Этот рассказ излагает одну из версий ужасной правды, почему и ради кого существует феномен "можно, а зачем?".
Клиент был красным от гнева. Он тыкал пальцем в ось, которая уже начала ржаветь, хотя телега была новой. — Это не телега, это насмешка! — орал он. — Колесо шатается, доска треснула, краска слезла через неделю! И цена! Вы понимаете, сколько я за это отдал?
Мастер сидел в тени верстака. Он не чистил ногти, не пил вино. Он просто смотрел на клиента тяжелым, выжженным взглядом. — Я объяснял, — тихо сказал мастер. — Скрип для безопасности. Квадратность для сцепления. Самосмазка...
— Хватит! — перебил клиент. Он обвел рукой мастерскую, где копошились подмастерья. Они роняли инструменты, путались в собственных ногах, забывали, что держат в руках. — Посмотрите на них! Они ничего не умеют! Они портят дерево! Они калечат железо!
Клиент схватился за голову. Накопленное раздражение от всех неудач, от всех дорог, от этого дурацкого острова с его таможенными барьерами вырвалось наружу. — Ну почему, почему всё так уродски устроено? — восклицал он, и голос его сорвался на крик. — Почему нельзя сделать просто хорошо? Почему мы обречены покупать этот хлам? Почему вы смотрите на меня так, будто это я виноват?
Мастер медленно поднялся. Тень сползла с его лица, обнажив глубокие морщины и глаза, в которых не было ни злости, ни жадности. Только бесконечная усталость. — Вы действительно хотите это знать? — спросил он. Голос мастера звучал так, будто он произносил заклинание.
Клиент замер. Интонация была не угрожающей, а предупреждающей. Как будто мастер предлагал заглянуть в бездну.
— Да, да, тысячу раз да! — выпалил клиент. — Я хочу знать правду!
Мастер обошел верстак и подошел к окну. За стеклом виднелся город. Серый, тихий, будто застывший во времени. — Место, на котором стоят наш город и мастерская — проклято, — сказал мастер спокойно.
— Проклятье древнее. Оно влияет на людей, населяющих город, так, что они и их потомство становятся не способны ни к умственной работе, ни к физической. Мастер повернулся. — Попробуйте дать им молоток. Через час они забудут, как им бить. Попробуйте дать им книгу. Буквы поплывут у них перед глазами. Они не ленивы. Они больны. Но это же люди! И им тоже нужна работа. Им нужно чувствовать себя нужными.
Клиент посмотрел на подмастерьев. Один из них уронил рубанок и смотрел на него с растерянностью, словно не понимая, что это за предмет. — Поэтому была создана наша мастерская, — продолжал мастер. — Мы не продаем телеги. Мы продаем иллюзию труда.
— Но... телеги же ужасные! — Они такие, какими их могут сделать они. Если я заставлю их делать лучше, они сойдут с ума от напряжения. Если я закрою мастерскую, они умрут с голоду или от тоски. Мастер подошел к клиенту и положил руку ему на плечо.
— Высокая цена? Это не прибыль. Это налог. Вы платите за то, чтобы у них был смысл вставать по утрам. Пошлины на импорт? Это чтобы вы не купили идеальную телегу на материке и не поняли, что здесь что-то не так. Чтобы вы думали, что мы жадные монополисты. Лучше ненависть к мастеру, чем жалость к городу.
Клиент переваривал услышанное. Цифры в чеке начали обретать иной смысл. Но тут его взгляд упал на роскошный кабинет мастера, на дорогую одежду, на перстни. Сомнение вернулось. — Подождите, — клиент сузил глаза. — Я понимаю про рабочих. Но вы? Вы же помните. Вы же понимаете, что происходит. Вы не забыли, как держать молоток, как вести счета. Вы не прокляты так, как они. Он ткнул пальцем в сторону сейфа. — А за что руководство получает такие деньги? Почему ваша доля — львиная? Если это налог на благотворительность, почему вы живете как князья, а они копошатся в грязи?
Мастер не отвел взгляд. Он медленно снял перстень с пальца и положил его на стол. Золото глухо стукнуло о дерево. — За память, — сказал мастер тихо.
— За то, что я помню всё. За то, что я вижу их беспомощность каждый день и не могу её исправить, а только маскирую. Мастер обошел стол и встал лицом к лицу с клиентом. — Кто-то должен быть злодеем в этой истории. Если они узнают, что мы содержим их из жалости, их гордость умрет быстрее их тел. Они должны думать, что мы их эксплуатируем. Это дает им право злиться. Злость лучше отчаяния.
— И за это вы берете деньги?
— Я беру деньги за то, чтобы носить эту маску. За то, чтобы вы ненавидели меня, а не их. За то, чтобы держать язык за зубами перед Советом Магов, который предпочел бы сжечь этот город ради «чистоты эксперимента». Мастер взял перстень обратно, но не надел его.
— Это плата за грех. Я продаю вам телеги, а себе покупаю право хранить эту тайну. Вы думаете, легко быть единственным умным в городе сумасшедших? Это деньги за одиночество. И за то, что через несколько лет я стану таким, как они.
В мастерской повисла тишина. Скрипнула дверь. Подмастерье нес новую ось. Он шел осторожно, боясь уронить.
— Сделать лучше можно, — тихо сказал мастер, повторяя свою вечную фразу. — Но тогда им нечего будет делать. А зачем лишать человека труда, даже если его руки дрожат?
Клиент посмотрел на чек, который все еще сжимал в руке. Цифры больше не казались грабежом. Они казались жертвой. Но теперь он видел и другую жертву — человека, который добровольно стал жадным монстром, чтобы спасти других.
— Они знают? — спросил клиент.
— Нет, — ответил мастер. — Они думают, что они просто неудачники. Это легче, чем знать, что они прокляты.
Клиент медленно положил чек на стол. Он посмотрел на кривую телегу за окном. Она казалась ему теперь не уродливой, а живой. Как хромая собака, которую все же любят.
— Мне нужна еще одна телега, — сказал клиент. — Для сына.
— Будет готова через месяц, — кивнул мастер. — Она будет скрипеть.
— Пусть скрипит, — ответил клиент. — Главное, чтобы они работали.
Он вышел на улицу. Таможенные маги у порта как раз сжигали партию идеальных импортных колес. Клиент больше не видел в этом коррупции. Он видел защиту. Защиту тех, кто не может защитить себя сам. А мастер вернулся в тень верстака. Он взял молоток и подошел к подмастерью, который снова уронил инструмент.
— Ничего, — сказал мастер мягко. — Подними. Мы никуда не спешим.
