя внутрь, сильно толкнул меня, кофе упал и разлился. 

– Да вы издеваетесь?! 

Но тот даже не оглянулся. Встал в конец очереди и уставился в меню, словно ничего не произошло. Неужели сегодня все поголовно превратились в мудаков?

Вернувшись в авто я решил взять кофе через окошко. Двадцать минут в очереди, пока бариста игнорировал меня через динамик. Подкатив к окошку, я так и не дождался, чтобы его открыли. В ярости я рванул в супермаркет.

Выбрав пачку молотого кофе, я встал в очередь. Кассир начала пробивать товары покупателя за мной. 

– Эй! – крикнул я при всех. 

Кассир и покупатель, болтая о погоде, продолжали сканировать товары. Женщина заплатила и, не глядя, толкнулась в меня, уходя. Я застыл, наблюдая, как кассир обслуживает следующую. Злость ушла, меня осенило: что-то происходит, и это никак не может быть заговором или шоу. Слишком много людей в разных местах, и даже...

Нет!

Даже начальница! Она бросила трубку, будто на другом конце никого не было.

Я не знал как и почему, но факт оставался фактом: я стал невидимым. Я видел свои руки, тело и ноги, и люди могли меня видеть, если бы смотрели прямо, но они, похоже, с огромным трудом замечали мое существование.

Следуя странному чувству, я начал отступать от кассы с пачкой кофе в руке. Платить казалось глупо, когда тебя никто не замечает, при этом нельзя сказать, что я не пытался.

Охранник у двери встрепенулся и схватил меня за руку.

– Сэр, вы оплатили это?

Черт.

– Да, конечно.

– Что-то не похоже. – Он поднял рацию с пояса, чтобы вызвать подмогу.

– Подождите, – сказал я в полупанике. Со мной такого никогда не случалось. – У меня есть чек, вот. – Я потянулся к карману, и он отпустил меня. Я швырнул кофе в сторону, чтобы отвлечь его, охранник поймал ее на лету, пока я выбегал на улицу, в дождливый серый день.

Что, черт возьми, происходит? Значит, я был не невидим – по крайней мере, не настолько, чтобы безнаказанно воровать. Но охранник не был рядом, когда я стоял в очереди. У меня было стойкое ощущение, что он остановил бы меня, даже если бы я заплатил.

Голова раскалывалась. Разбитый, я поехал домой и, добравшись, сидел в машине под дождем, пытаясь придумать, что делать. Примерно через пятнадцать минут безуспешных поисков в интернете хоть каких-то обсуждений подобного случая, подъехали соседи. Я вышел и догнал их на полпути. 

Лукас схватил меня за плечи с облегчением.

– Ты нас видишь?! 

Но я вместо ответа спросил.

– С вами тоже происходит какая-то херня? 

Саймон вытер дождь с лица.

– На работе все посходили с ума. Клиенты игнорировали нас. К концу дня совсем перестали замечать.

Под дождем было жутко, но хотя бы не одиноко. 

– Давайте зайдём внутрь.

Разместившись на кухне, мы поставили пиццу в духовку и пытались понять, что происходит. Звонки друзьям и родственникам принимались, но люди на том конце провода, казалось, нас не слышали. Сердце сжалось в груди, когда мне пришлось сидеть и слушать, как мама спрашивает: «Алло? Алло?» Она, казалось, смутно осознавала, что звонок был с моего номера, и ее голос становился напряженным и испуганным, когда я говорил. На каком-то уровне я был уверен, что она знала, что происходит, хотя и не могла осознать этого.

Остальные не проявляли такой чуткости. Мы словно были вычеркнуты из мира.

Пицца разогрелась. Я вынул её, начал резать и, вдруг, замер. 

– Парни! 

Лукас и Саймон спорили о зелёном свете, но мгновенно замолкли. 

– Сегодня я не смог купить кофе, – сказал я, глядя на нож для пиццы. – Сначала это было сложно, а потом – невозможно даже в магазине. А если мы вообще не сможем покупать еду? 

Саймон рассмеялся, но в смехе слышалась паника.

– Как это “не сможем”?

– Буквально? – я открыл шкафы, считая запасы: рис, четыре банки тунца, одна с фасолью… – Кассир просто отказывалась меня видеть. 

– Просто воспользуемся кассой самообслуживания, – предложил Лукас.

– Охранник остановил меня, думая, что я украл кофе. Думаю, в любом магазине будет так же. Даже если заплатим, нас могут остановить и забрать еду обратно.

На лице Саймона отразился ужас.

– И даже если заплатим – мы больше не сможем работать. Денег не будет. 

– Может, это временно, – возразил Лукас. – Пройдёт завтра. Или через неделю! 

Я открыл холодильник. 

– А если нет? У нас две замороженные пиццы и объедки. Мы можем умереть от голода в этом доме. 

– Нет. Чёрт с ним. Будем экономить. 

Лукас записал запасы: «Полкоробки риса, четыре банки тунца, банка фасоли, две пиццы, мясо и пасту нужно съесть первыми». 

– Всего около девяти тысяч калорий. – Он достал телефон. – Тут пишут, что мужчине лет двадцати нужно около двух с половиной тысяч в день. Но можно выжить и на тысяче, может, даже чуть меньше, если совсем по жестить. 

– Хватит на три дня, – прошептал Саймон.

– Можно украсть, – предложил я. – Просто вынести из магазина. 

Лукас покачал головой.

– Если поймают – в тюрьме нас забудут. Мы умрём в камере. 

Больше не было вариантов. Как так вышло, что в доме современного человека еды лишь на несколько дней? Как мы можем голодать в богатой стране? В тот день мы не верили в кошмар. Объездили пять магазинов. Что бы мы ни делали, платили ли, пользовались ли самообслуживанием или даже сами пробивали товар, охранники, сотрудники, а иногда и другие покупатели преследовали нас, пока мы не отдавали еду. В их отношении к нам было что-то маниакально-враждебное, будто мы были чем-то ниже людей, и мы вернулись с парой синяков. Неизвестно, что сделала бы с нами настоящая полиция, поэтому мы сдались и вернулись домой голодными.

– Это пройдёт, – твёрдо сказал Лукас. – Выспимся – и всё закончится.

Но в ту ночь я не спал. Мы были в смертельной опасности, и каждая минута отнимала у нас шанс выжить. Хотя пока угроза не была мгновенной. Общество всё ещё существовало для нас, мы оставались цивилизованными молодыми людьми.

«Держимся вместе», – говорил Лукас. 

Я лежал, глядя в потолок. Поиски в интернете ничего не дали. На нашей улице перевозили что-то, что разорвалось, обдав нас изумрудным светом и этот свет вычеркнул нас из человеческого сознания. Кто мог такое сделать? К рассвету, когда солнечные зайчики зажглись в моих глазах, головная боль немного отпустила.

На следующее утро, с опухшими глазами и изможденные, мы разделили пиццу. Она была восхитительна, потому что это было все, что мы получим за весь день. Ночью Саймон собрал список сотен телефонов людей и организаций, которые могли бы помочь, и весь день обзванивал их. Лукас ездил по всем продуктовым магазинам, ресторанам и рынкам в округе, где могла быть еда. Я провел часы в раздумьях – искал решение, выход, что угодно. Я хотел экономить калории, двигаясь как можно меньше.

Но даже это не удалось. Когда у Лукаса кончился бензин, он обнаружил, что заправщики не берут его наличные, а колонки не считывают его кредитную карту. Как он сказал по телефону, казалось, будто машина даже не знала, что он вставил карту в слот. Бензоколонки не выдали ошибку. Просто не хотели работать.

Положение ухудшалось. 

Я забрал его и припарковал машину на подъездной дорожке. У меня оставалась четверть бака, и стало ясно, что это все, что у нас есть.

Той ночью мы не разошлись по комнатам. Играли в настолки, пока усталость не свалила нас одного за другим. Я остался последним, когда Саймон и Лукас лежали, растянувшись на игровом поле. Я задавался вопросом, увижу ли я их такими снова. Не из-за сна, а из-за смерти. Что я буду делать, если дело дойдет до этого?

Наутро вопрос остался без ответа.

Забавная штука происходит, когда у тебя кончаются дела. Когда нет работы, с тобой никто не говорит, ты перепробовал все возможное: обзвонил всех, испытал каждый шанс, заглянул в каждый угол. Ты не можешь думать ни о чем, кроме выживания, но мыслей о выживании больше нет, так что ты перестаешь думать о чем-либо.

Мы съели последнюю еду и снова сели за настолки. 

Так прошёл день. 

И ещё один. 

Это был наш дом, наши стулья, наши ковры, наши кровати, наши стены, наш холодильник, наш двор. В нем просто не было еды. Стулья и кровати несъедобны. И знаете что? Голод на самом деле не так уж и плох. Что сводит с ума, так это его неумолимость. Ты не можешь просто сидеть и играть в настольную игру. Каждую секунду, когда не твой ход и ты просто сидишь, ты – сплошная боль.

На седьмой день Саймон швырнул доску на пол.

– Да где-то же есть яблоня, чёрт возьми! 

Лукас не отрывал глаз от фишки.

– Октябрь. Ничего нет. И на четверти бака далеко не уедешь. 

– Вокруг полно еды! Она за стенами магазинов! – Глаза Саймона горели. – Убьём их и заберём. 

Лукас фыркнул.

– А потом что? Сдохнем от пуль копов? Нас отлично видно, когда мы бунтуем. 

Я думал снова позвонить маме, просто чтобы услышать ее голос, но мои звонки только снова и снова пугали и сбивали ее с толку. Во мне что-то надломилось. Даже если бы мы нашли способ выжить, счета рано или поздно пришли бы, и нам отключили бы свет и воду. Новые жильцы могли бы въехать в наш дом и полностью игнорировать нас, пока мы умирали бы рядом с ними.

– Саймон не совсем не прав, но забудьте про магазины. Давайте просто вламываться в дома, пока люди на работе. Меньше шансов попасться.

Мы надели кепки и завязали платки на лицах. Мы не хотели уходить слишком далеко, ведь придется нести добычу, и не хотели быть слишком близко, чтобы не попасться, поэтому выбрали дом в конце квартала. В десять утра мы прокрались через задние дворы и вышибли ручку боковой двери гаража молотком.

Было жутко – находиться в чужом доме. Повсюду были фото и безделушки из чужих жизней. Кто-то оставил носки на полу в гостиной. Хуже всего – я уже знал планировку этого места, видел ее раньше. Прокравшись на кухню дома в конце квартала, я понял, что зеленая вспышка осветила это место. Это не был кошмар. Я физически видел комнаты и людей за квартал, сквозь десяток стен.

Лукас открыл шкаф и обернулся с ужасом. 

Там было пусто. 

Саймон заглянул в холодильник – лишь контейнер из-под йогурта. 

– Как семья с четырьмя детьми может жить без еды? – прошептал я, глядя на фото на столе. 

Лукас замер.

– Если с ними тоже это случилось… 

– Они могут быть здесь, – понял Саймон в тот же миг. 

Мы в страхе оглядели кухню. Может, соседи стоят в углу, видя нас, но не смея напасть? Если один из них бросится вперёд, мы не успеем среагировать. 

Мы бежали.

Дома мы лихорадочно искали новости. Вот оно. По всему району пропадала еда. Полиция настороже, власти призывали усилить безопасность. 

– Чёрт… – Лукас побледнел. – Зелёный свет задел не только нас. Весь район. Может и больше. 

Саймон опустился на диван.

– Значит, десятки семей уже грабили магазины до нас. Теперь нам точно не выйти сухими из воды. 

Я смеялся. Не знаю почему. Не мог сдержаться. Казалось, весь мир ополчился против нас или даже не мир, а общество. Другие люди. Каждая возможность закрывалась одна за другой – нами, обществом или другими, попавшими в ту же ловушку. Я смеялся над абсурдной механической точностью всего этого. Цивилизация кружила, как часовой механизм, чтобы поймать и уморить нас голодом.

– Если останемся – погибнем, – сквозь смех сказал я. Нет, не смех. Рыдания. – Поедем. Просто поедем. Пока бензин не кончился. 

– У нас четверть бака! – огрызнулся Лукас. – Грабить дома без укрытия – самоубийство. Если застрянем в паре миль, мы умрём. Нам не хватит сил даже на час ходьбы. Некуда ехать. 

Его отчаяние передалось Саймону.

– Как это – некуда? Вокруг море домов, полных еды! Все жиреют и умирают от обжорства, а мы голодаем среди них?! – Его улыбка стала безумной, а смех судорожным. – Как такое возможно? 

Лукас схватил друга за плечи.

– Возьми себя в руки! Мы и так в аду, и сойти с ума – не выход! Пора принимать решения, пока ещё можем. 

Смех во мне утих. Осталась пустота. 

– Есть идеи? 

Лукас посмотрел на нас.

– Мы не станем убивать людей и есть их. 

Сначала я подумал, что он шутит. Но потом понял - это реальность. Да, наша реальность допускает и такое. 

– Потому что нас просто выследят, арестуют, и мы умрем в тюрьме.

Он кивнул. 

Саймон уставился в пол. 

Так мы и сидели, пока время утекало сквозь пальцы.

Мы пытались играть в настолки. Иногда голод отпускал. На третьей неделе он вернулся с новой силой. Мы шутили про диету, но шуток становилось всё меньше. Молчание затягивало нас всё глубже.

К пятой неделе Лукас поставил таймер, напоминающий пить воду – мы перестали чувствовать жажду. Даже тянуться за фишками становилось больно. 

В итоге мы перестали играть вообще и просто лежали в молчании. Нечего было делать, кроме как ждать и надеяться, что что-то изменится. Некому было звонить, не было доступа к еде, и не было способа до нее добраться, даже если бы она была. Тьма и свет, ночь и день стали вращающимся циклом пустоты без мыслей и перерывов.

Наш последний настоящий разговор начался сам собой.

– Я рад, что мне не пришлось проходить через это в одиночку. Вы, парни, мои лучшие друзья. – Прохрипел Саймон, вздрогнув под одеялом. – Я люблю вас, чуваки.

– Тоже люблю, чувак, – прошептал Лукас из последних сил.

Они ждали меня. Мне потребовалась минута, чтобы набрать слюны.

– Это был хороший год.

Я не видел их с того места, где лежал, но чувствовал их улыбки.

В первую ночь седьмой недели я написал маме, лишь чтобы увидеть  «Прочитано». Я знал, что она не поймёт слов, что это причинит ей боль. Но мне нужно было почувствовать, что я существую.

Этот миг осознания позволил мне приподняться и взглянуть на Саймона. Он истлел заживо, но теперь я видел, как его кожа высохла. Сердце замерло.

– Лукас… Саймон мёртв. 

Его ответом был лишь выдох.

Нет. 

Нет. Я не умру так.

– Мы не останемся здесь, – выдавил я, заставляя тело встать. Сделал шаг к Лукасу и остановился. 

Лукас не вздохнул. Воздух вырвался из его вздутого тела. Он был мёртв уже несколько дней. 

Я лежал в комнате с двумя трупами.

В моей машине все еще была четверть бака. Я понятия не имел, как далеко она меня унесет или где окажусь, но я должен был попробовать.

До входной двери я добирался десять минут, а машина на подъездной дорожке казалась в милях отсюда. Хуже того, моросил дождь, и холод резал тело, как сотни ножей. Я шатался на каждом шагу, мышцы ног умоляли сдаться, но я отказывался. Сантиметр за сантиметром я пробирался по крыльцу и на дорожку, ведущую к машине.

– Простудишься! 

Я обернулся в изумлении. 

Миссис Харвелл махала с крыльца.

– Дождь идёт, милый! Заходи в дом! 

– Вы меня видите? – прохрипел я. 

Она снова махнула.

– Дождь, дорогой! Разве не стоит спрятаться под крышей?

Я был спасён! Невероятно. Почему она меня заметила? 

Но за спиной ответил голос.

– Спасибо, миссис Харвелл, сейчас зайду. 

Я обернулся. У входа стоял парень моего возраста, бросая рюкзак. Он вошёл на кухню. 

Он жил в моём доме. 

Он ни разу не заметил, как мы умирали в его гостиной. 

Она не видела меня.

Она видела его. 

Это была не моя машина. Мою куда-то эвакуировали.

Я рухнул на газон, лишившись последней надежды. Не было ресурсов, друзей, семьи, работы, дома. Оставалось лишь умереть.

Небо вращалось надо мной. Серые тучи сменялись чёрной ночью, затем  голубым утром. Солнечный луч впился в глаз, но я был слишком слаб, чтобы отвернуться. И вдруг… стало легче. 

Сквозь вены на сетчатке прорезались синие и оранжевые всполохи. В голове, за переносицей, что-то рвануло. На миг я снова увидел кости черепа, но зелёное сияние исчезало, будто меня втягивало обратно в реальность.

Парень из дома вышел к машине – и увидел меня на траве. 

Он меня видел. 

Потом был туман – больница, недели восстановления. По телевизору в палате говорили о «волне преступлений» и телах, появляющихся из ниоткуда – даже в домах. Сила, вычеркнувшая нас из общества, будто отпускала мёртвых через несколько недель. Сперва находили взрослых в кухнях и спальнях… потом – детей.

Я знаю, мне никто не поверит, но всё равно должен рассказать, потому что больше некому. Среди нас есть люди, которые голодают и умирают каждый день, отрезанные от выживания машиной цивилизации, постоянно балансирующие на грани преступления и отчаяния. Вы не можете их видеть, но они есть, и их рано или поздно найдут. Мы можем помочь, пока они еще живы, или можем ждать и надеяться, что следующее тело, вернувшееся в реальность, не появится рядом с нами в кровати или на диване, пока мы смотрим телевизор. Это случится так или иначе. Возможно, прямо сейчас вы находитесь рядом с невидимым разлагающимся трупом, или, может быть, это пока еще живой человек, но на грани голодной смерти.

Всё зависит от того, сможем ли мы вовремя заметить проблему.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.