Воздух в помещении стал плотным, почти осязаемым. Аня медленно опустилась на корточки у стены. Я встал у двери. Позиция — сбоку. Исключая линию первого выстрела. Прошла минута. Потом — вторая. И вдруг — тишина оборвалась.

На поверхности двери возникла чёрная сфера. Монолит. Гладкий, как капля чернил в воде. Он расширялся рывками, поглощая металл, будто тот был воском. Через несколько секунд на месте створки остался идеально ровный круглый проход.

Из него вышли семь солдат.

Костюмы — облегчённые, лишённые экзоскелетов, но с бронированными вставками; на плечах — чёрные свастики, шлемы — гибрид старинной немецкой каски и современного противогаза с тусклыми линзами, заменяющих стёкла.

Пятеро солдат мгновенно взяли нас на прицел. Их позы были выверены: один — в укрытии за искорёженной колонной машины времени, двое — по флангам, ещё двое — в углах, чтобы отсечь любую попытку отступить.

Аня замерла. Я — тоже. Мы знали: любое движение — смерть.

— Они отсекли нас, — мысленно произнесла Аня.

Я кивнул. Климов был за стеной, в серверной. Связь глушили помехи Свалки. Теперь мы — просто живая приманка.

Отступать — значит упереться спиной в стену с обломками машины времени. А за ней — только пустота. Выход отсутствовал. Даже при броске — нас настигли бы за три шага.

— Сохраняем неподвижность, — беззвучно произнес я. — Тянем время.

— А если они откроют огонь? — мысль Ани пришла с напряжением, словно стоишь у высоковольтной линии.

— Тогда будем реагировать. Позже. В ответ.

Мы стояли. Молчали. Ждали.

Солдаты приближались. Уже метр. Уже полметра.

На нас направили устройство, напоминало детектор радиации, но с дисплеем на корпусе. Прибор издал ряд мелодичных звуков, после чего солдаты опустили оружие. Похоже, местный сканер посчитал нас безопасными.

Вперёд вышел командир. Снял шлем.

— Wer sind Sie? — спросил он, изучая нас.

Я сделал шаг вперёд. Поднял руки. Ладони открыты.

— Мы заблудились, — сказал я по-русски. Специально. Язык чужой. Им потребуется время на перевод. На оценку.

Командир замер. Он ожидал сопротивления. Или бегства. А получил — вопрос.

— Russisch? — переспросил он. В интонации — любопытство.

Он обернулся к солдатам. Кивнул. Оружие опустилось чуть ниже.

План сработал. Они слушают.

— Лаборатория... взорвалась, — продолжил я, тянув время. — Мы ищем выход.

Командир кивнул солдату с рацией. Тот начал передачу.

Секунды текли. Каждая — как подарок.

— Ждём, — мысленно сказал я Ане. — Они заняты докладом.

— Долго ещё? — её мысль звучала напряжённо.

— Пока они решают, что с нами делать — у нас есть время.

— Willkommen, Zeitreisende… — усмехнулся командир, будто шутил.

Его взгляд скользнул по Ане.

— Das Schicksal brachte uns ein gutes Mädchen, — сказал он мягко, почти ласково.

Аня замерла. Потом — вздрогнула, будто её ударило током.

— Mädchen… — Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как удар. — Мне бабушка рассказывала, как такой же ублюдок, как ты, показывал на неё пальцем и говорил: «gutes Mädchen».

Она шагнула вперёд. Уголки губ дёрнулись. Лицо исказила ярость, от которой воздух вокруг стал плотным. Офицер резко втянул воздух — и не смог выдохнуть. Его лицо начало наливаться багровым, пальцы судорожно вцепились в горло, будто он пытался разорвать собственную трахею.

Солдаты мгновенно отреагировали.

Один из них — тот, что стоял за спиной Ани — молча взмахнул прикладом. Удар был рассчитан на выключение: прямо в голову, с такой силой, что любой человек терял сознание.

Второй уже перехватывал винтовку, готовясь открыть огонь, если первый не справится.

В голове пронеслось: проявим Силу — станем оружием. Климов увидит угрозу. Второй попытки не будет.

Но в то же мгновение я почувствовал, как из глубины груди поднимается жар — и «рубящее лезвие» уже рвётся из ладони, чистое, острое, как лезвие гильотины. Осталось лишь движение — и приклад упадёт вместе с обрубленными пальцами.

Но не понадобилось.

С гулом открылась дверь серверной. Из неё, один за другим, стали выходить роботы.

Они не стали ждать команды. Не стали визуально идентифицировать угрозу. Системы распознавания зафиксировали агрессивное движение — и сработали протоколы.

Первый залп прозвучал почти бесшумно: импульсные лучи вспыхнули, как вспышки от сварки, и ушли в тела трёх солдат. Те упали без крика. Вторая волна ударила по остальным: энергетические разряды, плотные, словно раскалённые иглы, пронзили шеи и грудные клетки.

Нацисты попытались ответить — один выстрелил, второй потянулся к гранате, — но роботы уже были в движении. Один из них — почти беззвучно — схватил стрелявшего за горло и сдавил. Шея хрустнула, будто сухая ветка. Второй робот перехватил руку с гранатой и переломил её в локте. Потом — в запястье. Третий — просто шагнул вперёд и нанёс удар в солнечное сплетение. Солдат рухнул на колени, захрипел и замер.

Всё заняло меньше восьми секунд.

Воцарилась тишина. Аня всё ещё дрожала от подавленной ярости, но воздух вокруг неё разрядился. Я стоял рядом, чувствуя, как «лезвие» внутри меня медленно затухает, не найдя выхода.

Климов вышел из-за роботов — спокойный, почти удовлетворённый. Окинул взглядом трупы, потом — нас.

— Спасибо, что выиграли время, — бросил коротко.

— Мы почти ничего не сделали, — сказал я.

— Выстояли. Этого достаточно.

Вопросы отсутствовали. Удивление тоже. Он принял факт: перед ним выжившие, и он их спас.

— Пришлось научиться выживать, — сказал я, чувствуя потребность в объяснении.

Аня шагнула вперёд.

— Важнее другое. Куда мы попали?

Климов усмехнулся — с грустной иронией человека, повидавшего многое.

— Строго говоря, вы ещё никуда не попали. Вы стоите в своей лаборатории. Но вот помещение, в котором находилась ваша установка, уже выбито из вашей реальности и присоединено к нашему миру.

Он сделал паузу и жестом охватил пространство вокруг:

— Если несколько тысяч помещений и проходов под землёй можно назвать миром.

Он поднёс запястье к лицу, сделал несколько переключений — и на его руке вспыхнула голограмма.

Климов вышел на середину комнаты. Четыре робота мгновенно заняли позиции по углам помещения. Ещё четыре вернулись в серверную и также встали по углам. Через минуту лейтенант вернулся к нам, и его пульт на запястье развернул перед нами полупрозрачную карту.

— Вот тут мы, — указал он на три синие точки. — Эта карта известного нам мира. Разведчики вроде меня постоянно её обновляют: с каждым циклом добавляются новые проходы и помещения.

Он уменьшил масштаб. Карта превратилась в гигантский муравейник — запутанный, хаотичный, но с чёткой внутренней логикой. Из всей россыпи лабораторий и складов выделялись пять огромных помещений.

— По примерным подсчётам, известный нам мир достигает в диаметре шестидесяти километров. Некоторые называют его Великой Свалкой, другие — Обителью путешественников во времени. В чём-то они правы. Но наука, которой я придерживаюсь, называет это место Внепространственным хранилищем.

Он посмотрел на нас — и впервые в его голосе прозвучало уважение к тем, кто нарушил законы реальности.

— Сюда попадают те, кто нарушает правила путешествий в пространстве и времени. У вас, как я понимаю, повредили установку после того, как она пробила прото-слой. Далее вы оказались здесь.

Мы молчали. Даже для нас, переживших мутантов, штурмовиков и предательство Разина, это звучало как приговор.

— Отсюда можно выбраться? — спросил я, хотя уже чувствовал ответ.

Климов медленно покачал головой.

— Никто не знает, где находится Свалка. Ни в пространстве, ни во времени. Геологоразведка показывает вокруг сплошной камень. Мы здесь не сутки, не годы — десятилетия. И за всё это время никто не нашёл выхода. Только… прибытие.

— Прибытие?

— Раз в неделю — Приём. Новые фрагменты падают сюда, как сухие листья с высохшего дерева. Иногда — лаборатории. Иногда — целые подземные города. Другой раз — боевая база из будущего, где ИИ до сих пор шепчет приказы пустым коридорам.

Он посмотрел на нас — не с жалостью, а с осторожным интересом, как на явление, которое ещё не классифицировано.

— Мы не собираемся оставаться, — сказал я. — Даже если выход — миф.

Климов молча смотрел на нас. Не с недоверием, а с той ясностью, что приходит только после десятилетий, проведённых в месте, где надежда — не крылья, а груз.

— Светлый — наша столица, — сказал он наконец, тоном констатируя факт. — Там есть учёные. Больше чем выжившие. Те, кто пытается понять устройство мира. Если цель — понимание причин — идите туда.

Климов заметил движение робота. Щелчок шарнира прозвучал как выстрел в тишине.

— Всё, экскурсия окончена, — он смахнул голограмму запястьем. — Вывожу вас в Техноград.

Лейтенант развернулся к выходу, на ходу проверяя защёлки разгрузки.

— Это производственный узел Союза. Два часа ходу, если не соваться в отстойники. Оттуда до Светлого — рукой подать.

Он остановился, обернулся к нам. В его взгляде не было ни жалости, ни лишней доброты — только расчёт.

— Под моим прикрытием — доведу. Без меня — шансов ноль.

— Зачем? — голос Ани прозвучал тихо, но в гулком проёме двери каждое слово отдалось эхом. — Зачем ты помогаешь?

Климов не ответил сразу. Он посмотрел на трупы нацистов, потом на нас, поправил ремень автомата.

— Нам нужны люди, способные держать удар. Не туристы.

Он сделал шаг ближе, и его голос стал жёстче, превращаясь в приказ:

— Условия следующие: Держимся центра пути. Руки при себе. Из строя не выходить. Запомните: в Дикой Свалке ошибка стоит жизни. Здесь не прощают оступившихся.

— Прорвёмся, — сказал я.

Климов кивнул — коротко, по-деловому.

— Надеюсь. В путь.

вся книга

Далее будут спойлеры к первой книге.

Машина времени штука хрупкая. Особенно если ломать её в процессе использования.

Вместо возвращения домой — падение в гравитационный отстойник вселенной. Место, которое местные называют просто: «Свалка». Здесь обломки цивилизаций срастаются в единый подземный организм, где рейховские патрули соседствуют с советскими блокпостами, а законы физики работают по принципу «кто сильнее».

Артем и Аня выжили. Но цена оказалась выше, чем они предполагали. Их сила привлекает внимание всех: от местных союзников, готовых видеть в них спасителей, до бессмертного Разина, который готов сжечь этот мир дотла, лишь бы найти выход.

Но правда о Свалке страшнее любой лжи. Иногда выход находится там, куда страшно смотреть. А цена возвращения может оказаться выше, чем жизнь целого мира.

Вторая книга трилогии «Осколки Творца». История о том, как выбраться из клетки, когда ключом становишься ты сам.

Пролог

Тьма ударила в лицо, как ледяной кулак. Потом пришла боль. Не физическая. Не та, что рвёт плоть или ломает кости. Нет. Это была боль исчезновения — будто сама реальность отказалась от него, как от ошибки в уравнении.

Григорий Разин открыл глаза.

Свет был слабым — мерцающая аварийная лампа где-то высоко над головой. Воздух спёртый, тяжёлый, пах пылью, ржавчиной и горелой изоляцией. Он лежал под обломками: балки, арматура, искрящие провода. Один из них воткнулся в плечо, обжёг кожу — и застрял. Разин не кричал. Даже не застонал. Просто сжал зубы и медленно, с предельной осторожностью, начал вытаскивать из себя раскалённый металл.

Боль вернулась — на этот раз нормальная, земная. Хорошая.

«Выжил… — подумал он. — Значит, не рухнул в небытие».

По расчётам, всё должно было исчезнуть. Взорваться в вакууме между мирами, раствориться в первичной пустоте, где нет ни времени, ни пространства, ни даже памяти о том, что ты существовал. Машина времени не была предназначена для такого прыжка. Она — инструмент, а не лопата, чтобы черпать реальность из её колодца.

Он опустил взгляд на грудь — и на мгновение облегчение ощутилось острее физической боли.

Амулет был на месте.

Тёплый, почти пульсирующий, вдавленный в кожу под рваной тканью рубашки. Серебристо-чёрный, как затвердевшая тень, с прожилками, похожими на замерзшие молнии.

Разин провёл пальцем по его поверхности — и в памяти вспыхнули сосны, мох, холодное дыхание карельской земли.

Он нашёл его в 1943 году, в развороченном бомбёжкой кургане под Петрозаводском. Тогда он ещё не был Разиным — его звали Эрих, и он копал не ради знаний, а по приказу: «искать артефакты древней силы». Но именно тогда, в сырой яме, среди обугленных костей и обломков бронзы, он коснулся этого камня — и почувствовал, как что-то просыпается внутри самого себя.

Годы шли. Он учился не использовать амулет — а слушать его.

Он не впрыскивал в него Силу, как в резервуар. Он выращивал её в нём — медленно, терпеливо, как корень в вечной мерзлоте. Каждая капля Силы, пропущенная через плоть, через страх, через боль, оставляла в амулете свой след. Со временем предмет перестал быть вещью — стал продолжением Разина.

Он создал его не как оружие. Не как талисман.

А как спасательную капсулу — одноразовый прыжок сквозь трещины реальности. Не туда, где хочешь, а туда, где ещё можешь выжить.

Впервые амулет сработал в 1986-м.

Разин знал. Он знал, что реактор пойдёт в разнос. Знал — потому что уже пережил это десятки раз в расчётах, в симуляциях, в снах, где видел, как плоть тает от радиации, как время рвётся, как сам он превращается в пепел. И за минуту до удара, когда все инженеры ещё спорили о параметрах, он стоял у блока один, вжимая амулет в грудь — не как украшение, а как последнюю надежду.

Амулет оценивал угрозу самостоятельно. И в тот миг, когда гибель стала неизбежной, он вырвал Разина из реальности — туда, где вероятность выживания сохранялась. С тех пор Разин носил его при себе — как страховку против самого себя. Он умел умирать. Но стремился остаться. А амулет… амулет давал ему право на ошибку.

Разин поднялся. Спина хрустнула, лёгкие горели. Но Сила — та, что питала его триста лет, ту, что он воровал, выращивал, выкачивал из других — не исчезла. Она пульсировала в венах, хоть и слабее обычного. Словно и она пережила шок.

Он внимательно осмотрел помещение. Туннель в метро. Точнее — его обрывок. Сто метров рельсов, вырезанных из какого-то мира и вшитых в эту… свалку.

С одной стороны — плитка 1930-х годов, выложенная в строгом геометрическом узоре. С другой — идеально ровный композитный настил, покрытый защитной плёнкой с нанесённым QR-кодом, явно из мира, где смартфоны были повседневностью. Между ними — стык. Не шов. Не трещина. А граница, где два куска реальности срослись на атомном уровне. Провода, торчащие из стены, начинались как скрученная медь в тканевой изоляции — и внезапно переходили в оптоволокно в прозрачной оболочке.

Он присел, провёл пальцем по соединению. Никакого перепада. Никакого разрыва. Просто — два мира, сшитые вместе, будто это нормально.

«Невозможно…» — вырвалось у него шёпотом.

Он видел многое за свою долгую жизнь. Видел, как падали империи и поднимались новые боги. Видел, как Сила превращала людей в нечто большее — или в пустую оболочку. Но ничего подобного он не встречал. Ни в архивах Савельевых, ни в тайных лабораториях Фабиуса, ни даже в своих самых смелых теориях о структуре времени.

Это место… оно не должно существовать.

Он поднялся, пошёл вдоль туннеля. Босиком, в разорванной рубашке, с обожжёнными руками. Но с головой, полной вопросов — и планов.

Туннель вокруг него дышал чуждостью.

Сначала — грубая бетонная арматура, обшарпанная временем, с ржавыми заклёпками и облупившейся краской с надписью «ЗАПРЕЩЕНО ВХОДИТЬ — ЗОНА ГАММА». Потом, без перехода, без шва — кирпич. Старинный, обожжённый, с глубокими следами пуль и сажи, будто стена пережила штурм 1945 года. А на высоте человеческого роста — провода, но не медные, а прозрачные, наполненные голубой плазмой, пульсирующей в такт невидимому сердцу.

Он остановился, прислушался.

Из-за угла донёсся звук шагов. Чёткий. Военизированный. И голос — на чистом немецком, с акцентом времён Третьего рейха, но с лексикой, обогащённой словами вроде «Koordinatenstörung» и «Realitätsbruch».

Разин не стал прятаться. Он вышел на свет.

— Guten Tag, — сказал он спокойно, на идеальном верхненемецком, с лёгким берлинским акцентом, выученным ещё в 1944 году. — Я — доктор Хартманн. Из Берлина. Моя лаборатория… взорвалась при переходе.

Солдаты переглянулись. Один потянулся к рации.

Взгляд Разина — уставший, но пронзительный — встретился с глазами командира.

Тот замер. Потом кивнул.

— Kommen Sie herein, Doktor, — сказал он. — Обергруппенфюрер вас ждёт.

Разин улыбнулся.

Где бы он ни был — игра начиналась заново.

вторая книга на Литрес:

https://www.litres.ru/73512979/

Даже находясь в пределах своей личности, мы зачастую попадаем в некие сферы существования чего-то иного. Что же говорить о тех, кто рядом с нами, кто был прежде, кто будет после - они все здесь и всегда...

Песня обрезана на 3-й минуте. Полностью слушайте на https://fenix4625.bandcamp.com/

Даже находясь в пределах своей личности, мы зачастую попадаем в некие сферы существования чего-то иного. Что же говорить о тех, кто рядом с нами, кто был прежде, кто будет после - они все здесь и всегда...

Эта песня входит в состав нового альбома МИРОЗДАНИЕ. Трек обрезан на 3-й минуте. Полную версию см. на

https://fenix4625.bandcamp.com/track/--106

К полудню Артёма начало трясти от голода и нервного напряжения. Он купил у вендингового автомата безвкусную питательную пасту, но не мог её проглотить. Каждый прохожий, каждый шорох заставлял его вздрагивать и оборачиваться. Он ловил себя на том, что высматривает в толпе не чёрный балахон, а… себя. Своё собственное лицо, состаренное отчаянием.

К вечеру надежда выгорела дотла, оставив после себя пепельное, тяжёлое понимание. Повтор ушёл. Окончательно. Может, его «дерево» наконец рассыпалось в прах. Может, он нашёл какой-то иной, ещё более мрачный угол этой пустыни. А может, просто устал ждать у фонтана, который был ни его, ни Артёма.

Солнце коснулось верхнего края Кольца, окрасив небо в ядовито-багровые тона. Артём вздохнул, почувствовав, как кости ноют от долгого сидения. Пора возвращаться к Ире, к пирожкам, к кофе с привкусом картона. К поливу собственного чужеродного дерева.

Он оттолкнулся от скамейки, чтобы встать, и его ладонь скользнула по шероховатой поверхности сиденья. Под пальцами что-то хрустнуло. Не камень. Бумага.

Сердце ёкнуло, упав куда-то в бездну, а потом выпрыгнув обратно в горло. Артём нащупал край конверта, приклеенного скотчем к нижней части сиденья, в тени, где его не было видно. Он сорвал его дрожащими руками.

Конверт был простой, серый, без надписей. Внутри — один лист бумаги, исписанный неровным, угловатым почерком, чернилами, которые пахли пылью и озоном. Пахли пустыней.

«Артём.

Прости, что не пришёл. Мне стало тяжело видеть в тебе себя — того, кто ещё верит, что можно поливать дерево, не превращаясь в раба ритуала. Я ухожу немного дальше. Искать тишины. Но перед уходом хочу рассказать тебе историю. Не притчу, а то, что, возможно, было Правдой. Когда мир был молод и гибок.

Жил-был Бог. Но не такой, как в твоих или моих старых книжках. Он был тысячиликим. Каждое его лицо видело мир под иным углом, мечтало об ином оттенке заката, пело свою собственную песнь творения. И из этой симфонии противоречивых желаний он создал Первую Реальность. Она была прекрасна и ужасна, полна гармонии и диссонанса одновременно. Но Богу быстро стало скучно. Ему было мало одной вселенной.

Тогда он научился смотреть вглубь. Он увидел, что его творения — существа со свободной волей — делают выбор. Каждый миг. Пойти налево или направо. Сказать «да» или «нет». Полюбить или возненавидеть. И каждый, самый крошечный выбор… раскалывал реальность, как луч света, проходящий через кристалл. Он порождал новую ветвь, новый мир, где этот выбор был сделан иначе.

Бог пришёл в восторг. Это было величайшее из представлений! Бесконечные вариации одной и той же основы! Он часами наблюдал, как из одного момента его Первого мира расходится сияющее, переливающееся всеми цветами древо бесчисленных вселенных. Каждая — уникальная. Каждая — живая.

Но другие Боги (да, их был целый совет, скучающих, древних и могущественных) увидели в этом не красоту, а угрозу. Энергия Творения, фундамент всего сущего, была конечна. А с каждым новым миром, с каждой новой ветвью, она истончалась, распылялась. Сияющее древо мультивселенной начало высасывать силу из самих Богов. Их лики меркли, голоса слабели. Они ощущали, как их бессмертная сущность растворяется в этом бесконечном, бесконтрольном размножении миров.

Их вердикт был суров. Они напали на тысячиликого Бога. Не чтобы убить — Богов нельзя убить окончательно. Они… обкорнали его. Они сорвали с него все его лица, одно за другим, в мучительном акте божественной казни. Слезы богов по брату падающему ниц. Истошные крики миллионов лиц. Боль, страх, горе, ненависть и отчаяние. Каждое лицо — каждая возможность, каждый угол зрения — они запечатали. Не в камне или свете. Они превратили их в семена.

И посадили Лес.

Лес Бесконечный.

Представь это, Артём. Деревья, чья кора переливается цветами не из этого мира. Листья, на которых начертаны судьбы никогда не рождённых цивилизаций. Воздух, густой от ароматов забытых эпох. И главное — его свойство. Сколько бы деревьев ты ни срубил (а срубить их можно лишь оружием, выкованным из сомнения), на их месте мгновенно вырастут новые, приносящие странные, немыслимые плоды — сгустки альтернативной истории, клубки нереализованного времени. Лес был вечным памятником творческому безумию Бога и вечной тюрьмой для его сущности. Системой, питающей саму себя, но не растущей наружу. Замкнутым кругом. Идеальной тюрьмой для бесконечности.

Но, как и все боги, наш тысячиликий изгнанник был хитёр. Перед своей казнью он успел создать одно последнее существо. Не божественное. Не вечное. Хрупкое. Человеческое дитя. Но дитя, в которое он вдохнул искру своего интереса — способность видеть узоры реальности, слышать шёпот иных миров, понимать их устройство и шагать свозь горизонт. Ребёнка, который мог бы однажды… найти путь в Лес. И, возможно, освободить хотя бы одно лицо. Вернуть в мир утраченную возможность. Нарушить безупречный порядок Богов.

Я его не нашёл. Искал. По всем пустыням всех миров, в которые меня заносило. Искал след, отголосок, намёк. Может, это был ты в своём старом мире? Может, та девушка с рыжими волосами, что продавала тебе кофе в той жизни? Не знаю. Но… может, у тебя получится.

Это будет уже 8-я попытка. Не волнуйся. По всему пути тебя будут ждать подсказки. Ты не будешь один. Мы, эхо, ходячие деревья, мы будем рядом. В тени. В отражении. В чувстве дежавю на пустом месте.

А теперь слушай внимательно, это важно. Если всё станет совсем темно, если пустыня начнёт затягивать тебя с головой, если забудешь, зачем ищешь… через десять лет. Ровно через десять лет. Зайди в магазин «У зелёной шляпы». Не спрашивай адрес. Просто иди, и ноги сами приведут, если будешь помнить. Приходи в зелёную шляпу. За 3000 кредитов там будут продаваться… отличные худи. Это сигнал. И ключ. Там будет ответ. Или дверь. Или просто тихое место, чтобы передохнуть.

Я иду искать тишины. Но я оставляю тебе лес. И ребёнка. И надежду, которая жжёт хуже отчаяния.

Не становись песком, Артём.

П.

P.S. Проверь карман своего старого пиджака. Того, что висит в дальнем шкафу.»

Письмо кончилось. Артём сидел, не двигаясь, сжав лист так, что бумага грозила порваться. В ушах стоял гул — гул Леса Бесконечного, гул сорванных божественных ликов. Это был не бред отчаявшегося сумасшедшего. В этом была ужасающая, мифологическая логика. Это объясняло всё. Почему здесь есть «почти-правильные». Почему мир кажется таким… законченным, стабильным, но чужим. Он был не просто параллельным. Он был обрезанным. Лишённым целого пласта возможностей. Осколком, которому велено не разрастаться.

И где-то был Лес. И ребёнок. Ключ.

И было задание. Невозможное, бредовое задание от призрака. Нет. Цель которую он поставил мне....сам себе...если задуматься обо всем этом еще глубже можно сойти с ума.

Артём поднялся. Ноги были ватными. Он сунул письмо во внутренний карман, прижал ладонью, будто оно могло согреть. Он пошёл к своему новому дому, к квартире, где его ждала Ира и пирожки. Но теперь он шёл не как житель. Он шёл как шпион. Как садовник, который только что узнал, что поливает не просто чужеродное дерево, а… саженец. Возможно, тот самый, что когда-нибудь сможет найти дорогу к Лесу.

Он зашёл в спальню. Медленно открыл дверцу шкафа. Отодвинул аккуратные ряды пиджаков инженера 7-го сектора. В глубине, на самой вешалке, висел тот самый пиджак. Светло-серый, немодного покроя. Тот, что он надевал в своём мире на последнюю встречу с заказчиком. На нём даже была знакомая, едва заметная потёртость на локте. И бейдж.

С затаённым дыханием Артём запустил руку в внутренний карман. Пальцы наткнулись на маленький, твёрдый предмет. Он вытащил его.

Это был не ключ, не карта, не кристалл. Это была обычная, чуть потрёпанная конфета в жёлтой обёртке. Та самая, которую он любил в детстве и которую уже лет двадцать не видел в продаже в своём мире. Он купил пачку как-то перед… перед всем. Одну забыл в кармане.

В этой вселенной таких конфет не существовало. Вообще.

Он развернул её. Внутри, вместо конфеты, лежал свёрнутый в тугую трубочку клочок бумажки. На ней было выведено тем же угловатым почерком:

«Начало пути — там, где сплетаются три тени Кольца. Завтра. Полночь. Не откажись от дара. Не бойся своего отражения в стекле фонтана. Поймай листок. Ты не один. 8-й.»

Артём сжал в кулаке жёлтую обёртку. Он смотрел в окно на багровеющее, опоясанное Кольцом небо. Пустыня только что показала ему первый мираж. Мираж Леса. И он, против всего здравого смысла, против инстинкта самосохранения, решил идти к нему.

Потому что надежда, которая жжёт хуже отчаяния, — это всё-таки надежда.

— Знаешь, был один старик, — начал Повтор, не меняя интонации, будто продолжал давний внутренний монолог. — Жил он на краю великой пустыни. И было у него одно дерево. Непонятно как выросшее посреди песков, хрупкое, с серыми листьями. Старик сделал смыслом своей жизни охранять это дерево. Каждый день, с восходом, он приходил к нему. Поливал скупой, отмеренной горстью воды из своего запаса. Очищал от песка, что наносили ветра. Строил щиты от палящего солнца. Защищал от случайных путников и животных, которые могли его повредить. Дерево росло. Медленно, криво, но росло. И старик был счастлив. У него была цель. Он знал каждый изгиб его коры, каждый лист. Он разговаривал с ним. Десятки лет. Это был его ритуал, его якорь в бескрайнем море песка.

Он замолчал, и Артём невольно повернулся к нему, заинтересованный.

— И что же?

— Однажды старик не пришёл, — продолжил Повтор. Его голос стал абсолютно плоским, лишённым эмоций, отчего история звучала ещё страшнее. — Не потому что забыл или поленился. Его не стало. Просто не стало. На следующий день дерево стояло, как обычно. На третий — листья чуть поникли. К концу недели они осыпались. Через месяц от него остался только сухой, скрюченный столбик, который следующий ураганный ветер разнёс в щепки. Оно не пережило и одного сезона без своего хранителя.

Повтор повернулся к Артёму. В его выжженных глазах плескалась пустота, глубже любой пустыни.
— И какой вывод, новичок? Что дерево выросло слабым из-за заботы? Что оно не научилось бороться?

Артём, пойманный взглядом, кивнул. Это казалось логичным.

Повтор рассмеялся. Звук был похож на ломающиеся сухие ветки.
— Нет. Ты мыслишь категориями того мира. Где деревья растут в лесах, цепляются за жизнь, конкурируют. В пустыне, Артём, деревья не растут. Вообще. Они там невозможны. Это противоестественно. Это — ошибка.

Он сделал паузу, давая словам осесть, проникнуть в самое нутро.
— Это дерево не было слабым. Оно было чужеродным. Оно существовало только благодаря ежедневному, титаническому усилию старика, который заставлял реальность смириться с его присутствием. Он был его личным богом, создавшим и поддерживающим для него крошечный, искусственный мирок вопреки всем законам. А когда бога не стало… законы мироздания просто стерли ошибку. Вернули всё, как должно быть. Песок, зной, пустота.

Повтор обвёл рукой вокруг, указывая на парк, на синеватые папоротники, на золотистую дымку Кольца на горизонте.
— Этот мир — пустыня. Для нас. Для таких, как мы. Мы здесь — те самые деревья. Мы можем существовать только пока цепляемся за ритуалы, за распорядок, за эту… эту бутафорскую жизнь. Я поливал своё дерево. Ходил на работу. Целовал свою «Иру». Делал всё, как должно. Думал, что если буду достаточно убедителен, то приживусь. Но пустыня не прощает чужаков. Она либо поглощает, превращая в песчинку, в часть себя, либо отвергает. Я выбрал отвержение. Я перестал поливать своё дерево. Перестал бороться с законами этой пустыни.

Он снял капюшон. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня скорби.
— Вот оно, моё дерево, — он ткнул пальцем себе в грудь, в область сердца. — Оно умерло. Оно высохло и развеялось. Но корень… проклятый, чёртов корень остался. Он сидит здесь и болит. Каждый день. Он не даёт мне стать песком. Он просто болит. Это и есть безысходность, Артём. Не когда нет выбора. А когда любой выбор ведёт в никуда. Срастись с пустыней и забыть, что ты был деревом. Или отсохнуть, но вечно помнить о зелёных листьях, которых больше никогда не будет. Я — ходячее воспоминание. Призрак дерева. Вот кто я.

Он замолчал, и казалось, тишина впитала в себя весь звук мира. Артём видел перед собой не просто измождённого человека. Он видел — и с ужасом понимал это — свою возможную судьбу. Не альтернативу счастливой жизни здесь, а другую пропасть. Пропасть тоски, которая не убивает, а консервирует в вечном, невыносимом страдании.

— Зачем ты… зачем ты продолжаешь? — прошептал Артём.

Повтор медленно поднялся. В его движении была страшная, окончательная усталость.
— Чтобы видеть тебя. Чтобы знать, что не один. Чтобы… поливать твоё дерево, пока у тебя ещё есть силы бороться с пустыней. Или чтобы быть рядом, когда ты поймёшь, что бороться бесполезно. Это всё, что у меня осталось. Моя последняя, бессмысленная привычка.

Он накинул капюшон, скрыв лицо, и зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках. На этот раз Артём не смотрел ему вслед. Он сидел, сжавшись, и смотрел на свои руки, которые сегодня подписывали отчёты, держали кружку с чужим кофе, обнимали чужую женщину. Руки садовника, поливающего чужеродное дерево в пустыне.

Он понял, что Повтор не предлагал ему выбора между счастьем и тоской. Он показывал ему две формы одной и той же гибели. И тихий, бесконечный ужас этого откровения был сильнее любого страха перед незнакомым миром.