Сообщество моряков

«Из ничего не выйдет ничего...»

(У. Шекспир, «Король Лир». Эпиграф к судьбе проекта 705 «Лира»)

Приветствую всех причастных к флоту, сочувствующих и тех, кто до сих пор вздрагивает при слове «регенерация».

Сегодня 19 марта. День моряка-подводника. Дата эта не с потолка взята и не к фазам Луны привязана. Именно в этот день в 1906 году указом Николая II в классификацию судов военного флота была включена новая строчка — «подводные лодки». До этого момента эти железные сигары числились миноносцами, что, согласитесь, звучало как-то мелко для тех, кто добровольно лезет в бочку, чтобы уйти под воду. И вот уже сто двадцать лет мы празднуем этот день, хотя повод задуматься о бренности бытия у подводника возникает гораздо чаще, чем раз в году.

Вот возьмём вас, друзья-подводники. Вы, братцы, топтали палубы, дышали «рыбой» и пугали треску в морях, даже не подозревая, откуда у ваших ПЛ ноги растут. А растут они из моего огорода — из Усть-Каменогорска. Города, где вся таблица Менделеева не просто в недрах, а витает в воздухе, оседая в наших легких. Пишу я это сейчас глубокой ночью, пока мое семейство спит, а за окном дымят трубы, которые когда-то ковали щит Нерушимому Союзу.

Для начала — ликбез для тех, кто думает, что титан — это только для элитных «Лир» и «Комсомольца». Спешу расстроить: даже в самой обычной стальной «Щуке» или «Антее» нашего усть-каменогорского металла зашито на миллионы баксов. Он там везде, где сталь пасует перед химией океана.

Во-первых, это «уши» лодки — огромные обтекатели гидроакустики. Чтобы слышать, как краб чешет спину за десять миль, нос лодки должен быть твердым, как броня, но акустически прозрачным. Сталь звенит, резина рвется, а титан — идеален.

Во-вторых, это «почки» — теплообменники и конденсаторы. Там, где по трубкам летит перегретая соленая вода, обычная нержавейка превращается в решето за одну навигацию, а титановые трубки стоят вечно.

В-третьих, это баллоны ВВД: 400 атмосфер, чтобы выдуть воду из цистерн балласта — это вам не шутки, тут нужна легкость и прочность.

Но есть нюанс, за который инженеры готовы убивать. Гальванопара. Титан и сталь в морской воде — это мощнейшая батарейка. Титан тут работает как катод и с аппетитом «жрет» стальной корпус. Поэтому на верфях существовала целая религия спецпереходников. Стоило какому-нибудь матросу Васе с бодуна вкрутить обычный стальной болт в титановый фланец — и через месяц сталь вокруг превращалась в рыжую труху, а в трюм начинала хлестать вода. Титан — он как серый кардинал: спасает жизнь кораблю, но ошибок не прощает.

Однако, главный герой сегодня — проект 705 «Лира». Она же Alfa по НАТО, она же «Золотая рыбка». Самая быстрая, самая дорогая и самая безбашенная субмарина в истории.

В 60-х годах наши «средьмашевские» колдуны решили: хватит клепать стальные бочки. Нам нужен подводный истребитель. ТТХ были такие, что у адмиралов фуражки дымились. Корпус цельнотитановый, наш, усть-каменогорский. Лодка получилась лёгкая — всего 2300 тонн. Экипаж — 30 человек. Никаких срочников с тряпками, только офицеры. Скорость — 41 узел! Американцы выпускали по ней свою торпеду «Mark-48», а «Лира» делала циркуляцию на 180 градусов за 42 секунды и заходила торпеде в хвост. Акустики НАТО слышали этот визг и шли менять белье.

Чтобы разогнать эту пулю, нужен был движок особой злости. И туда воткнули реактор на жидкометаллическом теплоносителе. В трубах первого контура текла не вода, а расплавленный свинец-висмут. Свинец, кстати, с нашего Усть-Каменогорского СЦК, ныне Kazzinc. Плюс: давления почти нет, рвануть паром не может. Температура кипения — 1670 градусов. Минус и он же приговор: сплав застывал при 125 градусах. Реактор нельзя было глушить. Никогда. Лодка у пирса? Греем паром с берега. Дядя Вася в котельной запил, пар рубанули? Сплав остыл, превратился в камень, реактор — в могильник.

Всего построили семь таких лодок. Головная, К-64, умерла первой у пирса. А вот судьба К-123 — готовый триллер. 8 апреля 1982 года, Баренцево море. Лейтенант Логинов обнаруживает течь в парогенераторе. Но потекла не водичка. Из первого контура попер радиоактивный свинец. Две тонны расплавленного металла, светящегося от радиации! Сплав застывал на лету, превращаясь в радиоактивные «сопли» и крошку. Гамма-фон зашкалило. Экипаж не дрогнул. Лодку спасли, притащили в базу. Никто не умер сразу, но сколько рентген они нахватали — знает только Бог и секретный отдел. Самое смешное: лодку не списали. Ей вырезали весь реакторный отсек и вварили новый. «Лира» не хотела умирать.

А теперь — к интриге 90-х. Топливо для этих монстров делали у нас, на УМЗ. Уран-бериллиевый сплав. Бериллий — страшная вещь. В 1990-м у нас в Усть-Камане рванул цех, город накрыло розовым облаком. Мы до сих пор гадаем, светятся ли у нас кости. Союз рухнул. «Лиры» порезали. А топливо осталось лежать на складе УМЗ, в трех километрах от моего дома.

В 1994-м американцы узнали об этом и побелели. В Вашингтоне договорились с Алма-Атой. Зима. Гололед. Американские C-5 Galaxy садятся в Усть-Каменогорске. Местные технари выгнали на полосу «Змея Горыныча», сдули лед. Американцы в скафандрах погрузили бочки и увезли. Казахстану заплатили 27 миллионов долларов. По иронии судьбы, ровно столько стоила вилла на Лазурном Берегу, купленная в то же время одним «инкогнито» из Центральной Азии. Продешевили, братцы? Зато, говорят, мир спасли.

Где сейчас эти лодки? Титановые корпуса порезали в Северодвинске. Скорее всего, вы сейчас летаете в отпуск на «Боингах», в шасси которых есть частичка корпуса той самой К-123. А реакторы? Их вырезали целыми блоками. Огромные стальные бочки со свинцовым кубом внутри свезли в Гремиху. Там, в медвежьем углу Кольского, они годами ржавели под небом. Сейчас их вроде закатали в бетон в Сайда-Губе. Стоят памятники эпохе.

В итоге: «Лиры» ушли на иголки, титан ушел в небо, уран ушел в Америку. А мы остались. С памятью о том, как советские конструкторы сделали невозможное, наши моряки это невозможное укрощали, а политики это невозможное продали по цене элитной недвижимости.

С праздником, товарищи. С Днем моряка-подводника. И пусть число погружений всегда равняется числу всплытий, даже если ваш реактор заправлен не свинцом и висмутом, а чистым энтузиазмом.

Матрос Тузов

Привет коллеги, недавний случай в море. Механикам будет совсем понятно. Оторвало клапан в крышке цилиндра ГД 4000л.с., она там летала между молотом и наковальней (поршнем и крышкой) поэтому на фото она квадратная и и вбитая в чугунную крышку. Потом произошёл небольшой взрыв, выброс горящей смеси через предохранительный клапан и начался пожар в машине. Благо быстро потушили, обошлось без пострадавших. Всем спокойной вахты.

Март для подводного флота — месяц вообще мистический, с тяжелым анамнезом. Исторически так сложилось, что именно в марте под водой вечно происходили какие-то тектонические сдвиги. В марте 1898 года упрямый ирландец Холланд показывал американским адмиралам свою первую ныряющую бочку.

В марте 1906-го государь Николай II соизволил издать указ, по которому подводные лодки в России перестали стыдливо называть «миноносцами» и выделили в отдельный класс. В марте сорок второго немецкие субмарины устроили у берегов Америки настоящую мясорубку, пуская на дно танкеры так обыденно, словно били стеклотару, а американцы именно первого марта смогли, наконец, утопить свою первую немецкую U-656.

На флоте вообще категорически не принято верить в мистику. Флот исторически опирался на марксизм-ленинизм, сопромат, теорию плавучести и личную ответственность командира. Но когда ты задраиваешь за собой верхний рубочный люк и уходишь туда, где давление измеряется десятками атмосфер, весь этот казенный береговой материализм мгновенно выветривается из головы. Остается только голая, звериная статистика, от которой седеют даже самые убежденные атеисты с инженерными дипломами. Возьмите, к примеру, три совершенно заурядные арабские цифры: единицу, двойку и девятку. Сами по себе они безобидны, как счет в гарнизонной столовой. Но стоит Главному штабу ВМФ в каком-то канцелярском полусне слепить из них тактический номер и наварить его на ограждение рубки, как эти цифры превращаются в проклятие, работающее с безупречностью гильотины. Начинается какая-то дьявольская флотская нумерология. Сначала была К-19 — печально знаменитая «Хиросима», которая едва не устроила ядерный апокалипсис в шестьдесят первом году, щедро накормив свой экипаж смертельными рентгенами и заслужив репутацию корабля-людоеда. Затем в океанскую бездну рухнула наша К-129, навсегда оставшись на пятикилометровой глубине. А в восемьдесят шестом году в Саргассовом море полыхнула и ушла на дно К-219, у которой прямо в шахте разорвалась баллистическая ракета с жидким топливом. Единица, двойка, девятка. Меняются проекты лодок, меняются океаны, тасуется порядок цифр на стальном борту, но итог всегда один — искореженный металл, государственные комиссии, глухое молчание в эфире и седые вдовы у ворот закрытых баз. На суше эту фатальную комбинацию можно изящно списать на закон больших чисел и теорию вероятности. Но попробуйте объяснить теорию вероятности подводнику, которому предстоит идти в автономку на корабле с этими цифрами. Он посмотрит на вас тем самым тяжелым, прозрачным взглядом человека, который твердо знает: океан не умеет читать штабные директивы, зато он отлично умеет собирать долги по старым счетам.

Но в отечественной истории март навсегда отравлен ледяной водой шестьдесят восьмого года.

Чтобы понять анатомию гибели дизель-электрической лодки К-129, нужно выкинуть из головы кинематографические штампы про внезапный злой рок. На флоте злой рок обычно имеет конкретную фамилию, должность и печать на приказе. Катастрофа этой лодки началась не в тихом океане на глубине пяти километров. Она началась у бетонного пирса на Камчатке, в бухте Крашенинникова, где базировалась 29-я дивизия ракетных подводных лодок.

К-129 была кораблем сложной, мучительной судьбы, как и весь проект 629А. Это была попытка впихнуть невпихуемое: в классическую дизельную лодку конструкторы врезали три огромные шахты с баллистическими ракетами Р-21. Шахты пронизывали прочный корпус насквозь прямо за рубкой. Гидродинамика у этого гибрида была как у утюга, устойчивость вызывала вопросы, а соседство сотен тонн агрессивного жидкого ракетного топлива с гигантскими аккумуляторными ямами делало лодку плавучим пороховым погребом.

В конце 1967 года К-129 под командованием капитана первого ранга Владимира Кобзаря вернулась из тяжелейшей 70-суточной автономки. Кобзарь был бывалым командиром, матерым морским волком, который знал свое скрипучее железо до последнего винтика. После такой боевой службы дизельная лодка представляет собой печальное зрелище: механизмы выработали ресурс и просят ремонта, экипаж просвечивает насквозь от усталости и недостатка кислорода. Лодка должна была встать на межпоходовый ремонт, а люди — уйти в законные отпуска, дышать камчатским воздухом и пить чаи (или что покрепче) с женами.

Но у штабных планировщиков своя математика. График стратегического патрулирования — это религия. В дивизии случилась накладка: одна лодка застряла в ремонте, другая завалила сдачу курсовых задач. В океане образовалась дыра, которую немедленно нужно было заткнуть. А затыкать на флоте принято тем, кто не умеет отказываться. Выбор пал на Кобзаря.

И вот тут сработал главный капкан, который убивает корабли надежнее торпед. Экипаж подводной лодки — это монолит. Люди дышат одним воздухом и на ощупь, в кромешной темноте, знают, какой вентиль крутить. Но штатный экипаж К-129 уже успели распустить. Кто-то лежал в госпитале, кто-то улетел на материк.

Чтобы выполнить приказ, на лодку начали сгонять народ с других бортов. Надергали мотористов, трюмных, акустиков. Добавили учеников и штабных офицеров. Вместо положенных по штату 83 человек в железную сигару натрамбовали 98. Это был уже не единый организм, а просто толпа людей в одинаковых робах, многие из которых даже не знали друг друга по именам. Сплаванность экипажа — тот самый единственный козырь, который спасает при аварии — была умножена на ноль еще до отшвартовки.

24 февраля 1968 года К-129 отвалила от камчатского пирса и растворилась в океане. Она прошла Курильские проливы, коротко пискнула в эфир о пересечении рубежа и замолчала. Навсегда.

Восьмого марта, когда в штабе флота ждали контрольную радиограмму, в динамиках стоял лишь глухой треск атмосферных помех. Экипаж не успел передать даже сигнал SOS. Катастрофа развивалась с такой чудовищной скоростью, что люди не успели добежать до передатчиков.

Пока советские адмиралы рисовали на картах квадраты поиска и гоняли по Тихому океану эскадры в надежде найти хоть масляное пятно, по ту сторону океана всё уже знали. Американская глобальная гидроакустическая система SOSUS, раскинувшая свои кабели по всему океанскому дну, беспристрастно записала симфонию смерти. На бумажных лентах самописцев отпечатался сначала резкий хлопок, затем треск рвущихся внутрикорпусных переборок, и финальный, леденящий душу акустический удар — звук схлопывания прочного корпуса, раздавленного давлением на запредельной глубине.

Океан не дает показаний, поэтому причина гибели до сих пор остается предметом теологических споров среди подводников. Версия первая — внутренний взрыв. Утечка гремучего ракетного топлива или взрыв водорода в аккумуляторной яме, пожар, выгорание отсека и падение в бездну. Вторая версия, в которую верит большинство наших стариков — столкновение. За К-129 плотно следила американская подлодка USS Swordfish. Игры в акустические кошки-мышки в слепых зонах часто заканчиваются ударом металла о металл. То, что через несколько дней «Суордфиш» приползла в японскую Йокосуку с развороченным ограждением рубки (официально — ударилась о льдину, которых в тех широтах отродясь не бывало), добавляет этой версии свинцовой тяжести.

Но самое феноменальное началось потом. Когда американская спецлодка «Хэлибат» нашла останки К-129 на немыслимой глубине в пять километров, в ЦРУ родилась идея, от которой психиатры могли бы заплакать от восторга. Они решили эту лодку украсть. Поднять со дна две тысячи тонн искореженного советского железа.

На борту лежало то, ради чего стоило рискнуть бюджетом небольшой страны: шифровальные машины с роторами, кодовые таблицы, три баллистические ракеты и ядерные торпеды. Если вскрыть эту шкатулку, вся советская военно-морская связь за прошлые десятилетия стала бы для Вашингтона открытой книгой.

Для отвода глаз привлекли эксцентричного миллиардера Говарда Хьюза. Пустили слух, что он строит судно для добычи марганцевых конкреций со дна океана. И в 1974 году монструозный корабль Hughes Glomar Explorer с гигантской клешней опустил свои щупальца в бездну. Это был проект «Азориан» — вершина инженерной мысли и паранойи холодной войны. Они действительно зацепили лодку и потащили ее наверх. На полпути клешня не выдержала, корпус лопнул, и большая часть с ракетами рухнула обратно в ил. Но носовой отсек американцы вырвали из океана и втащили в трюм своего корабля.

Там, среди сплющенного металла, они нашли тела шести советских подводников.

Век политического цинизма рождает удивительные парадоксы. Родина Кобзаря и его экипажа официально молчала, вычеркнув лодку из списков и оставив жен годами биться в закрытые двери военкоматов в статусе соломенных вдов. А главный стратегический противник, выпотрошив секреты, поступил с погибшими по высшему морскому закону. ЦРУшники положили останки русских моряков в стальной контейнер. Накрыли его военно-морским флагом СССР. Выстроились в шеренгу. И под звуки советского и американского гимнов, прочитав молитву на двух языках, предали их морю.

Видеозапись (помещу в комментарии) этих похорон американцы передали в Москву только в девяносто втором году. На ней видно, как стальной гроб уходит в синюю воду. И в этом кадре скрыта вся горькая, железобетонная правда подводного флота: морю, в сущности, абсолютно плевать, кто отдавал приказ, кто не починил насос и чьи секреты лежат на дне. Оно просто берет свое, а разбираться оставляет живым.

Затон на реке Лена возле посёлка Жатай — одно из мест зимовки речного флота, где температура опускается ниже −50, а иногда и −60 градусов. Такие условия позволяют проводить ремонт судов методом выморозки прямо на берегу. Здесь зимует более 100 судов, примерно четверть из них проходит обслуживание.

Мой телеграм-канал: Gelio