Серия «Отражение звёзды.»

Человек на скамейке уже смотрел на него. Из-под капюшона виднелась нижняя часть лица: щетина, тонкие губы, сложенные в усмешку. И эта усмешка… она была до боли знакомой. Так ухмылялся он сам в зеркале, в свои самые горькие минуты, когда злился на весь мир.

— Присаживайся, путешественник, — сказал незнакомец. Голос был хриплым, усталым, но в его интонациях Артём услышал отголоски собственного голоса. Будто кто-то наложил на его запись шумы и помехи.

Сердце Артёма заколотилось где-то в горле. «Путешественник». Он никому об этом не говорил. Даже Ире, даже в самые отчаянные ночи, он твердил себе, что это бред, несчастный случай, что надо держаться.

— Я тебя не знаю, — выдавил Артём, но ноги, предав его, сделали два шага к скамейке.

— Нет? — человек в балахоне усмехнулся шире. Он поднял руку и скинул капюшон.

Артём ахнул. Перед ним сидел он. Почти. Это было его собственное лицо, но состаренное лет на десять, изможденное. Кожа в глубоких морщинах у рта и глаз, словно он постоянно щурился от невидимого света. Над правой бровью был тот же шрам, что и у «этого» Артёма, но длиннее, глубже, будто от серьёзной раны. А в глазах горел холодный, выжженный дотла огонь, которого Артём в себе пока не находил.

— Кто… — начал Артём, но голос его сломался.

— Я — предупреждение, — сказал двойник, не отрывая взгляда. — Или эхо. Как хочешь. Я тоже был тут. Когда-то.

— Ты… из моего мира? — прошептал Артём, сжимая пальцы так, что кости хрустнули.

Двойник горько рассмеялся, и этот смех был как скрип ржавых петель.

— Из твоего? Нет. Из своего. У каждого свой. Но все они похожи. Все они — «неправильные». Я попал сюда, когда мне было тридцать два. Как и тебе сейчас. И я тоже думал, что смогу… приспособиться. Сыграть роль. Найти способ назад.

— И? — в голосе Артёма прозвучала надежда, которой он сам испугался.

— И я искал. Годами. В архивах, в теории Энгельгарда, в аномалиях у опор Кольца. Я нашёл… кое-что. Прослойки. Дрожание реальности. Я даже видел краешек своего старого мира. Один раз. — Глаза двойника на миг потеряли фокус, наполнились такой невыразимой тоской, что Артёму стало физически плохо.

— Что же ты не вернулся? Ты же нашел способ!

Двойник медленно покачал головой.

— Способа нет, Артём. Есть только падение. Ты думаешь, ты попал сюда случайно? Нет. Эта вселенная… она как болото. Она затягивает «почти-правильных». Тех, у кого в их мире всё почти так же, но есть маленькая трещина. Неуверенность. Сомнение. Ты был счастлив там? По-настоящему? Без единой мысли «а что, если бы…»?

Артём замер. Вспомнил последнюю ссору с Леной из-за переезда. Свою неудовлетворенность работой над очередным типовым проектом. Ту самую ночь перед «пробуждением», когда он лежал и думал: «А что, если бы я выбрал другую специальность? Другую жизнь?».

Двойник увидел ответ в его глазах и кивнул.

— Вот она, дверь. Мы сами её приоткрываем. А это место… оно захлопывает её за нами. И чем дольше ты здесь, чем больше встраиваешься, тем сильнее оно тебя держит. Оно подстраивается. Твоя Ира, твоя работа, даже этот проклятый кофе — всё это крючки. Я боролся. Я отказался от всего. Стал бомжом, скитальцем, призраком. Чтобы не забыть. Чтобы не стать им.

Он ткнул пальцем в Артёма, в его аккуратный пиджак инженера 7-го сектора.

— Посмотри на себя. Ты уже почти он. Через год ты будешь смеяться над своими «снами». Через два — получишь повышение. Через пять — у вас с Ирой родится ребёнок. И всё. Крючки срастутся с плотью. Ты станешь этим миром. А твоё старое «я»… оно будет сниться тебе по ночам, как сказка. Потом и сны прекратятся.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросил Артём, и в его голосе была злость. Злость на этого изможденного пророка, который рушил его хрупкое приспособление.

— Потому что ты — мой дежавю, — просто сказал двойник. — Я вижу себя, каким я был. И мне… жаль. Я хочу дать тебе выбор, которого у меня не было.

— Какой выбор? Ты же сказал, способа назад нет!

— Нет. Но есть выбор — бороться или сдаться. Бороться — значит обречь себя на это. — Он указал на свой балахон, на изможденное лицо. — Вечную тоску по дому, который не вернуть. Быть призраком в чужом мире. Сдаться — значит раствориться. Стать счастливым. Или тем, кто думает, что счастлив. Это тоже выбор.

Он поднялся со скамейки. Его движения были резкими, будто кости слиплись.

— Я буду тут иногда. На этой скамейке. Если захочешь поговорить. Если решишь бороться. Но знай: с каждым днём твоего «нормального» дня ты делаешь выбор. Молча.

Двойник натянул капюшон, скрывая своё лицо-предостережение, и медленно зашагал прочь, растворяясь в длинных вечерних тенях от Кольца.

Артём остался сидеть на скамейке. В его руках зазвонил коммуникатор. На экране светилось: «Ира 💖». Она спрашивала, купить ли ему его любимых пирожков с картошкой (этот мир полюбил он, а не его двойник). Знак. Маленький, тёплый крючок.

Он посмотрел на исчезающую вдалеке чёрную фигуру. Потом на светящееся сообщение. На абстрактную сферу фонтана, в которой отражалось багровое, искажённое Кольцом небо.

Он сделал глубокий вдох. Воздух пах озоном и чужими цветами. Он поднёс коммуникатор к губам, нажал кнопку ответа.

— Да, любимые, — сказал он голосом, в котором уже не было дрожи, а только усталая покорность. — Купи. Я скоро буду.

Он отрезал себе путь к призраку на скамейке. Он выбрал пирожки с картошкой. Он сделал выбор. И с этого момента он больше не был путешественником. Он стал жителем. Окончательно и бесповоротно.

А в тени большой опоры Кольца, человек в балахоне с надписью «ДЕЖАВЮ?» обернулся, услышав этот ответ. На его изможденном лице не было ни злости, ни разочарования. Только бесконечная, вселенская грусть. Он видел это уже много-много раз.

— Знаешь, был один старик, — начал Повтор, не меняя интонации, будто продолжал давний внутренний монолог. — Жил он на краю великой пустыни. И было у него одно дерево. Непонятно как выросшее посреди песков, хрупкое, с серыми листьями. Старик сделал смыслом своей жизни охранять это дерево. Каждый день, с восходом, он приходил к нему. Поливал скупой, отмеренной горстью воды из своего запаса. Очищал от песка, что наносили ветра. Строил щиты от палящего солнца. Защищал от случайных путников и животных, которые могли его повредить. Дерево росло. Медленно, криво, но росло. И старик был счастлив. У него была цель. Он знал каждый изгиб его коры, каждый лист. Он разговаривал с ним. Десятки лет. Это был его ритуал, его якорь в бескрайнем море песка.

Он замолчал, и Артём невольно повернулся к нему, заинтересованный.

— И что же?

— Однажды старик не пришёл, — продолжил Повтор. Его голос стал абсолютно плоским, лишённым эмоций, отчего история звучала ещё страшнее. — Не потому что забыл или поленился. Его не стало. Просто не стало. На следующий день дерево стояло, как обычно. На третий — листья чуть поникли. К концу недели они осыпались. Через месяц от него остался только сухой, скрюченный столбик, который следующий ураганный ветер разнёс в щепки. Оно не пережило и одного сезона без своего хранителя.

Повтор повернулся к Артёму. В его выжженных глазах плескалась пустота, глубже любой пустыни.
— И какой вывод, новичок? Что дерево выросло слабым из-за заботы? Что оно не научилось бороться?

Артём, пойманный взглядом, кивнул. Это казалось логичным.

Повтор рассмеялся. Звук был похож на ломающиеся сухие ветки.
— Нет. Ты мыслишь категориями того мира. Где деревья растут в лесах, цепляются за жизнь, конкурируют. В пустыне, Артём, деревья не растут. Вообще. Они там невозможны. Это противоестественно. Это — ошибка.

Он сделал паузу, давая словам осесть, проникнуть в самое нутро.
— Это дерево не было слабым. Оно было чужеродным. Оно существовало только благодаря ежедневному, титаническому усилию старика, который заставлял реальность смириться с его присутствием. Он был его личным богом, создавшим и поддерживающим для него крошечный, искусственный мирок вопреки всем законам. А когда бога не стало… законы мироздания просто стерли ошибку. Вернули всё, как должно быть. Песок, зной, пустота.

Повтор обвёл рукой вокруг, указывая на парк, на синеватые папоротники, на золотистую дымку Кольца на горизонте.
— Этот мир — пустыня. Для нас. Для таких, как мы. Мы здесь — те самые деревья. Мы можем существовать только пока цепляемся за ритуалы, за распорядок, за эту… эту бутафорскую жизнь. Я поливал своё дерево. Ходил на работу. Целовал свою «Иру». Делал всё, как должно. Думал, что если буду достаточно убедителен, то приживусь. Но пустыня не прощает чужаков. Она либо поглощает, превращая в песчинку, в часть себя, либо отвергает. Я выбрал отвержение. Я перестал поливать своё дерево. Перестал бороться с законами этой пустыни.

Он снял капюшон. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня скорби.
— Вот оно, моё дерево, — он ткнул пальцем себе в грудь, в область сердца. — Оно умерло. Оно высохло и развеялось. Но корень… проклятый, чёртов корень остался. Он сидит здесь и болит. Каждый день. Он не даёт мне стать песком. Он просто болит. Это и есть безысходность, Артём. Не когда нет выбора. А когда любой выбор ведёт в никуда. Срастись с пустыней и забыть, что ты был деревом. Или отсохнуть, но вечно помнить о зелёных листьях, которых больше никогда не будет. Я — ходячее воспоминание. Призрак дерева. Вот кто я.

Он замолчал, и казалось, тишина впитала в себя весь звук мира. Артём видел перед собой не просто измождённого человека. Он видел — и с ужасом понимал это — свою возможную судьбу. Не альтернативу счастливой жизни здесь, а другую пропасть. Пропасть тоски, которая не убивает, а консервирует в вечном, невыносимом страдании.

— Зачем ты… зачем ты продолжаешь? — прошептал Артём.

Повтор медленно поднялся. В его движении была страшная, окончательная усталость.
— Чтобы видеть тебя. Чтобы знать, что не один. Чтобы… поливать твоё дерево, пока у тебя ещё есть силы бороться с пустыней. Или чтобы быть рядом, когда ты поймёшь, что бороться бесполезно. Это всё, что у меня осталось. Моя последняя, бессмысленная привычка.

Он накинул капюшон, скрыв лицо, и зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках. На этот раз Артём не смотрел ему вслед. Он сидел, сжавшись, и смотрел на свои руки, которые сегодня подписывали отчёты, держали кружку с чужим кофе, обнимали чужую женщину. Руки садовника, поливающего чужеродное дерево в пустыне.

Он понял, что Повтор не предлагал ему выбора между счастьем и тоской. Он показывал ему две формы одной и той же гибели. И тихий, бесконечный ужас этого откровения был сильнее любого страха перед незнакомым миром.

К полудню Артёма начало трясти от голода и нервного напряжения. Он купил у вендингового автомата безвкусную питательную пасту, но не мог её проглотить. Каждый прохожий, каждый шорох заставлял его вздрагивать и оборачиваться. Он ловил себя на том, что высматривает в толпе не чёрный балахон, а… себя. Своё собственное лицо, состаренное отчаянием.

К вечеру надежда выгорела дотла, оставив после себя пепельное, тяжёлое понимание. Повтор ушёл. Окончательно. Может, его «дерево» наконец рассыпалось в прах. Может, он нашёл какой-то иной, ещё более мрачный угол этой пустыни. А может, просто устал ждать у фонтана, который был ни его, ни Артёма.

Солнце коснулось верхнего края Кольца, окрасив небо в ядовито-багровые тона. Артём вздохнул, почувствовав, как кости ноют от долгого сидения. Пора возвращаться к Ире, к пирожкам, к кофе с привкусом картона. К поливу собственного чужеродного дерева.

Он оттолкнулся от скамейки, чтобы встать, и его ладонь скользнула по шероховатой поверхности сиденья. Под пальцами что-то хрустнуло. Не камень. Бумага.

Сердце ёкнуло, упав куда-то в бездну, а потом выпрыгнув обратно в горло. Артём нащупал край конверта, приклеенного скотчем к нижней части сиденья, в тени, где его не было видно. Он сорвал его дрожащими руками.

Конверт был простой, серый, без надписей. Внутри — один лист бумаги, исписанный неровным, угловатым почерком, чернилами, которые пахли пылью и озоном. Пахли пустыней.

«Артём.

Прости, что не пришёл. Мне стало тяжело видеть в тебе себя — того, кто ещё верит, что можно поливать дерево, не превращаясь в раба ритуала. Я ухожу немного дальше. Искать тишины. Но перед уходом хочу рассказать тебе историю. Не притчу, а то, что, возможно, было Правдой. Когда мир был молод и гибок.

Жил-был Бог. Но не такой, как в твоих или моих старых книжках. Он был тысячиликим. Каждое его лицо видело мир под иным углом, мечтало об ином оттенке заката, пело свою собственную песнь творения. И из этой симфонии противоречивых желаний он создал Первую Реальность. Она была прекрасна и ужасна, полна гармонии и диссонанса одновременно. Но Богу быстро стало скучно. Ему было мало одной вселенной.

Тогда он научился смотреть вглубь. Он увидел, что его творения — существа со свободной волей — делают выбор. Каждый миг. Пойти налево или направо. Сказать «да» или «нет». Полюбить или возненавидеть. И каждый, самый крошечный выбор… раскалывал реальность, как луч света, проходящий через кристалл. Он порождал новую ветвь, новый мир, где этот выбор был сделан иначе.

Бог пришёл в восторг. Это было величайшее из представлений! Бесконечные вариации одной и той же основы! Он часами наблюдал, как из одного момента его Первого мира расходится сияющее, переливающееся всеми цветами древо бесчисленных вселенных. Каждая — уникальная. Каждая — живая.

Но другие Боги (да, их был целый совет, скучающих, древних и могущественных) увидели в этом не красоту, а угрозу. Энергия Творения, фундамент всего сущего, была конечна. А с каждым новым миром, с каждой новой ветвью, она истончалась, распылялась. Сияющее древо мультивселенной начало высасывать силу из самих Богов. Их лики меркли, голоса слабели. Они ощущали, как их бессмертная сущность растворяется в этом бесконечном, бесконтрольном размножении миров.

Их вердикт был суров. Они напали на тысячиликого Бога. Не чтобы убить — Богов нельзя убить окончательно. Они… обкорнали его. Они сорвали с него все его лица, одно за другим, в мучительном акте божественной казни. Слезы богов по брату падающему ниц. Истошные крики миллионов лиц. Боль, страх, горе, ненависть и отчаяние. Каждое лицо — каждая возможность, каждый угол зрения — они запечатали. Не в камне или свете. Они превратили их в семена.

И посадили Лес.

Лес Бесконечный.

Представь это, Артём. Деревья, чья кора переливается цветами не из этого мира. Листья, на которых начертаны судьбы никогда не рождённых цивилизаций. Воздух, густой от ароматов забытых эпох. И главное — его свойство. Сколько бы деревьев ты ни срубил (а срубить их можно лишь оружием, выкованным из сомнения), на их месте мгновенно вырастут новые, приносящие странные, немыслимые плоды — сгустки альтернативной истории, клубки нереализованного времени. Лес был вечным памятником творческому безумию Бога и вечной тюрьмой для его сущности. Системой, питающей саму себя, но не растущей наружу. Замкнутым кругом. Идеальной тюрьмой для бесконечности.

Но, как и все боги, наш тысячиликий изгнанник был хитёр. Перед своей казнью он успел создать одно последнее существо. Не божественное. Не вечное. Хрупкое. Человеческое дитя. Но дитя, в которое он вдохнул искру своего интереса — способность видеть узоры реальности, слышать шёпот иных миров, понимать их устройство и шагать свозь горизонт. Ребёнка, который мог бы однажды… найти путь в Лес. И, возможно, освободить хотя бы одно лицо. Вернуть в мир утраченную возможность. Нарушить безупречный порядок Богов.

Я его не нашёл. Искал. По всем пустыням всех миров, в которые меня заносило. Искал след, отголосок, намёк. Может, это был ты в своём старом мире? Может, та девушка с рыжими волосами, что продавала тебе кофе в той жизни? Не знаю. Но… может, у тебя получится.

Это будет уже 8-я попытка. Не волнуйся. По всему пути тебя будут ждать подсказки. Ты не будешь один. Мы, эхо, ходячие деревья, мы будем рядом. В тени. В отражении. В чувстве дежавю на пустом месте.

А теперь слушай внимательно, это важно. Если всё станет совсем темно, если пустыня начнёт затягивать тебя с головой, если забудешь, зачем ищешь… через десять лет. Ровно через десять лет. Зайди в магазин «У зелёной шляпы». Не спрашивай адрес. Просто иди, и ноги сами приведут, если будешь помнить. Приходи в зелёную шляпу. За 3000 кредитов там будут продаваться… отличные худи. Это сигнал. И ключ. Там будет ответ. Или дверь. Или просто тихое место, чтобы передохнуть.

Я иду искать тишины. Но я оставляю тебе лес. И ребёнка. И надежду, которая жжёт хуже отчаяния.

Не становись песком, Артём.

П.

P.S. Проверь карман своего старого пиджака. Того, что висит в дальнем шкафу.»

Письмо кончилось. Артём сидел, не двигаясь, сжав лист так, что бумага грозила порваться. В ушах стоял гул — гул Леса Бесконечного, гул сорванных божественных ликов. Это был не бред отчаявшегося сумасшедшего. В этом была ужасающая, мифологическая логика. Это объясняло всё. Почему здесь есть «почти-правильные». Почему мир кажется таким… законченным, стабильным, но чужим. Он был не просто параллельным. Он был обрезанным. Лишённым целого пласта возможностей. Осколком, которому велено не разрастаться.

И где-то был Лес. И ребёнок. Ключ.

И было задание. Невозможное, бредовое задание от призрака. Нет. Цель которую он поставил мне....сам себе...если задуматься обо всем этом еще глубже можно сойти с ума.

Артём поднялся. Ноги были ватными. Он сунул письмо во внутренний карман, прижал ладонью, будто оно могло согреть. Он пошёл к своему новому дому, к квартире, где его ждала Ира и пирожки. Но теперь он шёл не как житель. Он шёл как шпион. Как садовник, который только что узнал, что поливает не просто чужеродное дерево, а… саженец. Возможно, тот самый, что когда-нибудь сможет найти дорогу к Лесу.

Он зашёл в спальню. Медленно открыл дверцу шкафа. Отодвинул аккуратные ряды пиджаков инженера 7-го сектора. В глубине, на самой вешалке, висел тот самый пиджак. Светло-серый, немодного покроя. Тот, что он надевал в своём мире на последнюю встречу с заказчиком. На нём даже была знакомая, едва заметная потёртость на локте. И бейдж.

С затаённым дыханием Артём запустил руку в внутренний карман. Пальцы наткнулись на маленький, твёрдый предмет. Он вытащил его.

Это был не ключ, не карта, не кристалл. Это была обычная, чуть потрёпанная конфета в жёлтой обёртке. Та самая, которую он любил в детстве и которую уже лет двадцать не видел в продаже в своём мире. Он купил пачку как-то перед… перед всем. Одну забыл в кармане.

В этой вселенной таких конфет не существовало. Вообще.

Он развернул её. Внутри, вместо конфеты, лежал свёрнутый в тугую трубочку клочок бумажки. На ней было выведено тем же угловатым почерком:

«Начало пути — там, где сплетаются три тени Кольца. Завтра. Полночь. Не откажись от дара. Не бойся своего отражения в стекле фонтана. Поймай листок. Ты не один. 8-й.»

Артём сжал в кулаке жёлтую обёртку. Он смотрел в окно на багровеющее, опоясанное Кольцом небо. Пустыня только что показала ему первый мираж. Мираж Леса. И он, против всего здравого смысла, против инстинкта самосохранения, решил идти к нему.

Потому что надежда, которая жжёт хуже отчаяния, — это всё-таки надежда.